Turtur

Старик убог и назойлив, однако не зол. И пусть неприятно признавать, знает старче этот много чего. Очень-очень много, посему частенько из него пытаются вытянуть якобы правду о том, откуда он сам родом и почему влачит существование жалкого бездомного, ежели ума ему не занимать. Охота сидеть целыми днями на портовой улице? Терпеть аромат рыбы, соли и помёта наглых чаек? Рики легонько пихает пожилого (и убогого) человека по щиколотке. После, выводя братца Дону из-за своей спины и удерживая того за плечи, молвит менее дерзко, чем по обыкновению: — Что с ним? — А что с ним? — шевелится старик, продирая ото сна свои мутноватые серо-голубые глаза. Длинный просторный рукав он закидывает на плечо, чтоб не мешал. — Мальчик как мальчик, но не простой. — Ты, верно, дурной? — Дерзкий мальчишка! На моей родине тебя бы высекли тотчас за такое, — стыдит старик с улыбкой. Рики тушуется. Вообще-то, он достаточно уважителен и честен. Кошельки не ворует и старикам с домами не строит несчастные глаза, не бросается намеренно под лошадей или под ноги путешественникам, вереща подбитой птицей или щенком, коего нечаянно пнули. — Я спрашиваю: почему Дону в горячке? От кого подцепил заразу, пока меня не было? С вами раз оставил — он заболел. Дону лезет пальцами в рот, но Рики хило бьёт его по руке — нельзя. Из-за отсутствующих зубов младший постоянно норовит пощупать дёсны, пытается «шатать» прочие молочные, а когда больно, заливается слезами. Непослушный Дону не понимает, что так раз плюнуть занести заразу в рот и потом долго мучиться. Лекари ни за что не помогают, а Рики знает о том, насколько будет после больно и неприятно. Потому как постоянно видит на улицах всякое. Подмечает. У одного мальчишки, к примеру, весь рот был в язвах. Может, охочие до тисканья потаскухи Дону чем-то заразили? Вряд ли, иначе их клиенты давно подняли бы бучу. Или та женщина подсунула чего ядовитого в булочку, имея дурной умысел? Тоже сомнительно, потому как подкармливала ничейных детей она не впервые. Дону начинает ныть — и плюхается на выложенную камнями площадь. Хнычет, ковыряет коротко обгрызенными ногтями «стыки» между камнями. Мается со скуки. Нет у него терпения: стоять смирно. — Слушал ли ты меня внимательно? — Зачем мне твои глупости слушать? Скажи, что с моим братом — и сиди себе. Старик, ни капли не оскорблённый, начинает новый рассказ. Тот, о котором не просят. Рики устало плюхается рядом с братом, поджимая ноги и затаскивая Дону в кольцо из собственных рук. Внимает этим заморским бредням лишь потому, что хотя бы после от старика получится выяснить что-то дельное.       «Иксийцы сами по себе болезные, но вопреки тому живучие и плодовитые… Временами казалось, что иксийцы весь земной смрад носили на себе: стопы их становились площе с течением лет или прямо от рождения, спины часто болели, а кожа от дурной еды быстро покрывалась красными пятнами. Странное дело: жить в одном из самых опасных мест, но страдать от мелочей, а не от ядов… К ядам они, к слову, имели необъяснимую терпимость. Город — Иксий — располагался в самом центре Зелёных болот, окруженных опасным лесом и неприступными горными массивами с северной стороны. На страже болот стояли деревья, которые могли ходить: деревья эти походили на сплетение корней, однако ж, цветущих и пышущих жизнью вопреки тому, что в земле не находились. Иксийцев Боги, как говорили, создали для поддержания мира. В отличие от прочих, они имели сердца и души больше, чем их тела. Эпирцы ещё до раскола славились суровым нравом и вспыльчивостью. Их соседи с чистой и чёрной кровью — махи, жители Равнин суда, — вообще презирали всех живущих на поверхности, считая себя выше прочих. Считали, признаюсь, не зря… Махи никогда не питали к власти большого интереса, жили по строгим внутренним правилам и держали рассудок хладным. Правда, это всё — если дело не касалось одного народа: к иксийцам они относились с особой нежностью и размножались с теми так охотно, что в подобных союзах рождалось более двух детей. Немыслимая роскошь! Родосцы на побережье занимались своими делами и не переживали ни о чём, кроме сохранности огня на маяке да преумножения богатства за счёт торговли. Они добывали пурпур из моллюсков, выращивали оливу в своих рощах и занимались торговлей по морю… Признаться, их статуи и оные постройки полны изыска. Даматрийцы как забаррикадировались у себя на полуострове, куда ни один корабль извне не мог попасть из-за буйных вод и рифов, так и жили в отдалении ото всех. Выбирались к остальным они редко — и то, когда дела не требовали отлагательств, а на совете царств было необходимо присутствовать. Всё, что было нужно для сытой жизни, они имели на своём полуострове. Единственный безопасный путь к ним пролегал через сквозной проход в горе, да только проход тот они не держали открытым. Эхалийцы после затяжной междоусобицы, что лилась более сорока лет, пытались выкарабкаться из хаоса. Как находящиеся в центре, окружённые сразу всеми, они вынуждены были в те времена не позволить «соседям» оторвать ломоть от своих земель, но и на своих землях восстановить порядок. Когда-то Эхалия в споре между эпирскими правителями приняла сторону Ыси, хотя и на словах… Это также повлияло на многое. Уникален ли по-своему каждый народ? Имеет ли свой нрав и устои? Нечего сотрясать воздух речами, коли правда лежит на поверхности. Охотнее всего иксийцы смешивались с махами и эпирцами. С махами — в особенности. Необъятные и мягкие, точно пышное тесто, их сердца тянулись к сердцам из камня. Немудрено, что оттого и дети их — махов и иксийцев, — имели характер необузданный и разный в гранях: если ненавидеть, то бесповоротно и окончательно, если любить — до конца и невзирая ни на что… Махи забирали своих жён и мужей в подземные города, прививали им свои обычаи и правила. Махи «болели» жуткой, безудержной ревностью и однолюбством. Исксиец после заключения брака никогда не возвращался домой — попросту не позволили бы. Да и сам иксиец не пошёл бы против воли своей пары. Эпирцы же своим расколом сделали худо: западные возненавидели жителей Иксия настолько, что нередки были случаи убийств или пленения. Напряжённость росла, а численность Иксия неустанно сокращалась — и с тем ничего нельзя было поделать. Если своей духовной силой и верой иксийцы удерживали в узде болота и спокойно жили в местности, где любой иной бы сгинул, то теперь вода стала прибывать и медленно уничтожала урожай, топила строения. Казалось, все понимали: конец был неминуем. Когда люди благочестивы и молятся Богам усердно, соблюдая их волю, то напасти людей минуют. Иксийцы молились усерднее прочих и тем самым помогали Богам удерживать клети, где были заперты все чудовища — весь смрад, готовый устроить хаос в мире. Давали Богам силу. Но всё закончилось — и чернь вырвалась из клетки. Жители Равнин суда никогда не верили ни в Богов, ни в людей, потому как в своих подземных городах были в безопасности, а воинами они всегда считались лучшими. Они не боялись чудовищ и не заботились ни об одном народе, кроме одного: болотного. И живут махи значительно дольше других — нередко до ста лет иль того боле. Махи предложили всем без остатка иксийцам переселиться в Равнины, не требуя ничего взамен. Равнины суда — это подземный город и название местности, где проживают махи. Туда не проникает солнечный свет, а небо «снаружи» всегда подёрнуто песочной дымкой. Вместо солнца там гигантские кристаллы и кипящие озёра с магмой, дающие тепло и свет. Махи в своё время частично подчинили чудовищ ещё до того, как чудовищ Боги заточили… Но о чудовищах поведаю позднее, мой юный друг. Иксийцы отказались от щедрого предложения, привычно полагаясь на судьбу. Они продолжали жить среди болот, магических животных и растений, которые являлись духами-хранителями тех земель. Однажды в болота забрёл юноша лет четырнадцати со старшей сестрой. Юноша и его сестра были из Эпира — восточного или западного, увы, история та умалчивала, — и соблазнились царскими сокровищами. Иксийцы имели привычку почивших правителей хоронить в гробницах, выточенных в горе. Когда юноша и сестра стали блуждать по болотам, то случайно ли, специально ли убили одного из духов, — духа безобидного. Под вечер блуждающих людей обнаружили местные, придя на крики о помощи. На полузатопленной древней площади духи требовали возмездия: око за око. Иксийцы пожалели юношу и его сестру, сказав, что не желают проливать ещё больше крови. Духи, ранее жившие в гармонии с жителями Иксия, ушли. Божественная защита окончательно пала — и Иксий перестал быть цветущим городом. После ухода духов сами люди начали медленно… угасать. Словно вся жизнь стала им в тягость, а души их медленно пожирала тоска. Молвили страшное: что матери от горя топили собственных детей, потому что полагали, что так было бы милосерднее; семьи уходили дальше в гнилые болота и обрывали все связи с внешним миром; многие иксийцы расселились, смешавшись окончательно с другими народами. Кого-то успели «забрать» махи. Иксий пал около двадцати лет назад. И если иксийцы имели свойство прощать, то махи не прощали обид никогда. Падение Иксия для них было сродни личной беде… Именно махи выпустили первых чудовищ на Эпирские пограничные города. Проживали там дети, старики или ещё кто — Равнины суда устроили свой суд, не заботясь ни о чём. Здешние зачастую изумляются: отчего нельзя объединиться против чудовищ? Зачем народы воют друг с другом? Ответ всегда находится на кроме воды, а не на дне: «Наперво надо искать чудовищ в себе». Рики невольно прижимает Дону покрепче. Разве старик не назвал ту жестокую женщину одной из потомков болотных людей? Пущай так. Однако топить ребёнка с горя — не милосердие, а безумие во плоти. Старик, верно, что-то путает. Мешать сказку и быль — значит, пребывать не в ладах с головою. С чего бы иксийской богато одетой женщине бежать за море? Зачем? Чтобы на чужбине сгубить дитя? — Ребёнок в твоих объятиях — наполовину иксиец, заверяю тебя. И коли он оказался здесь с той женщиной, — как назло припоминает губительницу старик, — мальчик он отнюдь не простой. За морем после того, как пал Иксий, много голов полегло… Много правителей сменилось… Рики демонстративно сплёвывает (так делают взрослые, когда ушей их касается вздор). Тем не менее, уходить не спешит. Странный старче всё-таки. Сам строго-настрого запретил упоминать о причине появления Дону в портовом городе. Дал строгий наказ: Рики никому не стоило рассказывать о рыжеволосой молодой женщине в необычном для местных дев платье из лоскутов ткани разной длины. И что? Старче опускает подбородок низко-низко, а потом вдруг подаётся навстречу и пугающе распахивает по-рыбьи мутные глаза. От неожиданности Рики ревностно прижимает Дону к себе; охраняет до последнего. — Где отец мальчика, коего ты не даёшь лишний раз касаться? Отчего сбежала далече от дома та несчастная дева? Кто позволил? — спрашивает старик хрипло, замечая, что Рики практически отползает от него с живой ношей. — Не пыталась ли она братца твоего уберечь от беды? Мутные глаза безумны, но взирают… по-умному. Сомнения на секунду-другую одолевают Рики, а голос старика в голове повторяется точно эхо в прибрежной пещере. Но дурное мнение Рики сбрасывает с себя, как надоедливый песок. Несчастная? Пыталась уберечь? — Проку разговаривать с тобой — никакого, — бросает старший мальчик напоследок и берёт ребёнка на руки. Тонкие конечности Дону обвивают его тело, как плющ. — Ничего с ним не сделается! Дослушай, мальчишка! — Лекарю лучше знать, дурной! — огрызается через плечо Рики и упрямо шагает подальше от портовой улицы. Понапрасну время потрачено.

***

Дону заболевает сильно. Сперва начинает дохать, а позднее покрывается липким слоем пота даже в тени и становится совсем вялым. Одна из портовых шлюх из сострадания отдаёт им своё теплое платье — плотное, немного колючее. Рики закутывает брата в это платье, прежде чем уложить у подножия статуи морского Бога. В подобных местах нередко отдыхают такие же обездоленные, как они, или просто уставшие от жары люди. Оставлять Дону у прохладного фонтана и под брызгами воды, может, не лучшая затея: Рики не уверен, что холодная вода поможет сбить жар, который не отступает с неделю. На лекаря монет не хватает. В травах Рики разбирается плохо, зная лишь о растении, что убирает ожоги и помогает остановить кровь из ранки. Признаться, со своим хорошим здоровьем он легко справлялся с простудой. Но это чувство, когда ничего не можешь поделать, бьёт так крепко и обидно, что… Одним вечером Рики замечает, как по щекам его текут слёзы. Над головой раскинуто изумительное звёздное небо, дует тёплый ветерок. Городские стражи проходят мимо бодрым шагом и не бросают подозрительные взгляды на бодрствующего мальчишку, кто сидит у фонтана и обнимает себя за колени, разводя соль. Ночь слишком хороша, чтобы расстраиваться; горевать. Но Дону спит беспокойно. Беспокойно и на душе Рики.

***

Постепенно он свыкается с нехорошей мыслью: «Дону нуждается в постоянной заботе. В неустанном внимании». Мысль та не обременительна сама по себе, потому что добывать еду на двоих и чаще обычного возвращаться на портовую улицу или к статуе, где остаётся Дону, не сложно. Рики готов ко всему, ибо оставить брата не посмеет никогда. Но бремя — то, что Дону борется с недугами на улицах. А ведь вместо знойного лета наступит зима — и не станет щадить никого. Ещё и второй день подряд местный рыбак — Ояи, — овдовевший недавно, продолжает нести околесицу и волновать народ. По сравнению с ним и старик не видится первым выдумщиком Ассеры. — …Они появились как будто из песка! Полупрозрачные, облачённые в одежды утопленников — тех, коих выбросило на берег около двух десятков лет назад и чьи сгнившие останки обнаружили… — Рики не вслушивается в торопливую речь Ояи, однако невольно обрывки тех бредней улавливает. — Я бросил сети возле пещеры! Клянусь, это были призраки не упокоенных моряков! Если внимать его речам, выходит, зараза с чудовищами и прочими тварями выбралась и за моря? В их-то мирный залив? Сегодня на берег сходит много людей. Смуглые рыбаки выкатывают бочки, а наполненные рыбой сети пахнут так, что аромат пробирает до самых костей. Гул голосов нарастает: помимо прочего съестного привезены огромные сундуки с различными тканями, посудой. Плотные торгаши, прибывшие из-за моря, и сами сверкают похлеще местных богатеев. Нередко торговцев сопровождают воины. Рики любит подмечать детали в облачении воинов настоящих и наёмников, кто сами себя с воинами ставят в ряд. Любит воображать себя в лёгких доспехах и с отличным мечом на боку, чтобы иметь возможность в любую минуту защититься от врагов. Защитить Дону. Если братец будет из тех мальчиков, коих охотно берут в супруги вместо дев; из тех, которые могут вынашивать детей, то его надо будет ограждать от похотливых скотов. Рики приглядел кусок железа (вероятно, это был осколок странного меча с обломанным лезвием) и медленно натачивал тот о камни. Труд долгий и тяжёлый, но стоящий — чем ранить, если не собственной Иглой? Внимание привлекает сошедший с заморского корабля высокий мужчина в необычно закрытой одежде оливкового оттенка с белыми «частями». Мужчина не бледный, как какой-нибудь аристократ, но и не загорелый. Он облачён в длинное платье, достигающее ему до середины щиколотки и хорошо сидящее по фигуре, а поверх платья у него накидка как раз цвета незрелой оливы. Вместо сандалий — сапоги из кожи, рукава платья же от локтей становятся шире и косым срезом висят так, что при расслабленном положении кистей внутренняя часть ладони скрыта. Но больше волнует кулон на его широком поясе. Рики беззастенчиво глядит на такую знакомую вещицу и предаётся сожалениям по поводу потери своего кулона, отчего не сразу подмечает ответный интерес. Незнакомец вопрошает вкрадчиво: — Что такое, мальчик? И Рики поднимает голову. Мужчина с прямыми волосами, спадающими сияющей на солнце волной, взирает на него… необъяснимо. Острота челюсти, соколиный взгляд и спорный оттенок очей: либо светлые древесно-зелёные, либо золотистые — так и не разобрать! Однако губы его не искажены в презрительной усмешке, а взор ясный и направлен на Рики. — Вам нужно это? — Рики указывает на камень. Он не наглый бездомный ребёнок, кто дерзок настолько, что занимается попрошайничеством, унижается и льёт фальшивые слёзы, дабы своего добиться из-за жалости. Лучше уж быть полезным! И в любой иной день он бы и не спросил такое ни за что. Только поинтересовался бы из корысти: не искал ли путешественник ночлег и вкусный ужин? Но почему-то сегодня смелость в Рики плещется нешуточная. Морскими волнами. Впрочем, причина в камешке на поясном кулоне — разве тот не дешёвка? Незнакомец не должен воспылать гневом, если оценить его одеяния и серьгу, золотистым вьюнком опоясывающую ушной хрящ. — Вероятно, — вкрадчиво произносит чужак, — я мог бы отдать тебе эту безделушку, если бы ты оказал мне одну услугу. Всего ничего. Ах, вот оно! Рики делает шаг назад, настороженно всматриваясь в лицо незнакомца и готовясь при надобности нестись прочь: — Я не буду лизать ваш член. Не только дев и приятных на вид юношей склоняют ко всякой мерзости. Портовые шлюхи нередко просят бродячих детей держаться подальше от их клиентов, ибо, бывает, что охочие до продажных женских тел желают и иного развлечения. Родители запрещают своим отпрыскам шнырять средь толпы близ кораблей, давая добро на беготню внутри Ассеры. Тот пропавший юноша-омега, отбитый неравнодушными прохожими, всё же едва не стал жертвой мерзости. Или стал, но позднее. Он — как яркое напоминание, почему стоит быть внимательнее и осторожнее. Почему стоит готовиться лет через десять защищать Дону и поступать… не так правильно, как учат далёкие от жестокости люди. Выражение лица мужчины сменяется: от маски стойкой непоколебимости не остаётся ни следа. Незнакомец сам отшатывается и делает жест рукой, словно пытается перебороть отвращение после услышанного. За длинным висячим рукавом видны исключительно его глаза, но и по ним читается непринятие. Или того хуже. — Прости, — наконец, этот человек возвращает себе былой облик и прочищает горло. — У меня нет намерений подобного рода. Я жаждал выяснить: отчего ты захотел эту дешёвку? Что тебя привлекло? — Когда-то у меня был похожий в виде кулона на шее. Но я потерял его в море. Мужчина молча снимает с пояса подвешенный на плотный кожаный шнурок камешек и удерживает тот в воздухе. Не протягивает. Не предлагает. Зато спрашивает тише, когда гнёт спину и тем самым сокращает разницу в росте: — Утверждаешь, что твой кулон был с этим же камнем? Ничего не путаешь? — Да, — нетерпеливо выпаливает Рики. — Так вы отдадите? — Если ответишь на несколько вопросов, без сомнений, я с удовольствием. Обманщик! — Вы солгали. — В моих словах не было ни капли лжи: я отсрочил нашу сделку. В качестве извинения и перед тем, как отдать камень, я накормлю тебя очень сытно и вкусно. Мне будет интересно послушать твои истории, мой юный друг. Послушать истории Рики? Предложение вкусно и сытно поесть без оплаты? «Юный друг»? Раз так, не принимать столь щедрое предложение глупо ровно настолько, насколько глупо соглашаться тотчас и верить в подачки судьбы. Мужчина странный, пусть не отталкивающий. Рики не теряет хватку из-за своих же мыслей о хорошо приготовленной горячей еде, не покупается на сладость речей и плотный кошель господина в богатых одеждах. Он сухо кивает и уводит незнакомца, сошедшего с заморского корабля, по направлению к закусочной, куда обычно провожает изголодавшихся путешественников. Хозяин закусочной за «помощь» собирает недоеденное со стола (если объедки имеются) и отдаёт по доброте душевной. Рики часто оборачивается, проверяя: идёт господин за ним в одиночку или с кем-то? Хозяин лавки удивляется, когда путешественник вынимает из кошелька три серебряные монеты, словно те — жалкие гроши, — и заявляет с порога: — Подайте мне и моему проводнику две порции вашего лучшего горячего и что-нибудь, чем удастся утолить жажду. Свободный стол напротив большого круглого окна они занимают так, что усаживаются друг напротив друга. Дымящиеся пшеничные лепёшки хозяин ставит в центр стола, как положено: дополнительное угощение щедрому посетителю, ибо три серебряника — чересчур для похлёбки. Рики не стыдится того, что откладывает две из четырёх лепёшек себе. Быстро, цепко кладёт рядом. Незнакомец с серьгой на сие действо не молвит ничего, однако хмурится. Ну и полно — сытому человеку никогда голодного не понять. — Тебе известно, что это за камень? — мужчина протягивает кулон и вкладывает тот в протянутую ладонь Рики. — Нет, мне всё равно. От обилия историй пухнут мозги. Надо бы накормить Дону, а уж после обтереть с него пот тряпочкой, раз искупать младшего не получится. Рики испытывает тревогу, когда пребывает вдали от братца. — Напрасно, потому как на моей родине это не безделушка, а тессера, — незнакомец подаётся вперёд — очи его, невзирая на очевидное различие по цвету, на мгновение напоминают глаза старика. По знанию; и словно по безумию. — Тессера — символ принадлежности или приближённости к благородной семье. И если бы ты не был лицом списан с моей канувшей в Лету названной сестры, мне пришлось бы попытаться сломать тебе руку, чтобы убедиться в своей правоте.       «Эпирцы очень живучие, крепкие. Их кости почти так же крепки, как железо. Жители равнин суда сравнивают эпирцев с животными, ибо заживают раны на тех, как на псинах».