Broom in the closet, heart in the pocket

      Джисон уже выплакал, казалось, всё, что мог. Его дыхание стало тихим и неровным. Он лежал, уткнувшись лицом в подушку, завернувшись в одеяло, будто в панцирь, превращаясь в маленький комочек отчаяния. С каждой новой секундой он словно уменьшался, таял, едва заметный среди складок постели.       Хёнджин сидел рядом. Он не трогал его за плечо, не пытался заставить подняться, не задавал вопросов. Просто был. В тишине слышалось, как в груди Джисона всхлипы рвутся наружу, как ткань наволочки темнеет от слёз и слюны. Пусть так. Пусть вылезает всё то, что душило изнутри.       Дверь тихо скрипнула. В комнату заглянул отец Хёнджина. На нём всё ещё висел рабочий пиджак, галстук ослаблен, плечи тяжёлые от усталости. Но голос был мягким, как всегда: — Я дома.       Хёнджин поднялся навстречу. В его движениях мелькнула поспешность, будто он боялся, что отец сейчас всё увидит и начнёт расспрашивать. Почти сразу он перехватил инициативу: — Папа… Джисон останется у нас до конца каникул.       Мансу окинул комнату взглядом, задержавшись на свёрнутом в одеяло мальчике. Приподнял бровь: — Не слишком ли много трое человек для одной комнаты?       Хёнджин привычно дёрнул уголком губ, и в этом жесте слышался его способ справляться с миром: — Да мы справимся. Я ж не первый год выживаю с ними.       Мистер Хван вздохнул, чуть покачал головой, но уголки его глаз мягко потеплели. Улыбнувшись, он вышел, оставив за собой тёплую тишину. — …Почему трое? — донёсся сдавленный голос из-под одеяла. Джисон всё ещё не поднимал головы.       Хёнджин замер. На секунду стыд сжал его. Он почесал затылок, выдохнул: — Я… как только приехал домой, сразу написал Феликсу. Пригласил его к нам на каникулы. Он сказал, что приедет после рождественской ночи.       Ответом было молчание. Джисон только сильнее натянул одеяло на голову.       И тут по дому разнёсся звонок, будто в подтверждение слов Хвана. Гулкий, резкий, но почему-то радостный. Мама Хёнджина, всё ещё в фартуке, торопливо пошла открывать. В прихожей запахло холодным воздухом с улицы.       На пороге стоял Феликс. Чуть запыхавшийся от дороги, щёки розовые от мороза, но глаза сияли — он будто светился весь. В руках — маленькая сумка. — Феликс! — Хёнджин с радостью обнял его, прижав к себе. В этом объятии чувствовалась такая благодарность, что Феликс мгновенно всё понял, ещё не слыша объяснений. — Поговори с мамой, — коротко бросил Хёнджин отцу и повёл друга в свою комнату.       Джисон, услышав знакомые шаги, даже не повернулся. Его плечи дрожали, он был совсем раскисший, слабый, будто маленький ребёнок, который слишком устал от всего.       Хёнджин коротко, почти шёпотом, объяснил Феликсу, что случилось. Слова резали воздух, как нож. Тот слушал молча, и в его глазах постепенно загоралась решимость.       Он сразу сел рядом. Его ладонь легла поверх Хёнджиновой, уверенная, теплая. Другой рукой он осторожно провёл по спине Джисона — медленно, успокаивающе. — Я здесь, — сказал он тихо. — Мы рядом.       Тишину вдруг нарушил сухой стук. В окно постучала сова. Чёрное крыло заскрежетало по стеклу, и белый конверт упал прямо на колени Феликса.       Хёнджин нахмурился: — Как только узнал о ситуации, я написал Минхо. Пару часов назад.       Феликс быстро разорвал печать. Внутри — всего одна строчка:       «Скоро буду. Оставь окно открытым.» — Что?.. — начал было Хёнджин, но не успел договорить.       По комнате будто прошёл ветер — лёгкий, холодный, но плотный. Окно едва заметно дрогнуло. Нечто невидимое влезло внутрь: шорох воздуха, скрип половиц. И вдруг, прямо посреди комнаты, чары разновождения спали.       Перед ними стоял Минхо. Сосредоточенный, строгий, но в глазах — уверенность, от которой стало чуть теплее.       Джисон вздрогнул, потом рывком поднялся. Он бросился в его объятия, захлебнувшись новым потоком рыданий, будто внутри открылась ещё одна, глубже спрятанная трещина. Минхо прижал его крепко, ладонью проводя по спине, укачивая, как ребёнка. — Тсс… — только и сказал он, тихо перебивая всхлипы. — Всё. Я здесь. Ты едешь со мной в Хогвартс. Там ты будешь в безопасности. Каникулы проведёшь со мной.       Феликс поднял глаза. Голос его дрогнул, когда он прошептал: — Минхо… позаботься о нём. Пожалуйста.       Ли кивнул. Коротко. Твёрдо. Он поднял чемодан Джисона, не задавая лишних вопросов, и взял его за руку. — Держись.       И прежде чем кто-то успел что-то сказать, комната дрогнула от тихого хлопка трансгрессии.       Феликс и Хёнджин остались сидеть в оглушительной тишине. Они смотрели на пустое место, где ещё миг назад стояли двое.       Феликс тихо выдохнул, словно боялся спугнуть собственные мысли: — Надеюсь, с нами такого никогда не случится. Такого врагу не пожелаешь.       Хёнджин обернулся к нему, в его голосе не было колебаний: — Не случится. Мы вместе.       Он протянул руку. Ли вложил свою — тёплую, дрожащую. И в этот миг тишина перестала быть страшной.       Они вышли на кухню. Там уже ждали родители Хёнджина — мама всё ещё в фартуке, отец в снятом пиджаке. Их улыбки были мягкими и простыми, без лишних слов. В глазах не было ни осуждения, ни вопросов — только принятие и забота. Как будто они тоже понимали: сейчас ребятам не нужны объяснения, нужны только семья и тепло. ***       Они приземлились на узкой улочке Хогсмида. Камни мостовой заскрипели под каблуками Минхо, и он всё ещё сжимал в одной руке чемодан, а в другой — пальцы Джисона.       Мальчишка же не выдержал: колени подломились, и он упал на холодный камень, жадно хватая воздух. Казалось, будто его только что протолкнули сквозь слишком тесную трубу, растянули до предела, разобрали по атомам и снова собрали. В груди давило и от этих кошмарных ощущений, и от сдавленных рыданий, всё ещё рвущихся наружу.       Минхо не позволил ему долго оставаться на земле — рывком поднял на ноги, прижимая к себе буквально на секунду. Доля мгновения поддержки — и он снова был собранным, спокойным. — Пошли, — уверенно сказал он.       Они дошли до ярко светившегося витринами «Сладкого королевства». Перед входом Минхо отпустил его руку, только коротко кивнул продавцу. Тот, будто зная, что спорить бессмысленно, молча отвёл взгляд. Минхо шагнул в тёмный погреб, Джисон, тяжело шаркая ногами, последовал за ним. — Этот ход принёс мне немало привилегий, когда я учился, — бросил Минхо негромко, откидывая крышку небольшого люка.       Он ловко пролез внутрь, потом обернулся, дожидаясь, пока Джисон тоже протиснется в узкий лаз. Каменные коридоры встретили сыростью и эхо шагов. Дорога то вела вверх, то резко опускалась вниз. Минхо снова сжал ладонь Джисона, и тот шёл, размазывая слёзы по лицу, не отрывая взгляда от земли.       Минут через пятнадцать они выбрались на крутой подъём и остановились перед массивной статуей трёхглазой горгульи. Камень послушно подался в сторону, открывая проход.       Ещё пара поворотов — и вот они в покоях Минхо. Как только дверь закрылась, тишина обрушилась сразу. Минхо шагнул ближе и крепко прижал Джисона к себе. Его дыхание утонуло в спутанных волосах мальчишки, тот же уже не плакал — из него вырывалось нечто сухое, невидимое и всё же раздирающее сильнее любых слёз.       Минуты тянулись, пока дыхание Джисона постепенно не стало ровнее. Тогда Минхо осторожно усадил его на кровать, сам устроился напротив. — Я… — начал он тихо, будто боясь спугнуть хрупкое равновесие. — Когда-то тоже лишился семьи. И именно поэтому… от безысходности… я рассказал тебе тогда, Джисон. О том, как потерял их.       Хан смотрел вниз, взгляд уткнулся в смятое покрывало. Минхо продолжил: — Мне очень жаль, что ты столкнулся с этим так рано. Но именно я могу понять, что ты сейчас чувствуешь.       Он придвинулся ближе и обнял его. Долгое молчание повисло между ними, только дыхание и стук сердец. — Хочешь рассказать мне что-нибудь? — осторожно спросил Минхо.       Джисон лишь крепче сжал его в ответ, пряча лицо в его плечо. Никаких слов — только тёплая, отчаянная хватка.       Так он и уснул спустя пару минут, прямо в одежде, бессильно, будто тело больше не могло ни плакать, ни думать, ни сопротивляться. Минхо осторожно уложил его, снял верхнюю одежду и обувь, потом тоже разделся до рубашки и лёг рядом. Он обнял мальчишку, прижимая к себе, и впервые за долгое время ощутил простую истину: теперь у них остался только друг у друга. Остальные — лишь друзья Джисона, но этот груз, эта тишина, эта боль — теперь их общая. ***       Джисон проснулся уже без вчерашнего безумного надрыва. Тело было будто пустым, мысли — вязкими, но слёз больше не осталось. Он чувствовал себя спокойнее, и от этого — ещё разбитее, словно внутри образовалась огромная пустая рана, зияющая и холодная.       Он медленно оглядел комнату. Минхо рядом не оказалось. Только аккуратно сложенные вещи, тихая полутьма и ощущение, что всё здесь чужое и слишком большое. Джисон хотел снова провалиться в сон, но не смог — только лежал неподвижно, слушая собственное дыхание.       Через несколько минут дверь мягко отворилась. Минхо вошёл, держа на подносе что-то с завтрака — хлеб, немного фруктов, чай. Он поставил всё на тумбочку, ни слова не говоря. Просто сел неподалёку, позволяя Джисону самому решать, нужен ли ему разговор.       Джисон сел, отломил кусочек хлеба, машинально прожевал. Он ел быстро, но без аппетита — только потому, что нужно. Потом снова лёг, уставившись в потолок, будто хотел разглядеть там смысл жизни.       Минхо пересел за стол. Разложил пергаменты, чернила, склонился над графиками и планами уроков на следующий семестр. Перо тихо шуршало, а за спиной у него всё ещё тянулась тишина, наполненная дыханием Джисона.       Прошёл час, может два. Минхо был так погружён в заметки, что, когда услышал тихий голос за спиной, чуть не вздрогнул. — Я очень люблю отца… — едва слышно сказал Джисон.       Перо замерло. Минхо встал почти сразу, подошёл и сел рядом на кровать. Его взгляд был внимательным, мягким. Он ждал продолжения, но Джисон молчал, глаза его снова были устремлены в простыню.       Минхо молчал с ним, просто был рядом. Ждал, но слов так и не последовало. Тогда он тихо сказал: — Насколько бы больно ни было… нужно смириться. Нужно принять.       Джисон зажмурился, и из глаз снова потекли слёзы. Сухое спокойствие утра разбилось, уступив место тому, что всё ещё горело внутри. Он сел, взглянул на Минхо и прошептал почти неслышно: — Поцелуй меня.       Минхо не дрогнул. Он только сжал его пальцы, наклонился ближе и коснулся губ. Поцелуй был мягким, осторожным, полным тепла. Но Джисон не прекращал плакать, и солёные капли скатывались по его щекам, попадали на их губы. Минхо чувствовал их вкус, но не имел права отстраниться — только прижал мальчишку ближе, позволяя ему вылить боль в этой близости.       Когда он отстранился, Джисон уткнулся лицом в его плечо, шепча: — Я люблю тебя. Я не знаю… что мне делать. Я выпускаюсь в этом году, и… у меня нет семьи. Нет дома. Совсем ничего.       Минхо крепко обнял его. — У тебя есть я, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я могу стать твоей семьёй. Мы оба сможем обрести её вновь.       И в этот момент тишина перестала казаться пустой. Она стала похожа на обещание. ***       Платформа шумела и дымилась, как всегда в начале нового семестра. Красный поезд протягивался длинной линией, студенты прощались с родными, кто-то торопился занять лучшие места. Феликс и Хёнджин стояли рядом, оба молчаливые, каждый в своих мыслях. — Эй, — подошёл Чонин, на лице у него сияла улыбка. Рядом с ним стояла Хана, смущённо сжимая ремешок сумки. — Вы не против, если она поедет с нами? — Конечно, нет, — поспешил ответить Хёнджин. Феликс только кивнул.       Они втроём поднялись в вагон, нашли свободное купе. Хана устроилась возле окна, Чонин плюхнулся напротив и, едва поезд тронулся, заговорил: — Я же ездил во Францию! — его глаза загорелись. — Побывал в Шармбатоне. Там… у меня появился друг. Он пригласил, показал всё. Это так красиво, вы бы видели! Замок весь светится изнутри, и залы такие…       Он оживлённо размахивал руками, но чем дальше говорил, тем заметнее становилось, что Феликс и Хёнджин не поддерживают его восторга. Они сидели с одинаково каменными лицами. — Ребята? — настороженно спросил Чонин. — Что-то случилось?       Феликс переглянулся с Хваном. Тот тяжело вздохнул и коротко пересказал то, что произошло с Джисоном за каникулы. Как его выгнал отец из дома, как он рухнул, как Минхо забрал его с собой.       Хана тихо прикрыла рот ладонью, а Чонин нахмурился. — Боже… — прошептала Хана. — Бедный Джисон… — Надеюсь, он справится, — глухо сказал Чонин, сжав кулаки.       Остаток дороги прошёл сдержанно. Иногда кто-то пытался вернуться к разговорам — про предметы, про предстоящие экзамены, но мысли всё равно возвращались к другу.       К вечеру они добрались до замка. Сначала в каретах, которые привычно катились по зимней дороге; потом длинными коридорами Хогвартса, наполненными шумом и светом. Казалось, стены замка вздохнули, принимая их обратно в свои объятия.       Чонин, отстав от Феликса и Хёнджина , быстро распрощался с Ханой, что направилась к своей башне. Поднимаясь по лестницам, они обсуждали расписание, строили догадки насчёт новых заданий. Снег с обуви быстро растаял на каменных плитах. Коридоры постепенно пустели, пока наконец они не оказались перед дверями своей спальни.       Когда дверь распахнулась, внутри уже сидел Джисон. Он выглядел удивительно собранным: в глазах всё ещё темнела усталость, но плечи были прямее, дыхание ровнее. Встречать их он не поднялся, но приветливо кивнул.       Никто не стал задавать лишних вопросов. Они заговорили о дороге, о каникулах, о предстоящих уроках. Иногда Джисон вставлял короткие реплики, пару раз даже позволил себе грубоватую шутку, отчего Феликс удивлённо фыркнул. Но за каждой улыбкой всё равно пряталась пустота, заметная лишь тем, кто знал его ближе всех.       Так они сидели ещё долго, пока ночь не укутала замок. Огонь в камине догорал, за окнами шумел ветер. Один за другим они улеглись спать.       Джисон, дождавшись тишины, медленно поднялся. Босыми шагами он прокрался по коридорам, зная дорогу. Его сердце било гулко и тихо одновременно, когда он остановился перед дверью Минхо. И, осторожно приоткрыв её, скользнул внутрь.