Broom in the closet, heart in the pocket

      Утро медленно ползло в спальню, пробираясь сквозь лёгкие занавески, рассыпая на полу мягкий свет. Хёнджин и Феликс всё ещё лежали под одним одеялом, едва касаясь друг друга, будто боясь нарушить хрупкий покой. Их тела были согреты не только тканью, но и тишиной, наполненной последними отблесками ночи.       Разбросанная одежда по полу говорила сама за себя — горячие моменты и лёгкая небрежность, которая бывает только после долгой близости. Тишина нарушалась только негромким дыханием, которое плавно успокаивалось.       Внезапно дверь слегка приоткрылась, и Джисон, с небрежной усталостью в глазах, тихо переступил порог. Он едва сумел не разбудить соседей и завалился на свободную кровать, даже не снимая обуви. Почувствовав мягкость матраса, сразу же закрыл глаза и погрузился в сон — будто тело требовало отдохнуть после таких бурных эмоций.       Луч солнца уже ложился полосой на пол, когда в спальню тихо вошёл Чонин, лёгкая улыбка играла на губах. Одежда выглядела так же элегантно, в движениях сквозила какая-то грация — будто утро было его союзником.       Феликс, услышав скрип двери, медленно открыл глаза, а рядом проснулся и Хёнджин, потягиваясь под одеялом. Обнажённые и счастливые, они обменялись взглядом и устремили его к вошедшему. — Проснулись, — спокойно произнёс Чонин, осматривая комнату, — вижу, ночь выдалась жаркой. Или я ошибаюсь?       Джисон открыл глаза, потянулся и, встретив взгляд Чонина, улыбнулся с лёгким вызовом: — По тебе сразу видно, что не просто так ты впрянулся под утро, — бросил он и игриво перевёл взгляд на Хвана И Феликса.       Хёнджин фыркнул, откидывая с лица прядь растрёпанных волос: — Ты бы лучше на себя посмотрел, похоже, у тебя тоже было что-то интересное.       Джисон ухмыльнулся, встав и направляясь к чемодану. Он начал быстро собирать вещи, бросая в сумку самое необходимое. — А ты, Чонин, — с улыбкой спросил он, — планируешь терпеть до свадьбы?       Чонин не моргнув кивнул, собирая вещи с не меньшей уверенностью: — Хана ещё несовершеннолетняя, и вообще, мы всего месяц вместе. Мне кажется, рано. Да и... вы парни, вам легко.       Хан неожиданно громко и искренне рассмеялся. — Ты что, не слышал про контрацептивные заклинания? Или хотя бы презервативы?       Ян хотел возразить, но его перебил Феликс, тихо и серьёзно: — У всех свои правила и своё время.       В ответ на молчание, окружившее комнату, они быстро допаковывали чемоданы, натягивали шарфы почти до подбородка и выходили в прохладу утра.       Отстав от компании, Джисон зашёл к Минхо в комнату. Они встретились в полумраке, и его руки нежно обвили талию Минхо. Поцелуй начался мягко — губы осторожно касались друг друга, словно проверяя, не нарушат ли хрупкий момент.       Минхо отвечал с тихой страстью, руки Джисона скользнули под рубашку, исследуя кожу, оставляя лёгкое тепло. Их дыхание смешалось, а сердца забились в унисон.       Но тут Минхо отстранился, шёпотом предупреждая: — Джисон, ты опоздаешь на поезд.       Тот взглянул в глаза, нежно коснулся щеки мужчины и подарил ещё один долгий, ласковый поцелуй — прощание, наполненное обещаниями. Оба медленно отпустили друг друга, но не могли сразу разорвать взгляд.       На платформе компания уже собралась в привычном купе. Чонин устроился с книгой и спокойно сообщил: — Родители решили поехать во Францию.       Феликс, улыбаясь, шутливо отметил: — Моя главная задача — выжить после обнимашек младшей сестры. — А вот я собираюсь валяться всё это время дома. — Хёнджин откинул волосы назад.       Джисон, кивая, поддержал: — Да я тоже, нахуй надо на каникулах что-то ещё делать.       Разговоры плавно текли, переходя от планов к воспоминаниям, весёлым историям и тихим мечтам.       Когда поезд приблизился к месту назначения, Хёнджин, глядя на уставшее лицо Феликса, осторожно пересадил его к себе на колени. Его руки мягко обвили его талию, и губы нашли губы в нежном, долгом поцелуе.       Этот поцелуй был наполнен теплом, словно сказал — не отпускай меня. Они теряли счёт времени, руки легко скользили по телу, а дыхание становилось всё глубже.       Чонин, уткнувшись в книгу, тихо фыркнул, стараясь не смотреть на них, а Джисон улыбнулся, не скрывая лёгкой зависти.       Когда они наконец отстранились, обнялись крепко и долго — не желая отпускать друг друга даже на мгновение.       Выйдя на платформу, они разошлись, кто куда, но Хёнджин и Феликс ещё долго стояли обнявшись, не в силах разлучиться.       Они снова и снова встречались прощальными поцелуями, игнорируя взгляды прохожих — для них в этот момент не существовало ничего кроме друг друга. Оба никак не могли отпустить друг друга, не могли допустить мысли о разлуке даже на неделю.       Из-за колонны наблюдал Хван Мансу, заговорщически улыбаясь.       Когда Хёнджин всё же отлипнул от Феликса, прошептав что-то нежное, он схватил чемодан, стараясь не передумать и не наброситься на парня снова. Мансу вышел из-за колонны, глядя в сторону, будто ничего не видел. Хван тут же направился к отцу, тепло улыбнувшись напоследок Феликсу. — Вот это любовь. Всё как у взрослых. — поддразнил сына Мансу, толкая его в плечо.       Смущённый, но счастливый, Хёнджин только улыбнулся в ответ. — Всё будет хорошо, — спокойно сказал отец, — живите так, как хотите. А теперь рассказывай что ты успел натворить со своей стаей! — Хван Мансу почти подпрыгнул на месте. В глазах блестнул огонёк, такой, который свойственен только их роду.       Хёнджин хохотнул, по дороге пускаясь в долгий рассказ о Скрежике, драке, отработках и всём том, чего маме точно не следует знать.       Они пересекли разделительный барьер, ловя взглядом встречающую их мать семейства. Она тепло улыбнулась сыну, обнимая его на пару секунд, после чего все они направились к старенькой машине, на которую Мансу всегда фыркал, что она, видите ли, даже не умеет трансгрессировать. ***       Тонкие занавески мягко колыхались от лёгкого движения воздуха. За окном был утренний Париж, ещё полусонный, но уже дышавший ароматами свежего хлеба из ближайшей булочной. Чонин медленно открыл глаза, чувствуя непривычную мягкость огромной отельной постели. Несколько секунд он просто лежал, прислушиваясь к приглушённым звукам улицы, а потом встал, накинул халат и вышел на балкон.       Холодный зимний воздух ударил в лицо, наполняя лёгкие свежестью. С балкона открывался вид на крыши, кое-где припорошенные утренним инеем, и на первые солнечные лучи, скользящие по фасадам.       Он вдохнул глубже и услышал тихие шаги за спиной. — Доброе утро, сынок, — тихо сказала мама, обнимая его со спины и прижимая подбородок к его плечу. Её руки были тёплыми, домашними, несмотря на холодный воздух.       Отец подошёл чуть позже, улыбаясь. Мама протянула небольшой свёрток, завёрнутый в плотную бумагу с золотым узором. — Нашли для тебя кое-что, — сказала она.       Чонин развернул бумагу и застыл. Это была та самая книга, о которой он мечтал больше года. Её невозможно было достать — редкое издание, которое казалось потерянным. Обложка была чуть потёртой, но именно такой, как он себе представлял. «Записки Элдерна Вальтерна. Опыты, жизнь и записи величайшего алхимика XV века.»       Он не сдержался — бросился к родителям, крепко обняв их. — Вы серьёзно?.. Как?.. Спасибо! — слова сорвались с лёгким смехом, смешанным с искренним восторгом.       Отец, отстранившись, усмехнулся и приподнял бровь: — Ну… а теперь ты расскажешь нам поподробнее о своей когтевранке, о которой писал?       Чонин замер на секунду, а угоки его губ потянулись в полуулыбке. Сцена оборвалась на его лёгком смущённом вздохе. ***       Мягкое тепло окутывало его ещё до того, как он проснулся. Где-то рядом билось тихое сердечко, чьё-то дыхание щекотало ему шею. Полусонный, Феликс подумал, что это был Хёнджин, и, не открывая глаз, прижался плотнее.       Но что-то было не так — тело меньше, руки короче. Он поморщился и медленно открыл глаза… и встретился взглядом с сияющими глазами младшей сестры, которая уже подпрыгивала от радости. — С РОЖДЕСТВОМ, ЛИКС!!! — заорала она так, что он почти подпрыгнул на месте. — Ты что здесь делаешь?.. — сонно пробурчал он.       Она снова обняла его и, не давая времени прийти в себя, начала тянуть его за руку к стопке подарков у кровати. Феликс вздохнул, сел на кровати и потянулся к одному из свёртков, лежавших у изголовья. Это был первый подарок, который он решил открыть сегодня. На бирке аккуратным почерком было написано: «От Хёнджина».       Он осторожно развернул упаковку… и в руках оказался маленький, но безумно милый брелок в форме лисички — точно такой, о котором он однажды говорил вскользь, думая, что никто не запомнил. Лисичка была мягкой, с крошечным шарфом и забавным выражением мордочки.       Феликс замер, потом невольно улыбнулся и прижал подарок к груди, словно обнимая его. — Спасибо, Хёнджин… — прошептал он так тихо, что сестра не услышала. ***       Комната была погружена в полумрак, но свет зимнего утра уже пробивался сквозь щели в шторах. Хёнджин спал, крепко обняв большое одеяло, будто пытаясь заменить им кого-то. Оно не отвечало взаимностью, не согревало так, как нужно, и он вздохнул, открывая глаза.       На прикроватной тумбочке лежал яркий конверт с надписью: «От папы». Он сел, лениво развернул его… и тут же рассмеялся в голос. Внутри оказалась футболка с надписью «Мастер драмы» и карикатурным рисунком парня с театральной маской. — Ну конечно, — качнул он головой, улыбаясь.       Откладывая футболку, он потянулся к другому свёртку. На бирке аккуратно было написано: «От Феликса с любовью». Он развернул упаковку, и его руки замерли. Это был тонкий кожаный браслет с маленьким кулоном в виде луны — тот самый, на который он смотрел в витрине месяцами, но никак не решался купить.       Хёнджин медленно провёл пальцами по кулону, как будто проверяя, что он настоящий. На губах появилась мягкая, почти застенчивая улыбка. Он надел браслет и посмотрел на него так, будто держал в руках не просто украшение, а маленький кусочек того, кого сейчас рядом не было. ***       Джисон бежал по почти пустой улице, стискивая в руке увесистый чемодан, будто от этого зависела его жизнь. Раннее рождественское утро только начинало светать: лёгкая голубая заря пробивалась сквозь крыши, окрашивая дома в бледно-розовый свет. Прохожих почти не было — большинство сидело дома, отмечая праздник с семьями, смеясь за столом и обмениваясь подарками. Джисон же не имел семьи, к которой можно было бы вернуться.       Он едва не сбивал редких прохожих, те шарахались в сторону, кто-то раздражённо бурчал под нос — про дерзость, про нынешнюю молодёжь, про то, что давно пора запретить метлу в задницу вставлять вместе с характером. Но Хан не слышал. Не хотел слышать. Мир вокруг казался ему размытым, глухим, словно он выбрался из воды и ещё не успел вдохнуть.       Одежда перекосилась, ворот куртки натёр шею, ремень чемодана резал ладонь. Джисон почти влетел в узкий переулок, отбросив тело вперёд — так резко, будто хотел выскочить из собственной кожи. Он бежал, не разбирая дороги, будто хотел оторваться не от людей, не от города, а от чего-то, что прицепилось к его затылку изнутри и неслось с ним бегом.       Выбежав на открытое пространство, он заметил, что улицы поредели, дома стали реже, словно сам город не хотел больше с ним иметь дела. Дальше начинались окраины, где воздух был тише, прохладнее. Он сбавил шаг, потом остановился. Рывком оглянулся через плечо — никто не следил. Ни взгляда, ни тени. Никто не позвал по имени.       Плечи сжались. Он закрыл голову руками, будто мог заткнуть ею мысли, и медленно опустился на землю. Обочину припорошило инеем, а чемодан выскользнул из руки и с глухим звуком грохнулся рядом. Он не заметил, как слёзы уже бежали по щекам. А потом — всхлип. Резкий, неловкий, первый. За ним второй, третий, и вот уже всё тело дрожало, грудь сжимало. Джисон плакал. Навзрыд. Беззвучно, как будто даже горю было стыдно в голос выходить.       Он уткнулся лицом в ладони, втягивая воздух, полный холода. Пары галлеонов в чемодане хватило бы на пару ночей в дешёвой гостинице или на билет до другой страны. Но не на «куда». Ему некуда было идти.       Снежинка опустилась ему на плечо — крохотная, невесомая. Потом другая — на волосы. Они падали медленно, словно и небо боялось нарушить его одиночество. Снег шёл так, будто и он — растерянный, не знал, зачем появляется, не знал, чем всё это закончится. Джисон сидел в этом невнятном молчании и не шевелился, пока вокруг не стало чуть светлее от тонкого слоя белизны, напоминая ему, что даже в Рождество, когда другие были с близкими, он остался один. ***       Хёнджин сидел на полу у журнального столика, перебирая старые фотографии в альбоме. Они были из разных лет — где-то он ещё с детскими пухлыми щеками и кривой причёской, где-то с родителями на отдыхе, где-то — с друзьями. Он провёл пальцем по снимку, где был он и Феликс, оба обмотаны гирляндой, смеющиеся, лохматые, по-идиотски счастливые. Уголки губ Хёнджина дёрнулись, но не поднялись. Он медленно вздохнул, глядя в окно, за которым медленно падал снег. — И где ты там, глупыш…       С кухни донёсся аромат запечённой тыквы с корицей и чесноком — мама явно старалась. Хёнджин уже собирался встать, как вдруг в дверь с таким рвением затарабанили, что весь дом вздрогнул. Стекло в раме жалобно дрожало, будто готовилось сдаться. — Хёнджин! Открой! У тебя что, ноги отмерзли?! — крикнула мама с кухни. — Сейчас же с петель слетит!       Он встал, потянулся, лениво направился к двери, уже начиная бормотать под нос что-то про «вечно мне всё». Щёлкнул замок. Он и глазом моргнуть не успел, как на него навалилось снежное облако в человеческой форме. — Джисон?..       Тот рыдал. Взахлёб, захлёбываясь воздухом и слезами, будто всё, что держало его на ногах, отпустило именно в тот момент, как дверь открылась. Хёнджин едва успел перехватить его за плечи, прежде чем тот буквально впал в объятия — тёплые, дрожащие, беззащитные.       У ног валялся чемодан, мокрый от снега. — Эй… Тсс, тихо, Джисон, всё хорошо. Всё, ты здесь.       Хёнджин обнял его крепче, одной рукой нащупал чемодан и втащил внутрь, захлопнув за собой дверь. Джисон весь дрожал, словно его вытащили прямо из сугроба.       Из кухни выглянула мама, вытирая руки о фартук: — Кто это? — Друг, — коротко бросил Хёнджин. — Скажи, если голодный, я подогрею… — начала мама, но Хёнджин уже вёл Джисона в свою комнату, почти не выпуская из рук.       Там он усадил его на край кровати, снял мокрую куртку, накинул плед. Принёс стакан воды, сел рядом, молча, давая тому время. Слышался только хруст снега за окном и сбивчивое дыхание Джисона. Постепенно, через несколько минут, тот стал тише. Слезы всё ещё катились, но судорог стало меньше. — Можно… — голос Джисона был еле слышен. — Можно у тебя пожить до конца каникул? — Конечно, — мягко ответил Хёнджин. — Конечно можно.       Он молчал ещё пару секунд, наблюдая, как Джисон кусает губу и опускает взгляд в пол. Потом спросил: — Что случилось?       Джисон замер. Губы дёрнулись, глаза снова заслезились, и он, почти беззвучно, выдавил: — До отца… дошли кое-какие слухи.       Мучительно долгая пауза. Он сглотнул. — Теперь у меня… нет отца.       Хёнджин затаил дыхание. Он не спрашивал, что за слухи — и так всё понял. Внутри что-то сжалось. Он спросил тише: — А мама?.. — Тоже ничего хорошего. — Джисон всхлипнул, прижимаясь ближе. — Сказала: катись отсюда, если даже наш род продолжить не можешь. Мы чистокровная семья. Я должен был… должен был...       Он не договорил. Плечи снова затряслись, но на этот раз он не плакал в голос, а просто тихо дышал в шею Хёнджина, как будто боялся исчезнуть.       Хван обнял его крепче, провёл ладонью по затылку. — Минхо знает?.. — почти шёпотом спросил он. — Нет, — всхлип. — Я… не успел. Не знал, как. Не мог…       Хёнджин чуть кивнул, не отпуская. — Всё хорошо. Ты здесь. Пока ты со мной — всё будет хорошо. ***       Джисон вернулся домой, снег с плеч и волос сыпался на пол, заставая дом в почти мрачном оцепенении. С порога он вскинул брови, голос дрожал от усталости и раздражения: — Почему никто меня не встретил?       Не снимая обуви, он поставил чемодан у входа и медленно прошёл по дому. На кухне пусто. В гостиной мама и папа сидели неподвижно, почти не дыша, словно высеченные из камня. Лица их были холодными, неподвижными. — Что случилось? — осторожно спросил Джисон, шагнув ближе, лёгко рукой касаясь шеи, где ещё виднелись следы засосов, аккуратно замаскированные перед отъездом.       Отец медленно поднял взгляд, голос был ровный, но тяжёлый: — До меня дошли кое-какие слухи. — Какие именно? И от кого? — Джисон почувствовал, как внутри всё сжимается. — Неважно, от кого… — сделал паузу отец, тяжело выдыхая. — Но вот какие. И это очень важно.       Дрожь пробила Джисона. — Кое-кто сказал мне, что мой единственный сын оказался гомосексуалом.       Отец встал, подошёл медленно, мягко, требуя ответа: — Правда ли это?       Джисон бросил взгляд на маму. Её лицо было непроницаемым. Он сглотнул, тихо выдохнул: — Да, это так.       Мистер Хан схватил Джисона за ворот, встряхивая. — Ты верно шутишь? — в голосе проскользнул грубый акцент, который всегда возникал, когда он злился.       Отец схватил палочку, одной рукой удерживая Джисона за ворот, и произнёс: — Легилементс.       Внутри сознания Джисона мгновенно развернулась сцена: отец видел стоны Джисона, дыхание у шеи, поцелуи и грубые толчки. Каждое прикосновение и каждый жаркий момент были на виду, обнажая то, что нельзя было видеть другим, особенно ему. Джисон пытался сопротивляться, но яркая сцена в его голове нависла, давя на сознание. Он собрал в себе силу и вытолкнул его из своего сознания с лёгкой дрожью.       Отец отступил на два шага, лицо пылало свирепостью, голос сорвался на крик: — Ты больше не мой сын! Ты позор моего имени! Ты — verflucht, грязный, заколдованный подлец, который смеет осквернять чистую кровь нашего рода! — он сорвался, переходя на родной язык от ярости — Elendes wesen, unreiner fluchzauberer, blutsünder!       Джисон стоял, сжимая кулаки, сдерживая рыдания, чувствуя, как мир вокруг рушится.       Отец обратился к жене: — А ты что думаешь?       Она тихо опустила глаза, голос холодный: — Не ожидала от сына такого. Он должен был продолжить наш чистокровный род, жениться на такой же, как мы, и породить продолжение великого рода Хан.       Джисон больше не выдержал. Слёзы катились потоком, он закричал: — Я люблю кого хочу! Вы не имеете права лезть в мою жизнь! И тем более в мою постель! — Должны! — с холодной резкостью ответила мать. — Для продолжения рода. — Да вы и сами мне больше не семья! — выкрикнул Джисон, срываясь. — А я буду любить и трахаться с кем захочу!       Он развернулся и выбежал из гостиной, хватая чемодан у выхода. Дверь с грохотом захлопнулась за ним. Пустые улицы встречали его холодом и мягким сиянием фонарей. Где-то отбивали полночные часы, напоминавшие о празднике, в который разрушился весь мир.