Broom in the closet, heart in the pocket

      Утро в Хогвартсе начиналось как обычно — слегка туманное, с запахом мокрого камня, свежевыпеченных булочек и зельеварения, которое кто-то не выключил вовремя этажом ниже.       На травологии было влажно и зелено. Профессор Долгопупс, в потёртом фартуке и перчатках до локтя, водил студентов по теплице, заставляя их аккуратно пересаживать ревущие рассадники — растения, которые не то чтобы кусались, но рычали и пускали в воздух споры, от которых начинало чесаться в носу. — Осторожнее с корнями! — выкрикнул он, когда одно особенно упрямое растение выплюнуло ком земли в сторону Джисона. — Если у них стресс, они могут начать петь! А это будет уже другая дисциплина! — Я подписывался на травологию, а не на мюзикл, — пробурчал Джисон, отряхивая мантию. Хёнджин фыркнул. Феликс, наоборот, улыбался — он всегда любил этот предмет. Было что-то приятное в том, чтобы работать с землёй, даже если она вопила и чесалась.       После урока троица — Феликс, Джисон и Хёнджин — отправились на тренировку. Чонин, попрощавшись на полпути, свернул к библиотеке, пробормотав что-то про «справитесь и без моей моральной поддержки». Они кивнули — никто особо не удивился. У Чонина была своя логика. И, как правило, она включала книги и спокойствие.       На поле Хёнджин не щадил никого. Он изобрёл три новых комбинации с названиями вроде “Смерть с вертухи” и “Петля Вейлы”, где нужно было не только ловко маневрировать на метле, но и, желательно, не сломать ключицу. — Ты что, тренируешь нас к войне? — хрипел Джисон после третьего захода в фигуру “Гибельный восьмёрочник”. — Да, — просто ответил Хёнджин, закручивая хвост метлы в воздухе с такой скоростью, что воздух завывал.       Феликс держался рядом с ним, не отставая ни на метр. Но к концу тренировки он уже едва чувствовал ступни. Джисон стонал, как призрак, не прекращая жаловаться. — Я напишу завещание. В нём будет написано, что в моей смерти виноват Хёнджин и его квиддичная жестокость, — выдыхал он, хватаясь за перила, поднимаясь к спальне.       Когда они наконец добрались до общей комнаты, было уже за восемь. Комната была тёплой, уютной, в ней пахло древесиной и немного потом. Джисон первым заполз внутрь и почти сразу полез в чемодан. — Я заслужил это, — торжественно заявил он, доставая банку йогурта. — Это священное право мужчины, замученного собственным другом.       Феликс и Хёнджин устроились в углу на старом кресле у окна. Они почти всегда сидели в обнимку — привычно, не задумываясь. Феликс прижался к Хёнджину плечом, укутался в край пледа и уронил голову ему на грудь. — Он снова был дикарём, — сообщил он в пространство. — Я слышал, — хмыкнул Джисон, отхлебнув йогурт. — Но это всё ерунда по сравнению с тем, как Минхо вёл себя прошлой ночью. Сначала выдолбил меня так, что я едва вспомнил своё имя, а потом вдруг стал таким нежным, будто мы в рекламе масла для тела. Эти качели убивают меня, я вам клянусь. Он делает из меня пудинг. С горячим шоколадом.       Феликс хмыкнул, сжимая пальцы Хёнджина чуть крепче. Жест, в котором читалось: вот бы и нам снова…       Хёнджин ответил молча — он просто повернул голову и поцеловал его в висок. — А у вас у всех такие страсти, — продолжал Джисон, не замечая или делая вид, что не замечает. — А мне отец недавно письмо прислал, представляете? Рассказывал, что когда он учился в Хогвартсе — это ещё при Поттере, да-да, самом — здесь была какая-то Тайная комната. — Та самая, с Василиском? — лениво спросил Хёнджин. — Нет-нет, другая. Ну, типа, комната, которая появляется, когда она тебе нужна. Он говорил, там Отряд Дамблдора собирался во времена Амбридж. Звучит, как место мечты, где можно спрятаться от всего. — Мой отец тоже что-то упоминал, — кивнул Хёнджин. — Только у них там вроде были вечеринки. Или… может, я что-то путаю.       Феликс приподнялся немного, с интересом: — Подожди… «была»? А что с ней сейчас?       Джисон махнул ложкой: — Уничтожена во время Битвы за Хогвартс. Вся часть замка тогда пострадала. Её просто больше нет. Камни, магия — всё исчезло. — Офигенно, — простонал Феликс, откидываясь обратно на плечо Хёнджина. — Хоть что-то в этом замке не разрушьте, пожалуйста…       И тут, как по заказу, дверь спальни с грохотом распахнулась, и Чонин влетел внутрь, будто за ним гнался мантикор на стероидах. Он захлопнул дверь, прислонился к ней спиной — и медленно сполз вниз, пока не оказался сидящим на полу, будто ноги решили уволиться с должности.       На лице — сияющая, почти безумная улыбка.       Он закрыл лицо ладонями. Сначала тихий выдох. Потом сдавленный смешок. Потом ещё один. Как будто всё тело не знало, что делать: смеяться, плакать, бежать по потолку или писать любовный сонет.       Парни на кроватях замерли.       Джисон застыл с ложкой йогурта у рта, как гоблин в рекламе молочных продуктов. Хёнджин моргнул с таким выражением, будто пересчитывал в уме возможные психические диагнозы. Феликс уставился на Чонина, как будто тот сейчас достанет из кармана хвост единорога и справку из министерства.       Чонин ударил кулаком по стене рядом. Глухо, сильно. Костяшки тут же покраснели, но он продолжал улыбаться. Как будто боль только подтверждала, что это не сон, а реальность, и она — охренеть какая яркая. — Я так радовался только когда Минхо трахнул меня в первый раз, — наконец сказал Джисон. Слишком громко. Слишком искренне. — Ты что, кого-то трахнул? Или тебя? Или вы синхронно…? Нет, подожди, неважно! Рассказывай!       Чонин молчал. Всё ещё прятал лицо в ладонях. Слегка дрожал — то ли от адреналина, то ли от чего-то более тёплого и внезапного, как обнимашки во сне.       Потом медленно опустил руки.       Губы — в слегка размазанной помаде. Цвет не яркий, но предательски заметный. Словно кто-то целовал его так долго и жадно, что сам забыл, как дышать, а потом всё равно не смог сразу оторваться.       Он откинул голову к двери, провёл рукой по волосам, зажмурился. — …О боже, — прошептал Феликс, подходя к нему и осторожно касаясь плеча. — Ты… ты целовался?       Хёнджин так и остался сидеть на кровати, скрестив руки. Джисон издал отчаянный стон, театральный, с привкусом трагедии: — Только не говори, что это была девушка. Прошу. Только не с натуралкой. Только не с натуралкой с помадой! Хотя бы пусть это был… гей-ведьмак. Или проклятый принц. Или одержимый демон с вкусовыми предпочтениями!       Чонин открыл глаза, посмотрел в пол. Голос его был тихим, почти неслышным: — Мы сидели в библиотеке. Я даже не понял, как это получилось… — Он замолк, словно прокручивал в голове замедленную запись. — Я поднял взгляд — и прямо над нами росла ветка омелы. Реальная. Волшебная. Я даже… даже не почувствовал, как…       Он снова закрыл лицо руками, прижал ладони к щекам. — Я никогда этого не смою. Никогда. — И как? — мягко спросил Феликс, опускаясь рядом.       Чонин слабо усмехнулся. — Потрясающе. В библиотеке. Среди книжек. Как в каком-то… идиотском сне, где никто не шикает, а только целует. — Это был поцелуй в стиле «экзамены мне теперь нахрен не нужны», — кивнул Хёнджин. В его голосе звучало завидное уважение. — А у меня теперь стояк от зависти, — выдохнул Джисон. — УЧИТЫВАЯ, что я радовался только когда Минхо… ну, вы поняли. Кто это был?! У него или у неё хотя бы есть имя? Или это был дух библиотеки? Я приму любую версию, даже если это был оживший учебник по анатомии!       Чонин закрыл лицо ладонями снова. — Нет, — пробормотал он. — Сейчас не могу. Ещё минуту. Мне нужно… просто ещё минуту быть расплавленным желе.       Феликс уже лез за пледом. Джисон в панике пошёл за шоколадом и, кажется, захватил банку сгущёнки. Хёнджин встал, подошёл и просто хлопнул Чонина по плечу: — Горжусь. Очень. — Завидую, — буркнул Джисон, возвращаясь. — Ещё и в библиотеке. И ветка, и губы, и помада… Хочу быть тобой. Или хотя бы твоим шарфом.       Чонин всё ещё улыбался, уткнувшись лицом в руки. — Я… не знаю, как завтра ему… ей… в глаза смотреть. — Смотри в губы, — хором сказали Джисон и Хёнджин.       И комната снова наполнилась смехом. ***       Библиотека была тише обычного. Даже перья, скользящие по пергаменту, казались здесь слишком шумными. Где-то в глубине между стеллажами гудел зачарованный светильник, отбивая ритм времени, но он только усыплял.       Чонин сидел за столиком у окна, в полутени. На нём лежала увесистая книга — «Политические реформы при Альбусе Дамблдоре: между светом и хаосом». Заголовок звучал важно. Но взгляд Чонина постоянно скользил мимо строк, терялся где-то между абзацами, вылетал в окно, нырял в собственные мысли и уплывал.       Он лениво переворачивал страницы, не запоминая ничего. Пальцы шуршали по бумаге. Всё было… неважным. Или просто не тем, чем хотелось бы заняться прямо сейчас. — Что читаешь на этот раз?       Голос — лёгкий, с лёгкой улыбкой в тоне — заставил его очнуться. Он поднял глаза — и улыбнулся в ответ. — Привет, — сказал он.       Девушка уже опускалась на стул рядом, грациозно, будто сядет сейчас не в библиотеке, а в балетном классе. Почти белоснежная кожа — как фарфор, только теплее. Длинные чёрные волосы убраны назад, гладко, но не строго. Большие глаза, с тем особым, когтевранским вниманием, будто мир для неё — сложная, но интересная загадка. И губы — чуть приоткрытые, мягкие от природы, с лёгким намёком на помаду. Макияж на лице едва уловим, как отголосок волшебства: он будто не накрасил её, а просто подсветил. — Я… — Чонин мельком глянул на книгу, будто не сразу вспомнил, что держит её. — Читаю о дамблдоровских реформах. Историю, в общем. — Читала это в прошлом году, — с любопытством заметила она, заглядывая через его плечо. — Глава про реструктуризацию Министерства скучная. Но дальше будет часть про тайные заседания при Трёхволшебном соглашении — вот там огонь.       Он чуть улыбнулся. В библиотеке, впрочем, не огнём — так только шепчут.       Разговор закрутился сам собой. О реформах, решениях, ошибках прошлого. Она иногда перебивала — не грубо, а живо. Он уточнял — не поправляя, а развивая. Это был не спор, а беседа: как игра в волшебные шахматы, только с аргументами. Лёгкая, живая, будто у костра, только на фоне пахло не дымом, а пергаментом и древесиной.       Но потом… тишина. Чонин снова уткнулся в страницу, но теперь — только для вида. Он ничего не читал. Глаза были на буквах, а мысли — где-то рядом с её дыханием. Близко.       Она тоже замолчала. Сидела немного откинувшись, глядя в пустоту. В глазах — не рассеянность, а сосредоточенность. Будто пересматривала только что сказанное. Или решала что-то внутреннее, важное, невозможное объяснить вслух.       И вдруг она потянула его за рукав.       Чонин удивлённо посмотрел на неё — и заметил, как она слегка кивает вверх, указывая пальцем.       Он медленно поднял глаза к потолку.       И замер.       Прямо над ними, как из воздуха, раскрывалась веточка омелы — элегантная, сияющая тонким жемчужным светом. В библиотеке. В октябре. До Рождества ещё почти месяц. — Омела?.. — начал он, опуская взгляд на неё. — Но сейчас же ещё рано, до рожде...       Он не договорил.       Потому что она уже подалась вперёд, мягко положила руки ему на плечи — и её губы встретились с его.       Поцелуй был осторожным, но живым. Неуверенным, как шаг в пустоту. В нём не было ни дерзости, ни расчёта — только тёплая, внезапная искренность. Он знал, что должен отпрянуть, удивиться, спросить — но не смог. Руки сами потянулись — он положил ладони ей на талию, почти не дыша, боясь спугнуть, как редкую птицу.       А потом — реальность догнала. Щёки обожгло жаром, он отстранился резко, словно осознал, что упал в сон и срочно нужно проснуться. — Мне… мне пора, — выдохнул он. — Прости, я… я должен…       Он собрал свои вещи с такой скоростью, будто за ним гнались тролли. Схватил книгу, перо, почти уронил чернильницу — и вылетел из библиотеки пулей, оставив после себя только дуновение воздуха и лёгкий мускатный запах от своего шарфа.       Девушка осталась сидеть на месте. Её губы чуть тронула улыбка — не победная, не обидчивая, просто… светлая. Она посмотрела на стул, где только что сидел Чонин, провела пальцами по щеке и тихо произнесла: — Омела… ***       Чонин лежал на кровати, раскинувшись звёздочкой, в мантии, которая теперь выглядела так, будто её терзали десять страстных грифонов. Глаза уставились в потолок. На губах всё ещё была едва заметная помада — смазанная, но упрямо державшаяся, как и его блаженная, безнадёжно счастливая улыбка. — Скажи хоть имя, — простонал Джисон, нависая над ним с видом следователя. — Ну… имя, инициалы, силуэт, заклинание на губах! ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ!       Чонин только улыбнулся шире, выдохнув нечто нечленораздельное вроде: — Мммф… — Я тебя сейчас сам поцелую, если не скажешь! — возмутился Джисон, хлопнув ладонью по матрацу рядом. — И не просто поцелую, а с выражением. И языком! — Мы… — хрипло начал Чонин, даже не шевелясь, — можно сказать, теперь… пара?       Он явно не знал, кому адресован вопрос, и, похоже, даже не был уверен, что сказал его вслух.       Феликс тут же сел рядом, осторожно, почти по-кошачьи, как будто боялся расплескать его состояние, и аккуратно погладил его по ладони, большим пальцем рисуя мягкие круги. — Эй. Прежде чем говорить «пара», хорошо бы это с ней обсудить, ладно? — Я никогда больше не войду в Большой зал… — простонал Чонин, снова закрывая лицо ладонями. — Я не смогу смотреть на когтевранский стол. Я просто испарюсь. Растворюсь. Убегу в Запретный лес, заведу друзей из пауков и буду жить там как легенда. «Мальчик, что стеснялся». Будут слагать баллады.       Джисон подпрыгнул на своей кровати как заведённый. — АГА! КОГТЕВРАН! Это случайно не та загадочная ЖЕНЩИНА с когтеврана, о которой ты как-то нам БРОНИЛСЯ?!       Чонин только кивнул, глухо. Потом сдавленно хихикнул — и зачем-то натянул подушку на голову.       Хёнджин хмыкнул, не поднимаясь с кровати: — Хочешь, мы с Феликсом устроим мастер-класс, как целоваться? — Прости, что? — фыркнул Феликс, поднимая бровь. — Хана, — вдруг сказал Чонин, откинув подушку и глядя в потолок с такой мечтательной рожей, что все трое разом заткнулись. — Что? — хором переспросили они. — Хана, — повторил Чонин с тем же выражением святого, который прикоснулся к чуду. — У неё такие… такие милые черты лица. Кожа как фарфор. Даже нет, не фарфор — тончайшая чашка из чайного сервиза профессора Трелони. Только без безумия. Хотя… — По такому описанию у вас будут очень красивые дети, — заметил Феликс, кивнув, будто это был медицинский факт.       Хёнджин и Джисон взорвались смехом. — Ты серьёзно?! — взвыл Джисон, — Он тут в соплях и любви, а ты уже палитру для детской подбираешь?! — Ну извините, что я думаю о будущем, — обиженно буркнул Феликс, переводя взгляд на Хвана. — С таким парнем как я, Хёнджин, ты должен быть нежнее!       Хёнджин резко поднялся, подошёл к нему в два шага, усадил Феликса к себе на колени, убирая волосы с его шеи, и склонился, медленно, с притворной невинностью: — Прямо сейчас?       Он мягко коснулся губами кожи у ключицы — коротко, но точно, с тем особенным, ленивым вниманием, от которого у Феликса всегда дрожали пальцы. — Я нежен только с тобой, — добавил Хёнджин, не отрываясь.       Феликс покраснел, но мягко улыбнулся, позволив себе на мгновение уткнуться в его плечо. А потом шлёпнул его по спине и спрыгнул: — Сначала надо воскресить нашего сопливого романтика.       Чонин окончательно превратился в лужу. — Не трогайте меня, — простонал он. — Я всё ещё под действием омелы. — Омелы или гормонов? — уточнил Джисон, сдвинув брови, как будто вёл расследование века.       Он развалился рядом, закинув руки за голову. — Ладно… я вспоминаю свой первый поцелуй и думаю: хочу, чтобы со мной это тоже случилось ещё раз. Ну, может, не совсем так. Может, с меньшим количеством зубов. И с чуть большей координацией. И чтобы не на ступеньках возле кухни. Но с тем же ахом в груди. Вот бы… — Только не на ступеньках, — скривился Хёнджин. — Только не с зубами, — добавил Феликс. — Или в библиотеке? — усмехнулся Хан, не открывая глаз. — Да, кстати! — Джисон резко сел, тыча пальцем в Чонина. — Ты трахнулся в библиотеке?! В БИБЛИОТЕКЕ?! Ты предатель! Изменник! Отступник от нашего пидорского братства! Я знал, что с этим твоим «я читаю на переменах» что-то нечисто! — Он не трахался, — спокойно сказал Феликс. — Он влюбился. — Это хуже! — воскликнул Джисон. — Любовь? Настоящая? В Хогвартсе? Мы что, в фанфике? Что дальше — они будут встречаться у камина и пить шоколад? — А что, звучит приятно, — заметил Хёнджин. — Предатели… все вы предатели, — трагически простонал Джисон и завалился на подушку.       Но Чонин не отвечал.       Он всё ещё лежал с закрытыми глазами, одной рукой прикрывая рот, будто боялся случайно стереть с губ остаток волшебства. — Она поцеловала меня, — пробормотал он. — Просто так. Потому что была омела. Или… потому что захотела.       Он замер, и в комнате повисла полутёмная тишина, будто всё замедлилось. — Чёрт, — тихо сказал Феликс. — Он реально влюбился. — Глубоко, — кивнул Хёнджин. — Без шансов, — пробормотал Джисон. — Всё. Парня потеряли. Отныне он будет писать любовные стихи и носить её перо на память.       И снова — смех. Без злобы. Просто — тёплый, живой, честный. Смех друзей, которые всегда рядом. Даже когда ты лежишь на спине, с помадой на губах и омелой в сердце. ***       Библиотека дышала вечерней тишиной. Свет скользил по корешкам книг, окна потемнели, стекло чуть подрагивало от ветра. Где-то в глубине зала уютно потрескивала свеча — единственный живой огонёк, выданный библиотекаршей, которая давно махнула рукой на порядок, если только никто не гремел, не взрывал книги и не заводил дракона между стеллажей.       Хана сидела на своём обычном месте — между полками по Защите от тёмных искусств и магическим растениям. Платье аккуратно расправлено, волосы заплетены чуть иначе, чем обычно — как будто небрежно… но с расчётом. На губах — лёгкий, почти неуловимый оттенок. На лице — спокойствие. Почти.       Она держала в руках книгу, открывала нужную страницу, смотрела… и тут же теряла строчку. Глаза возвращались к тексту, но мысли ускользали. Вниз по лестнице, к двери. Туда, где его всё не было.       Прошло уже двенадцать минут.       Пятнадцать.       Двадцать одна.       И тут…       ШМЯК — ШЛЁП — СКОЛЬЗЬ — ХРИПЛОЕ «Ой».       В проход между полками буквально влетел Чонин.       На бегу. Запыхавшийся, волосы в хаосе, мантия сидит так, будто он надел её в прыжке, возможно, задом наперёд. Глаза — круглые, как у совы перед экзаменом, дыхание — как после марафона на веникобегах. — П-привет! — выдохнул он, будто сражался с драконом, а потом бежал от второго. — Я… я опоздал… просто… искал друзей. Они куда-то запропастились. Я их… ну. Потерял. И себя заодно.       Он неловко потянулся к ней — быстро, резко, как будто хотел сделать реверанс, но по пути передумал и решил обнять. Почти снёс со стола перо, книжку и свою гордость. Обнял. Отшатнулся, тут же плюхаясь на стул рядом.       Хана смотрела на него как на шутника, упавшего со сцены, но с хорошим посылом. Она улыбнулась — немного — и спросила с тем голосом, в котором была тёплая ваниль и чай с мёдом: — Всё хорошо?       Чонин судорожно вдохнул. И ещё раз. И снова. Будто забыл, как работает кислород. — Я очень долго думал об этом, — выпалил он. — И хотел бы спросить… не будешь ли ты моей девушкой?       Всё на одном дыхании. Как чихание. Или вызов в поединке.       Хана застыла.       Половина лица — спокойная. Вторая — абсолютный, идеальный, математически выверенный ступор. Она не моргала. Не шевелилась. Даже брови затаили дыхание.       У Чонина в голове пронеслось всё:       «я идиот»,       «я рано»,       «я поздно»,       «что если сбежать»,       «окно близко»,       «фениксова пыль как дымовая завеса…»       Он уже потянулся к своей сумке, чтобы собрать вещи, достоинство и остатки самооценки, когда Хана вдруг… улыбнулась. — Буду, — просто сказала она.       И в этот момент Чонин выдохнул так, что где-то в Запретном лесу упал кентавр. А может, и два.       Но не успел он поверить, что это реально, как Хана уже потянулась — и снова поцеловала его.       На этот раз увереннее. Мягко, но с ощущением, что она точно знает, что делает. Чонин моргнул. Потом снова. Потом аккуратно положил руку ей на талию, второй — провёл по волосам, нежно, с благоговением, будто боялся спугнуть момент.       Хана пересела к нему на колени. Просто — и так естественно, как будто это было записано в учебнике по трансфигурации чувств.       Он замер. Только на секунду. А потом обнял её за спину, осторожно, по всем правилам приличия и личной трепетной этики. Ниже талии — ни-ни. Внутри него орала целая симфония страха, счастья и «держи себя в руках, идиот».       Хана положила ладони ему на грудь. Чуть надавила. Не отталкивая — просто чувствуя, как бьётся его сердце.       И за всем этим… из-за полки…       Три шпионские фигуры, подозрительно сложенные в форме столб-столб-комочек, затаились в тени. Точнее, двое стояли с максимальной серьёзностью, третий лежал на куче учебников, которые громко пыхтели под его весом.       Феликс смотрел с таким умилением, что почти начал таять. Хёнджин — с тем самым лицом «я ничего не чувствую, но я одобряю». А Джисон… …светился, как ёлка под Феликсом Фелицис. — Я умираю, — прошептал Джисон, выглядявая из-за своей маскировки учебниками. — Умираю. От возбуждения и нежности. Хочу быть омелой. Хочу быть их библиотекой. Хочу быть его дыханием и её ресницами! — Тише ты, омела, — буркнул Хёнджин, не поворачивая головы. — Ты посмотри, как он ей руку в волосы! — сипел Джисон. — Это же… это же МОМЕНТ! Это — гравюра! Это — волшебная открытка! Это сцена, ради которой я жил!       Он замер, распахнул глаза — и вдруг шепнул с мученической тоской: — …и всё равно мне не нравится, что он выбился из нашего гейского клуба. Теперь будет трахать какую-то женщину… Вместо влюблённого пассивчика, который извивался бы под ним и называл его «господин Чонин».       Феликс фыркнул, едва не поперхнувшись воздухом. Хёнджин медленно повернулся и посмотрел на него с выражением «ты — человек-цитата». — Что? — пожал плечами Джисон. — Я не осуждаю. Я тоскую.       Когда поцелуй закончился, Хана положила голову Чонину на плечо. Он чуть крепче обнял её, одной рукой аккуратно поглаживая по спине. В библиотеке стало так тихо, будто воздух решил тоже не мешать. — Ты не представляешь, как долго я этого ждала, — прошептала она. — Я тоже… — еле выдохнул Чонин. Он уже не был уверен, где он: в библиотеке, в облаке, на Марсе или в мюзикле.       Из-за полки донёсся хриплый шёпот Джисона: — В спальне ему пиздец… За то, что СКРЫВАЛ! Ждал он, видите ли. Тайно влюблялся, как какой-то персонаж из бразильского сериала! — Мгм, — отозвался Хёнджин с хищной улыбкой. — Но милый пиздец, — добавил Феликс, вытирая уголок глаза. — Буквально поцелуй со смертным приговором, — театрально прошептал Джисон. — Я обожаю романтику. Она такая драматичная. Такая… предательская. Ах, библиотека, ах, омела… ах, гормоны! ***       Чонин, всё ещё чувствуя на губах тепло недавнего, открыл дверь спальни. Внутри было тихо, но только до того момента, как из-за шкафа высунулся Феликс. — Ну что, поговорили? — спросил он с таким видом, будто просто уточнял погоду. — А откуда ты… — начал Чонин, но договорить не успел. — АХ ТЫ! — Джисон буквально выстрелил с кровати и метнулся к нему. — ДОЛГО ЖДАЛ?!       Чонин отшатнулся, пытаясь заслониться подушкой. — А тебя это ебать не должно! — выпалил он, уворачиваясь от тычка в плечо.       Феликс в это время загадочно протянул: — Большие городааа…       Все одновременно замерли и уставились на него. — Ну… это прикол такой, маггловский, — смутился он, пожав плечами. — Не знаете?.. Забейте.