Broom in the closet, heart in the pocket

      Дверь со скрипом распахнулась.       Джисон ввалился в спальню, шатаясь, будто его ветром занесло. Мантия соскользнула с плеча, волосы растрепались, как после метлы, губы блестели и припухли — будто кто-то очень усердно пытался по ним соскучиться.       Он бросил тяжёлый взгляд на Хёнджина и Феликса, едва различимых под мерцающим светом заклинания над кроватями. Те лежали тесно, будто за ночь успели слиться в один силуэт: Феликс — с обнажённой грудью, Хёнджин — навалившись на него, уткнувшись лбом где-то в ключицу. Даже во сне он водил пальцами по его коже — лениво, едва касаясь, как будто гладил подушку, к которой привык. — Ну вы и засранцы... — прошептал он.       Джисон хмыкнул, стянул мантию и бросил её на пол, словно побеждённую. Он плюхнулся на кровать, пробормотал: — Бля… волшебство…       И моментально провалился в сон.       Прошла минута. Может, две.       Дверь снова открылась — почти неслышно.       Чонин вошёл осторожно, будто боялся вспугнуть момент. Его лицо сияло чем-то новым: щеки горели, взгляд был рассеянным, чуть-чуть смущённым, губы хранили остатки нерассказанной улыбки. Он держал шарф, сложенный аккуратно вдвое, как будто это был самый ценный трофей вечера.       Он прошёл пару шагов, но резко остановился.       Феликс, обнажённый до пояса, повернулся набок. В слабом свете заклинания на его ключице ярко проступил свежий засос — насыщенно-бордовый, почти не скрытый тканью одеяла. Хёнджин чуть сдвинулся, крепче прижал щёку к его груди и во сне продолжил водить ладонью по ребру.       Чонин замер.       Затем резко отвёл взгляд, будто увидел что-то запретное. Уши мгновенно покраснели. Он торопливо повесил шарф на стул, стянул с себя мантию, аккуратно перекинул её через спинку кровати, и сел, стараясь не шуметь. Несколько секунд он сидел с опущенными плечами, как будто собирался с мыслями.       Потом медленно лёг и натянул одеяло до самого носа. ***       Голова гудела, будто кто-то гонял по черепу гномий оркестр. Свет лениво пробивался через шторы, обволакивая всё мягкой туманной дымкой. — Умру… — простонал Джисон, прикрыв лицо рукой. — Хороните у барной стойки, со сливочным пивом в руке. — Не надо было пить столько… — пробормотал Чонин, сев на кровати. Он выглядел поспешно собранным, как будто пытался компенсировать неловкость вчерашнего вечера аккуратной причёской. — Да ладно тебе, — Джисон криво улыбнулся, потирая висок. — На пьяную голову трахаться — в сто раз круче.       Он повернулся, уставился на двух всё ещё спящих телепузиков и усмехнулся: — Что, так засмущались, что не стали заканчивать? Или решили растянуть удовольствие?       Феликс приподнялся на локтях, лицо у него было лихорадочно-красное. Он сжал покрывало, будто хотел провалиться сквозь него. Хёнджин лениво потянулся, прикрыл глаза рукой, и буркнул: — Просто ты не вовремя зашёл. Никакой романтики. — Ты втираешь ему в грудь рукой что-то даже во сне, о чём ты говоришь? — съязвил Джисон.       Феликс тихо закашлялся и начал натягивать рубашку, всё ещё пунцовый. Когда он повернулся, Чонин снова заметил тот самый засос. И снова отвернулся.       Хёнджин не выдержал.       Он резко притянул Феликса за руку, развернул к себе и нежно поцеловал — медленно, лениво, будто они всё ещё спят. Одной рукой он всё ещё придерживал его за талию, другой поправил прядь волос, упавшую на лоб.       Чонин опустил голову, занялся ремнём сумки. Джисон хмыкнул: — Решили прямо сейчас наверстать упущенное?       Феликс, растерянно хлопая глазами, что-то промямлил. Хёнджин пожал плечами и сказал с привычной наглостью: — А что? Утро — не повод тормозить. ***       Они шли, как зомби: растрёпанные, сонные, каждый — с лицом человека, который пережил мини-битву с собственным разумом.       Чонин — молчал, уткнувшись в чашку. Феликс зевал, чуть не уронив ложку. Джисон жевал всухомятку, подпирая подбородок рукой. Хёнджин просто смотрел в пустоту.       Директор Бан встал. — Кхм.       Гомон замер. — Приказом министра магии Грейнджер, — сказал он торжественно, — в честь Дня Гарри Поттера все занятия сегодня отменяются.       Молчание. А потом — как взрыв. — ДА! — выдохнул Джисон, бросив ложку в воздух.       Чонин улыбнулся уголком рта. Феликс оживился. Даже Хёнджин чуть поднял бровь.       У преподавательского стола Минхо склонил голову к чашке и вздохнул, как человек, которому в сотый раз напомнили, что в пятнадцать месяцев можно было спасти мир, а потом всю жизнь тебя будут сравнивать с собой будучи младенцем.       Они вернулись в спальню, волоча ноги и шурша мантиями. В голове звенело, но улица, Хэллоуин, тыквы и смех — стоили того.       Джисон первым рухнул на кровать, не снимая ботинок. — Я досплю… два, три часа… и воскресну, — пробормотал он, зарывшись лицом в подушку.       Чонин сел на край своей кровати, достал книгу и раскрыл наугад, будто в ней было какое-то спасение. Он подозрительно молчал, глаза его метались по строчкам, но будто ничего не цепляли.       Феликс и Хёнджин молча устроились вместе. Феликс прижался к Хвану, как будто тот был чем-то священным, как щитом от мира, как тихой молитвой на ночь. Хёнджин поцеловал его в висок, обнял крепко, уверенно, закинул руку ему за спину и закрыл глаза.       Джисон уже спал. Было слышно, как он дышал в подушку. — Разбуди нас ближе к обеду, — пробормотал Хёнджин, не открывая глаз.       Чонин кивнул, не отрываясь от книги. Только вот держал он её вверх ногами. ***       Время подползало лениво, как расплавленный мёд. Солнце заползло в комнату, пробираясь между шторами. Чонин сидел на том же месте, где и раньше. Книга всё так же лежала у него в руках — теперь уже правильно. Он обвёл взглядом комнату, потянулся, вздохнул.       Подошёл к Джисону, мягко толкнул его в плечо. — Вставай… — Ммм… ну давай ещё… глубже, — пробормотал тот, прикусив губу. — Я почти… — Джисон, — строго сказал Чонин.       Глаза Хана распахнулись. — Я не говорил этого. Это был не я. Это был мой тёмный двойник. Всё, молчу, встал.       Он сел, потирая лицо.       Чонин подошёл к Хёнджину и осторожно коснулся его плеча: — Эй. Время…       Хёнджин не проснулся. Но вздрогнул, будто испугался. Резко обнял Феликса крепче, как будто его собирались утащить. Закинул ногу ему на бедро. Феликс сжался в комочек, уткнувшись лбом в его шею.       Чонин стоял, не зная, что делать. Он посмотрел на Джисона с выражением немого вопроса: — И как мне это…?       Джисон встал. Улыбнулся, как только он умел — пошло и вдохновенно. — Вот так, мой наивный друг.       Он вытащил палочку, направил её на своё горло и произнёс: — Сонорус.       Подошёл вплотную к спящим, склонился и как можно громче заорал: — ПРОСЫПАЙТЕСЬ, ГОЛУБКИ!       Результат был немедленным.       Хёнджин дёрнулся, вскочил, схватившись за ухо. — Мерлин! Ты охренел?! — заорал он, схватившись за виски. — У меня перепонки треснули, я клянусь!       Феликс вылетел из объятий как ошпаренный, полуприкрытый одеялом, всё ещё со следами сна на лице. — Ты что, с ума сошёл?! — прохрипел он, заикаясь от испуга. — Я? — Джисон убрал заклинание. — Это вы обнимались, как будто у вас там последний экземпляр Флореана Фортескью. Я просто помог вам не умереть от счастья. — Придушу тебя, — прорычал Хёнджин, хватаясь за подушку, но всё ещё сонный и неопасный.       Джисон развёл руками: — Ладно-ладно! Лучше подумайте вот о чём…       Он обвёл всех воодушевлённым взглядом. — Канун Хэллоуина. Никаких занятий. Тёплая погода. Огромный выбор сладостей. Что это значит?       Феликс понял первым: — Хогсмид. — Да! — Джисон хлопнул в ладони. — Предлагаю марш бросок туда. Заклинания — потом. ТРИТОН — потом. Сегодня — день конфет и безумств.       Чонин нахмурился: — Я хотел… в библиотеку. Подготовка, всё-таки… — Не принимается! — резко сказал Джисон, уже натягивая ботинки. — Ни один из студентов не сдал ТРИТОН, сидя с книгой в октябре. Все сдают в панике в мае. А сейчас — марш на пироги, как нормальные волшебники!       Хёнджин усмехнулся: — Поддерживаю. Я лично съем четыре. Один за каждую твою пошлость.       Феликс засмеялся.       Чонин вздохнул. Потом кивнул. — Ладно. Но я куплю себе чай. Без грохота, без заклинаний, и без крика в ухо, — он посмотрел на Джисона. — Ну-ну, — подмигнул тот. — Ты просто не привык к настоящей любви.       Они шли по пустым коридорам, над которыми тяжело вздыхали своды. Каменные плиты под ногами отдавали прохладой. Сквозняки пробирались даже под мантии, но никто не жаловался — день был их, и сам воздух пах свободой и кануном праздника.       За окнами клубился туман. Мир за пределами Хогвартса начинал медленно холодеть.       Когда они вышли за главные ворота, ветер ударил сильнее. Мантии трепыхнулись, как паруса. Чонин плёлся позади, вечно на шаг медленнее остальных. Руки он засунул в карманы, голову чуть опустил, будто пытался спрятаться в себе.       Джисон шёл первым — бодро, широко шагал, и вдруг резко остановился. Чонин едва не врезался в него, только моргнул — без удивления. — Чёрт возьми, Чонин, — прошипел Джисон, — что с тобой не так в последнее время?       Тот долго молчал. Ветер трепал ему волосы. Лист сорвался с дерева и прилип к его плечу. Он его не заметил. — Я… — начал Чонин, опустив глаза. — Прочитал одну книгу. Очень глубокую. — Ты как будто умер вместе с последней страницей, — буркнул Джисон. — Может, хватит уже жить как персонаж из трагедии? — Может, и хватит, — тихо ответил Чонин. — Только вот хочется сначала понять, чем всё кончается.       Впереди шли Феликс и Хёнджин.       Их руки были сцеплены, пальцы переплетены, как будто они боялись потеряться друг в друге. Шли вровень, плечом к плечу. Улыбались чему-то неслышному.       Феликс поёжился. — Что-то холодать начало… — Замёрз? — тут же спросил Хёнджин, скосив взгляд. — Немного. Я шарф не взял… Не думал, что так подует.       Хёнджин не колебался. Снял свой шарф и аккуратно обмотал им шею Феликса, стянул чуть ближе к подбородку. Его ладони задержались на щеках. Он наклонился и поцеловал в лоб, как будто ставил свою личную защиту от холода. — Лучше? — спросил он. — Угу, — выдохнул Феликс, едва улыбаясь, смущённый и счастливый одновременно.       Сзади Джисон ухмыльнулся и пихнул Чонина локтем в бок: — Глянь, какие нежные. Мы бы с Минхо уже давно потрахались прямо тут, под кустом. А эти, я тебе зуб даю, так нежно трахаются, что всё растягивается на пару часов, с перерывами на взгляды и поцелуи в нос.       Чонин не рассмеялся. Только выдал, всё тем же отстранённым тоном: — Ага…       Он снова отвёл взгляд в сторону, будто что-то высматривал в лесу. Или прятал.       Но настроение уже поднялось — у всех. Они продолжили путь по дорожке, шурша листьями, под звонкие смехи третьекурсников, кидающих друг в друга конфетами. Деревья обнажались, воздух густел, но в груди дышалось легко.       Впереди их ждал Хогсмид — тёплый свет в витринах, витиеватые вывески, тыквенные фонари, пряные запахи и, может быть, немного магии. Или немного больше.       В «Трёх метлах» было шумно, пахло тёплым деревом, корицей, гвоздикой и чем-то неуловимо карамельным. Над головами переливались гирлянды с миниатюрными тыквами — они моргали и фыркали искрами, будто реагировали на разговоры. — Вон он! — кивнул Джисон и решительно направился к дальнему углу. — Опять они, — простонала группа четверокурсников, быстро вскакивая с места. — Привычка — вторая магия, — гордо произнёс Джисон, плюхаясь на своё место у окна.       Чонин устроился рядом, всё так же молча. Напротив, у другого окна, сел Хёнджин, а рядом с ним, почти прилипнув, Феликс.       Джисон с видом древнего археолога провёл пальцем по столу, отодвинув пару крошек. На тёмной поверхности всё ещё чётко виднелась выгравированная надпись: «Только не зелья профессора Бана, пожалуйста. J. H. F. J.» — Ха, жива, — ухмыльнулся он. — Магия-то не взяла. Видимо, шрам на совести Бана тоже навсегда.       Подошла Розмари — как всегда в фартуке с вышитым медовыми сотами и с закатанными рукавами. На голове у неё покачивалась шляпка, которую она давно называла вещь-вне-вкуса. — Ну, мои знаменитые бедствия, что будем? — Сладости! — воскликнул Джисон, опередив всех. — Побольше! И четыре сливочного пива. Огромных. Пусть кружки сами катятся от тяжести.       Розмари усмехнулась, закатила глаза с нежностью и ушла. — Сладости, — буркнул Чонин. — Как-то… по-детски. — А что тебе, изысканного вина и поцелуев на балконе? — приподнял бровь Джисон. — Или, может, ты просто не пробовал шоколадные палочки... в нужном контексте?       Хёнджин тихо фыркнул. Феликс шлёпнул Джисона по руке, но без злости.       Начался незамысловатый разговор — о погоде, об одежде третьекурсников, которая становится всё нелепее, о Хеллоуине и про то, что магическая кукуруза из лавки под слоном в этом году взрывалась прямо в руках.       Чонин говорил мало. Отвечал односложно. Улыбался редко.       Феликс, не особо вовлечённый в обсуждение гремящей кукурузы, склонил голову на плечо Хёнджина. Обнял его за руку. Хван медленно гладил его по бедру, не торопясь, будто аккордами. Пальцы то сжимали ткань, то поднимались чуть выше, но движение оставалось спокойным — как дыхание.       Розмари вернулась с подносом — всё парило, сверкало и пахло детством. Огромные кружки с пеной, тарелки с конфетами, имбирные печенья в виде метёл и пауков, карамельные яблоки и что-то странное, обернутое в листья. — Берите, мои бедствия. Если подавитесь — я не видела, — подмигнула она и ушла.       Джисон жадно отпил, почти залпом, отфыркиваясь от пены. — Вот это — жизнь.       Феликс потянулся за печеньем, Хёнджин отпил немного. Чонин взял кружку, сделал медленный глоток — и замер.       Он уставился в окно. Там, за стеклом, прохаживались фигуры — мимо проходили люди, кто-то в маске, кто-то с пакетом сладостей, кто-то в одиночестве, понуро глядя под ноги. Воздух снаружи будто сгущался. — Чонин? — Хёнджин нахмурился. — Слушай, с тобой правда что-то не так.       Тот отвёл взгляд от окна и снова уткнулся в кружку. — Это всё потому, что мы не пустили тебя читать?       Чонин покачал головой. — Просто… осенняя грусть.       Наступила тишина. Потом Джисон вздохнул и хлопнул ладонью по столу: — Ну, это у всех. Она в Хогвартсе прописана в программе — сразу после уроков трансфигурации. — И перед прокрастинацией по ТРИТОН, — добавил Хёнджин. — Идиоты, — буркнул Чонин. Но уголки его губ чуть дрогнули.       Они снова вернулись к еде, к разговорам, к вялым препирательствам. За окном медленно сгущался вечер, и тыквенные гирлянды начинали светиться ярче.       И только у Чонина в глубине глаз оставался лёгкий холод, которого не касались ни смех, ни пиво, ни сладости. ***       Они почти доели сладости, когда Хёнджин откинулся на спинку скамьи и задумчиво произнёс, смотря на пузырящуюся пену в своей кружке: — А давайте… выпьем за Гарри Поттера? — О, философ пошёл, — усмехнулся Джисон. — Нет, я серьёзно. Сорок четыре года назад… в ту ночь. Когда всё закончилось. Люди пили в домах, в подвалах, в тишине. А мы — в "Трёх метлах", с пивом, с друзьями, с миром. Это ж... красиво.       Наступила пауза.       Даже Чонин поднял глаза. — Ну, — сказал Джисон, — таинственности ты нагнал… Теперь как не выпить?       Он поднял кружку. — За пацана с шрамом. За то, чтобы у нас всё проще, но не скучнее.       Все чокнулись. Пена капнула на стол. Феликс тихо рассмеялся.       Они допивали медленно. Говорили уже тише. Кафе начало пустеть, за окнами сгущались тени. В витринах зажглись тыквы, и пламя внутри них вздыхало на стекло.       Когда они вышли, ветер уже был другим — холодным, с привкусом гари и прелых листьев. Осень окончательно захватила деревню. Магические фонари бросали мягкий свет, как будто и не свет вовсе — а воспоминание о нём.       Они брели медленно, как после долгого праздника. Джисон, немного пьяненький, навис над Чонином, закинув руку ему на плечо. — Знаешь… — протянул он сладко. — Вот если бы ты был Минхо… я бы тебе отсосал прям тут, на дороге. Прям… на фоне этой романтической дымки. И ты бы даже не возражал. — Джисон, — сказал Чонин, не отстраняясь, — ты слишком конкретен. — Так я и искренен, — хихикнул тот. — Вот и подумай, что лучше.       Феликс и Хёнджин шли впереди, держась за руки. Иногда останавливались, иногда шептались, наклоняясь друг к другу — будто весь мир теперь состоял только из них и фонарей.       Замок встретил их тишиной. Освещение внутри стало мягче, теплее. Портреты зевали, дремали. Башня была тёмной, но уютной — словно ждала их возвращения.       В спальне стояла лёгкая полутьма.       Чонин первым подошёл к своей кровати и замер. — Я, может… в библиотеку… — Не смей, — отозвался Джисон, даже не давая договорить. — Не порти дивную атмосферу Хеллоуина своим исчезновением. Сегодня ты страдаешь при нас.       Чонин обречённо вздохнул, стянул мантию и лёг. Тут же повернулся к стене, как будто хотел раствориться в ней.       Джисон, на удивление, тоже лёг. Слишком рано — но, видно, вечер вымотал. Или настроение.       Феликс и Хёнджин завалились вместе. Молча. Как будто не нуждались в словах. Они устроились, тесно прижавшись, спина к груди, ноги сплетены. Феликс вздохнул и устроился на подушке, Хёнджин обнял его за талию и поцеловал в висок.       Через пару минут он перекатился сверху, медленно, как будто боялся спугнуть дыхание. Его губы мягко коснулись шеи Феликса, ладонь скользнула по спине, под ткань рубашки. Феликс чуть выгнулся, шепча что-то неслышное. Он скользнул пальцами по его плечу, чуть выше по затылку.       Джисон на боку, опираясь на локоть, наблюдал, лениво подперев щёку. — Ну, продолжайте, продолжайте. Я вам не мешаю.       Хёнджин, не отрываясь от губ Феликса, выдохнул сквозь зубы: — Джисон… ты везучая мразь. У тебя Минхо с отдельной комнатой, а у нас — ни одной возможности нормально полюбить друг друга, когда хочется. — Ой, — пролепетал Джисон с усмешкой. — Ты хотел сказать потрахать, не бойся слов.       Хёнджин прикусил губу. Затем опустил голову и оставил на шее Феликса ещё один засос — ниже, под воротом рубашки, туда, где он точно не сойдёт до утра. Тот тихо выдохнул, поглаживая пальцами по волосам.       Потом Хван лёг рядом, не отпуская его. Скрестил ноги с его, уткнулся носом в висок. — Облом, — вздохнул Джисон, снова ложась. — А ведь всё так хорошо начиналось… Пьянка второй день подряд. Разгорячённые влюблённые. Кто-то мечтает. Кто-то страдает. А кто-то — я — ни с кем не трахается. И ведь все довольны, кроме меня. — Заткнись, — прошипел Хёнджин.       Феликс, уже почти засыпая, забрался на него, как на подушку, и положил руку на грудь. Он не ответил — только глубже вдохнул и тут же провалился в сон.       Чонин всё ещё лежал спиной к ним, неподвижный. В комнате стало тепло — от тел, от дыхания, от вечернего пива. Снаружи в окна лились отсветы фонарей и отголоски праздника.       А внутри — было по-своему тихо. Почти счастливо. Почти спокойно.