Broom in the closet, heart in the pocket

      Утро наползало медленно, как мёд — тягуче, озаряя спальню. Лучи едва коснулись кроватей, волос Феликса, рассыпанных по подушке, Чонина, который уснул за чтением и книга теперь таилась на его груди, Хёнджина с измученным выражением лица. Первым проснулся Чонин, потянулся, зевая и взглянул первым делом на кровать Джисона, которая всё так же пустовала. Потом на часы, которые показывали половину десятого, и он нахмурил брови.       Чонин тихо сел, чтобы не разбудить остальных, и отправился умываться. Возвращаясь, он увидел, что Хёнджин начал пробуждаться — глаза медленно приоткрывались, а на лице игриво застыл лёгкий намёк улыбки. Феликс тихо перевернулся на другой бок, не открывая глаз, продолжая наслаждаться остатками сна.       Вскоре Хёнджин потянулся, лениво потирая лицо, и, заметив Чонина, тихо рассмеялся. — Ты уже встаёшь? — прошептал он.       Чонин усмехнулся в ответ и лёг обратно, укладывая книгу на тумбочку. По комнате разливался аромат утреннего света, и все медленно погружались в этот ленивый ритм пробуждения. — Если Джисон не притащит бухло вместе со своей задницей, — Хёнджин глянул на пустующую кровать. — Ему пиздец.       Феликс негромко вздохнул, раскрывая глаза, и улыбнулся, когда увидел друзей. Они обменялись лёгкими улыбками и тихо посмеялись, наслаждаясь моментом тишины перед началом дня.       И тут — щелчок ручки. Джисон. Входит. Медленно, с торжествующей улыбкой, с засосами по всей шее, с волосами, будто он дрался с ураганом. Без бутылки.       Он даже не успел ничего сказать. — ГДЕ. БУХЛО. — прошипел Хёнджин, поднимаясь с кровати как мстительный призрак. — Мы… ммм… выпили. Случайно. Ну, ты же знаешь, как бывает… — Джисон попятился. — Я думал там есть ещё... — ОДНА БУТЫЛКА, ДЖИСОН! — Я... но мы были голые, и оно так стояло, красиво…       Хёнджин взревел, сбросил одеяло и рванул за Джисоном, который уже шмыгнул за кресло, в панике кидая подушки как оружие. Феликс всхлипывал от смеха, Чонин держал книгу щитом. — Я УСПОКОЮСЬ, КОГДА ТЫ БУДЕШЬ ТРУПОМ! — орал Хёнджин, швыряя в него свою метлу. — НЕ БЫЛО ВЫБОРА, ЭТО БЫЛО ЛИБО НАСТОЙКА, ЛИБО СЕКС! — МОЖНО БЫЛО ВЗЯТЬ ПОЛОВИНУ! — МОЖНО БЫЛО НЕ ТАК ХОРОШО ТРАХАТЬСЯ! — возмутился Джисон.       Хёнджин мгновенно налетел на Джисона, валя его на пол и прижимая к ковру, с ухмылкой, но с ледяным взглядом: — Если ещё хоть раз такое будет — я тебя защекочу до смерти.       Джисон захихикал, пытаясь вырваться, но Хёнджин крепко держал его на месте. Феликс, лежа на кровати, тихо фыркнул: — Вот это истинное гриффиндорство — пытать до смерти из-за бухла.       Хёнджин скривился и, наконец, сполз с Джисона. Тот остался лежать на полу, улыбаясь широко и расплываясь в довольной улыбке. — Видели? — с важным видом показал он на засосы, красовавшиеся на его шее. — Минхо шинковал меня всю ночь... Он закинул мои ноги на плечи, прижимал к себе... Вы бы видели, как он нежно держал меня, словно я был его самым дорогим зельем.       Чонин неожиданно покраснел до самых ушей, уставившись куда-то в сторону. — Было бы лучше, если бы ты вместо этого настоечку принёс, — хмыкнул Хёнджин, потирая плечо.       Джисон лишь усмехнулся и продолжил, явно не замечая поддевки: — А ещё он так стонал… и почти заставил меня забыть, где я вообще нахожусь... Ужасно приятно, если честно.       Чонин перевёл взгляд с лица Джисона на Хёнджина, который слегка улыбнулся в ответ, и вся комната наполнилась лёгким смехом и тёплой атмосферой утра. ***       На завтрак они опоздали, поэтому решили ждать до обеда. Ужасно голодные и чуть более заряженные (кроме Хёнджина, который всё ещё злился на проигрыш и Джисона), они почти бегом кинулись в Большой зал.       Спустя полчаса неистового поглощения всего съедобного, четверо сидели у длинного гриффиндорского стола, обессиленно откинувшись на спинки скамей. Тарелки перед ними были пусты, а животы — набиты до самого горлышка. Джисон с шумом откинул голову назад, с довольной улыбкой, а Феликс устало выдохнул и чуть отодвинулся от стола.       Некоторые студенты за соседними столами косились на Джисона, чей вид по-прежнему был... примечателен. Засосы на шее и ключицах никуда не делись, и он даже не пытался их прикрыть. И, хотя никто ничего не комментировал вслух, взгляды бросали весьма многозначительные.       Феликс протянул руку к тыквенному соку, но передумал, отодвинул тарелку и сказал: — Я пойду в библиотеку. Хочу сегодня успеть пролистать одну книжку раньше всех. — Мы тебя догоним, — кивнул Чонин, не открывая глаз. — Если не лопнем по дороге, — добавил Джисон, лениво зевнув.       Феликс поднялся, прихватил сумку и неторопливо покинул зал. Воскресенье застало коридоры особенно тихими. Отдалённые звуки шагов, редкое шуршание страниц, едва слышное стрекотание призраков — и всё. Он шёл неспешно, наслаждаясь полумраком замка, пока не оказался в небольшом заднем дворике, окружённом каменной кладкой. Подойдя к дереву, Феликс опёрся на него спиной и закрыл глаза, позволяя лёгкому ветру трепать свои светлые, мягкие кудри. Мысли блуждали, не в силах ни на чём сосредоточиться. — Что, твои друзья тебя бросили? — послышался резкий голос. — Может, потому что ты выглядишь как пидорас.       Феликс вздрогнул, распахнул глаза. Перед ним стоял Чанбин, а чуть позади — двое его привычных подпевал. Последнее слово он выплюнул с такой злостью, как будто желал, чтобы оно обожгло.       Феликс попытался собраться, приподнялся с дерева, губы приоткрылись, чтобы ответить — но Чанбин перебил: — А, я забыл. У вас же в компании Хан Джисон. Тот ещё пидорчик. Даже не скрывает. — Он усмехнулся, скривив рот. — Но вот незадача. Он же чистокровный. А ты… может, всё это потому, что ты — грязнокровка? — Что ты сказал? Повтори. — Голос был тихим, но ледяным.       Феликс обернулся. К ним подходил Хёнджин. Медленно, с глазами, сверкающими от ярости. — Грязнокровка, — без тени сомнения повторил Чанбин. — Ох, я же забыл. Ты и сам не самой чистой крови.       Хёнджин не моргнул. Его рука потянулась к палочке — быстро, без колебаний, с отточенной привычкой человека, которому не впервой защищать тех, кто ему дорог. — Перкуцио!       Синие искры вспыхнули в воздухе, вспоров его движение. Чанбин успел выставить щит, заклинание с глухим стуком соскользнуло, вспыхнув на его защите золотистой дугой.       Феликс тихо выдохнул: — Хёнджин… пожалуйста, не надо...       Но тот уже не слышал. Он шагнул вперёд, уронив палочку прямо в траву, и с разбега налетел на Чанбина, сбив того на землю. Удар. Второй. Кулаки впивались в его скулы, щеки, губы, как молотки. Хрустнул нос, потекла кровь. Подпевалы отступили назад — в полной тишине, с круглыми глазами. Никто не решался встать между ними. — Ещё. — удар. — Сука. — удар. — Хоть. — удар. — Раз. — удар. — Ты. — удар. — Посмеешь. — удар. — Говорить. — удар. — О нём. — удар. — ТАКОЕ!       Кровь была на кулаках, на воротнике Хёнджина, на земле. Чанбин захрипел, пытаясь выставить руки, но уже не мог сориентироваться в пространстве. — Мистер Хван!       Голос Минхо врезался, как хлыст. Он пробежал, резко оттолкнул студентов в стороне, пробежал мимо стоящих в ступоре Джисона и Чонина, мимо Феликса с раскрытыми глазами, и вцепился в плечи Хёнджина. — УБЬЮ! — выдохнул тот, вырываясь. — УРОДА, УБЛЮДКА, ГНИДУ... — Выражения, — резко, жёстко бросил Минхо. — Если хотите быть взрослым — разговаривайте как взрослый. — Он… он… — Хёнджин дрожал, как струна, при этом всё ещё стоял над Чанбином, пальцы сжаты до побелевших костяшек. — Оба к директору. — Минхо повернулся. — Но вы, мистер Со, — он глянул на Чанбина, — для начала загляните в больничное крыло.       Подпевалы молча подошли к Чанбину, помогая ему сесть, потом — подняться. Он еле держался на ногах, кровь стекала с подбородка, рубашка вся была в разводах.       Минхо по-прежнему держал Хёнджина за плечо. Тот уже не сопротивлялся — только смотрел в пол, плечи ходили ходуном от напряжения.       Когда они проходили мимо, Феликс вдруг почувствовал в груди нечто — мягкое, тёплое, как пламя. Оно разгоралось в рёбрах, разливалось по телу, и он не сразу понял: это — чувство. Пряча его годами, он забыл, каково это — когда за тебя вот так. Когда тебя защищают, несмотря ни на что.       Он молча встал и, когда Хёнджин поравнялся с ним, пошёл следом. Не сказал ни слова. Просто шёл рядом.       Минхо, заметив это, ничего не сказал. Только, проходя мимо Джисона, едва заметно кивнул ему — с мягкой, почти незаметной улыбкой. — Идите в библиотеку, — бросил Феликс через плечо. — Как только мы разберёмся с директором, мы подойдём. ***       Профессор Чан ещё раз уткнулся своим самым лучшим уничтожающим взглядом в Хёнджина. Его губы были сжаты в тонкую линию, а морщинка между бровей стала почти угрожающе глубокой. Он молчал. Молчал так долго, что воздух в кабинете директора стал вязким от напряжения. Затем он тяжело вздохнул и перевёл взгляд на Феликса, стоящего чуть позади. Мальчик выглядел настолько потерянно, что в груди щемило — он сжимал руки перед собой, голова опущена, глаза блестели от слёз, которые он изо всех сил пытался сдержать. — Профессор… — голос Феликса дрогнул. — Хёнджин просто защищал меня. — Уже слышал, — отозвался Чан устало. Он откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди. — Поверь, Феликс, я прекрасно понимаю, что происходило.       Минхо, всё это время стоявший позади всех, по-прежнему сохранял каменное выражение лица. Он не вмешивался. Его руки были сцеплены за спиной, взгляд — прикован к полу, но лицо не выдавало ни одной эмоции.       Чанбин сидел на краю стула, молча. Весь перекошенный, с заклеенным носом, ссохшимися губами и распухшей щекой. Он не встречался ни с чьим взглядом, просто смотрел в пол, тяжело дыша через рот.       Чан снова вздохнул. — Оба поступили неправильно. Один — словами. Второй — кулаками.       Хёнджин дёрнулся. Чан поднял ладонь, предвосхищая протест, и повернулся сначала к Чанбину: — Ваши слова, мистер Со, — это омерзительно. В нашем обществе нет места для подобного. Кровь, происхождение, внешность, ориентация — это не повод для насмешек, угроз или... подонских комментариев.       Он повернулся к Хёнджину: — Но и насилие — не выход. Мы не живём в лесу. У нас есть правила. И дисциплина. — Но я… — Хёнджин вскочил, сбросив ладонь Минхо, которая легонько коснулась его плеча. — В смысле обоим? Он назвал… моего друга, — он осёкся, глядя на Феликса, и сглотнул. — грязнокровкой.       Феликс вздрогнул. Тело чуть подалось назад. В глазах выступили слёзы, и он отчаянно моргнул, чтобы их скрыть. Слово, сказанное даже в защиту, всё равно отозвалось болью. — Это неизбежно, — строго произнёс Чан. — Отработки назначаются для всех, кто нарушает порядок. Неважно, с какими намерениями. — Это несправедливо, — прошептал Хёнджин, но уже не спорил. Он опустил плечи. — На всякий случай… — Чан сухо кивнул. — Разные места. Не хочу через час снова вытаскивать вас сцепившихся в бою палками.       Он сделал пометку в журнале. — Мистер Со — в теплицы. Все. Без магии. Отныне и до вечера вы чистите, полете, моете и делаете всё, что скажет профессор Долгопупс.       Чанбин чуть приподнял голову, но снова опустил взгляд. Вид у него был побитый и сломленный. — Мистер Хван — вы чистите зал наград. Кубки, полы, окна, всё. Без магии. — Я с ним, — резко сказал Феликс. — Пожалуйста. Это всё из-за меня. Я должен... — Нет, — перебил Хёнджин. — Не вини себя. Я сам... — Я настаиваю, — Феликс поднял глаза. Они блестели, но взгляд был решительный.       Чан слегка помедлил, потом кивнул. — Хорошо. Значит, ты, Феликс, тоже. Но под мою ответственность. Если хоть слово — вылетите оба.       Минхо качнул головой, подтверждая. — До вечера. Без чар. Всё вручную. Надеюсь, перчатки в зале наград ещё остались.       Феликс вздохнул — в груди всё ещё горело то самое чувство, тёплое и глубокое, от которого хотелось одновременно и спрятаться, и обнять весь мир. Он молча шагнул ближе к Хёнджину, и тот впервые за всё это время бросил на него взгляд. Нежный. Тёплый. Усталый. И будто извиняющийся. ***       Зал наград был до боли огромным. Когда Хёнджин ступил за порог, он ужаснулся. Только один шкаф — с относительно чистыми, не сильно древними наградами. Все остальные — словно пережили столетнюю осаду. Запылённые, потускневшие, с затёртыми табличками и паутиной в углах. Их, казалось, полировали в последний раз лет сорок назад, не меньше. Пыль витала в воздухе, подхваченная лёгким сквозняком.       Он обернулся на шаги за спиной. Феликс только что вошёл, и за ним с глухим щелчком захлопнулась дверь. — Ну пиздец, — мрачно прокомментировал Хёнджин, оглядываясь. — Мы тут явно до ночи.       Феликс не ответил. Только его глаза блеснули — сначала тихой благодарностью, потом влагой. И прежде чем Хёнджин успел среагировать, Феликс бросился к нему, с силой обняв, прижимаясь всем телом, будто искал в нём укрытие. В груди у него судорожно дрогнуло, и он зарылся лицом в плечо, сдерживая, но всё же позволяя себе несколько сдавленных, тихих рыданий.       Эхо этих звуков мягко прокатилось по каменному залу и растворилось где-то среди наград.       Хёнджин, сначала застигнутый врасплох, медленно поднял руки и обвил его в ответ. Сначала неуверенно, неловко — но с каждой секундой крепче, теплее, ближе. Он провёл пальцами по его мягким волосам, гладил по затылку, потом медленно — по спине, по лопаткам, успокаивающе. Ни одного слова, только прикосновения. Он чувствовал, как Феликс дрожит у него в объятиях, как коротко вздрагивает грудь, как уткнулся щекой в его мантию. — Спа...сибо... — выдавил наконец Феликс, голос едва слышный, срывающийся. Он будто растворялся в этом прикосновении, позволял себе впервые за день не быть сильным, не быть светом для других — только мальчиком, который устал. — Тшш, — только и сказал Хёнджин, легко качнувшись вперёд, чуть крепче прижав его. Он не знал, как говорить об этом вслух, но телом своим он говорил всё — «я здесь», «я не дам в обиду», «ты важен».       Постепенно рыдания утихли. Феликс начал дышать ровнее, его руки, сжимающие ткань мантии Хёнджина, расслабились. Он остался в объятиях, но теперь уже спокойно, мягко, обвивая его с теплом, будто говоря: я рядом.       Хёнджин чуть отстранился, посмотрел в его лицо. Оно было уставшим, заплаканным, с мокрыми ресницами, но таким родным, таким настоящим. Несколько секунд он молчал, борясь с чем-то внутри себя. Потом тихо произнёс: — Ты… очень дорог мне… — он запнулся, отвёл взгляд на долю секунды, потом снова встретился с Феликсом глазами. — Как друг. Я бы… я бы не оставил тебя. Ни за что.       Он произнёс это с той искренностью, которую даже сам от себя не ожидал. Слова дрогнули, будто за ними было ещё что-то не сказанное.       Феликс не ответил. Только шагнул ближе и снова обнял — теперь иначе. Медленно, нежно, уже без судорог и боли. Просто обнял, как будто боялся потерять тепло этих слов. Его ладонь скользнула по спине Хёнджина, замирая между лопатками, голова опустилась на его плечо. Так они и стояли посреди огромного зала, окружённые десятками забытых наград — двое, кто, возможно, были сейчас самой ценной наградой друг для друга. ***       Время близилось к десяти, и беспокойство, сначала тихое, как шёпот, теперь гремело в груди Чонина, не давая ему покоя. Книга в руках давно утратила смысл — строки уплывали, переплетались, терялись, как мысли в голове. Он с раздражением перелистнул страницу, хотя даже не помнил, о чём была предыдущая. — Может, их исключили? — предположил он, нахмурившись. Голос прозвучал почти шутливо, но в нём сквозило тревожное напряжение. — Тогда они бы пришли паковать чемоданы, — заметил Джисон, почесав шею, где с утра всё ещё горели следы вчерашней страсти. — Но у меня есть идея. Раз не можем найти их сами…       Он наклонился вперёд, чуть сузив глаза и глядя куда-то в пространство. — Скрежик, угости ёжика мармеладом, — произнёс он, и на этот раз это прозвучало скорее как призыв к оружию, чем шутка.       В воздухе мгновенно повеяло электричеством. Потолок над ними затрещал, сверкнуло, будто кто-то чихнул молнией, и посреди комнаты с хлопком, шлейфом блёсток и запахом карамели материализовался Скрежик — в ярком цилиндре, с мантией, переливающейся всеми цветами радуги. — Угощаю ёжика мармеладом, а самого себя — аплодисментами! — воскликнул он, поворачиваясь на пятке. — Где тут сцена? Где публика? Где моё оркестровое сопровождение, а?       Он заметил выражения лиц Чонина и Джисона и на миг замер. — Вы чего такие кислые, будто слизеринцы с похмелья? — Скрежик, — Джисон сразу перешёл к делу, — где Феликс и Хёнджин? Мы их не видели весь день. — Вы призвали МЕНЯ, великого, могучего, потрясающе обаятельного, слегка непредсказуемого и полностью гениального... ради поиска ДВУХ ПОДРОСТКОВ? — Скрежик театрально приложил руку к сердцу. — Обидно. Очень. Я ж думал, там... вселенная рушится или ты снова беременен. — Скрежик! — одновременно простонали оба. — Ладно-ладно, — он вздохнул, извлёк из цилиндра небольшой предмет как фокусник кролика. Прокрутил пальцем в воздухе золотой компас с глазами, тот пискнул и заискрился. — Только что просканировал ткань реальности. Мои антенны шепчут мне, что Хван Хёнджин и Ли Феликс сейчас в зале наград. И знаете что?       Он пританцовывая указал пальцем на потолок. — Они на отработках. Оооо, не повезло вашим красотулькам. ***       В зале наград было по-прежнему тихо. Свет ламп мерцал на полированных стеклянных витринах, отражаясь в бесчисленных кубках, медалях, тарелках, статуэтках. Пространство наполнилось запахом пыльного серебра и влажных тряпок.       Феликс и Хёнджин молча стояли посреди зала, слегка согнувшись от усталости. Позади них — несколько метров сияющих поверхностей, вычищенных почти до зеркального блеска. Но взгляд Феликса зацепился за другой шкаф — тот, где стояли относительно новые награды. — Почему они кажутся такими... пыльными? — прошептал он. — Потому что мы теперь, видимо, из тех, кто начинает замечать пыль на новых вещах, — проворчал Хёнджин и, не дожидаясь ответа, подошёл к витрине.       Он достал одну из медалей — тяжёлую, с гербом Хогвартса. Внизу, на тонкой ленте, значилось: Гарри Поттер. За заслуги перед школой. Хёнджин хмыкнул, поводил пальцем по тиснению, а затем без лишних слов начал оттирать её.       Феликс, отставив ведро, потянулся к массивному кубку, на котором гордо блестела надпись: Кубок Школы. 2001 год. Гриффиндор. Он невольно улыбнулся — лёгкой, светлой улыбкой, будто эта деталь внезапно согрела его изнутри. Он провёл рукой по отпечаткам пальцев на грани кубка и начал протирать их.       Хёнджин, чтобы выжать тряпку, потянулся к ведру рядом. Его пальцы на миг случайно коснулись руки Феликса — лёгкое, мимолётное прикосновение, почти неосязаемое.       Но Феликс будто вздрогнул всем телом. Внутри него вспыхнуло что-то тихое и горячее. Щёки покрылись слабым румянцем, почти незаметным в мягком свете зала. Он не отдёрнул руку. Не сразу.       Хёнджин мельком взглянул на него — и заметил это.       Но не сказал ни слова. Только чуть задержал дыхание, прежде чем вернуться к медали Поттера.