Broom in the closet, heart in the pocket

      Прошла почти половина месяца с начала учебного года. Школа снова жила своим чётким, отлаженным ритмом: лекции, задания, перешёптывания в коридорах и периодические всплески магии, разносившие перья и зелья по всей аудитории. Хёнджин начинал понемногу нервничать — до первого квиддичного матча с Пуффендуем оставалось две недели, и мысли о тактике лезли даже в сон. Феликс уже дважды ловил его за тем, что тот рисует схемы полёта в тетради по трансфигурации.       Джисон же, несмотря на обычную хаотичность, держался на удивление спокойно. Учёба шла как-то легче, чем в прошлом году, то ли преподаватели стали мягче, то ли у него в голове наконец улёгся порядок. Правда, одна деталь оставалась неизменной: каждое утро начиналось с того, что он ловил себя на том, как невольно вдыхает запах Минхо, когда тот проходил мимо их стола, или задерживает взгляд на его запястьях, когда преподаватель что-то записывает на доске.       Они сидели на завтраке — в полном составе: Феликс, Хёнджин, Джисон и Чонин. Разговор шёл о чём-то глупом — вроде теории, что привидения на самом деле могут спать стоя. Феликс как раз спорил, что это «очень удобно для спины, особенно если её больше нет», когда Джисон, отодвигая тарелку, заметил на своём обычном месте небольшую коробочку. Светло-зелёная, перевязанная золотой ленточкой. На крышке аккуратно выведено пером:       «Для сладкого красавчика». — Уууу, — протянул Хёнджин, вытягивая шею. — Кто-то уже получил свой первый подарок от анонимного обожателя. И это даже не я! — Он же сам себе мог это положить, — фыркнул Чонин. — Или это Феликс, у него каллиграфия такая же. — Ага, — Феликс подмигнул. — А ты думаешь, почему я каждый вечер из библиотеки поздно выхожу? Пишу любовные послания Джисону, а не к ТРИТОН готовлюсь.       Джисон фыркнул, но улыбнулся и театрально поднёс коробочку к щеке. — Ну извините. Что могу сказать… у меня в сердце — и, честно говоря, во мне — только Минхо.       Все загоготали. Феликс схватился за живот, Хёнджин залился кашлем от сока. Даже Чонин не смог сдержать полуулыбку. — Но, — сказал Джисон, уже развязывая ленту, — чего добру-то пропадать? Признавайтесь, кто положил?       Ответа не последовало. Лишь перешёптывания за соседним столом и редкие взгляды в его сторону.       Он открыл коробочку — внутри лежали аккуратные карамельки в золотой пудре, из тех, что продавались только в Хогсмиде по праздникам. Джисон взял одну и, не раздумывая, отправил в рот. — О, да это прям настоящее счастье, — протянул он с набитым ртом.       Феликс театрально перекрестился. — Ну всё. Через неделю от тебя останется только пыль и сахар. ***       Минхо, услышав крики в коридоре, недовольно оторвался от книги и встал. Элегантно откинул край мантии и ленивым, грациозным шагом направился к выходу из полумрачного кабинета. Первый урок у него был свободен и он решил посвятить его только себе, а не успокаивать студентов, которым явно не сиделось на месте.       Дверь со скрипом отворилась и он оглянулся по сторонам. С правой стороны в нескольких метрах от его кабинета уже собралась небольшая кучка учеников разных курсов. Они плотно обступили то, что было в центре и не давали своими телами увидеть хоть что-то, что там происходило.       Послышался крик, чтобы позвали кого-то из профессоров, и Минхо напрягся. Он выскользнул из кабинета как тень и стремительно направился к толпе, оставляя шлейф приятного запаха мяты, надеясь, что ему не придётся снова разнимать драку.       Кто-то обернулся и, увидев профессора, отошёл в сторону. Студенты расступились, открывая взор Минхо на кого-то лежащего на полу. Рядом на коленях стоял ещё один студент и ещё двое стояли ближе чем остальные. Один из них как раз отчаянно кричал, чтобы позвали учителя.       Минхо резко шагнул вперёд, ни на миг не теряя своей грациозности и опустился на колени возле ученика. Хан Джисон трясся, точно им овладел демон. Он пустыми глазами уставился в потолок, не издавая ни звука. — Что с ним? — твёрдо спросил профессор Ли у Феликса, сидящего на полу. — Это действие заклинания лихорадки?       Беловолосый парень всхлипнул, уставившись в глаза профессора. — Я... Я не знаю... Он просто... упал и...       Изо рта Джисона послышалось бульканье и по щеке побежала пена. — О, Мерлин... — Минхо отчаянно перебирал карманы в поисках безоара или чего-нибудь что могло помочь, но к сожалению, он не профессор зельеварения. Это было очень похоже на работу одного из самых сильных ядов замедленного действия. Профессор молниеносно достал палочку. — Экспекто Патронум! — Минхо взмахнул ей и из кончика материальзовалась элегантная кошка. — Быстро к Профессору Чану, скажи, чтобы захватил безоар.       Кошка тут же растворилась в воздухе и Ли перевёл взгляд обратно на задыхающегося Джисона.       Прости, — подумал он, прежде чем посмотреть ему в глаза и произнести: — Легилементс.       Легилеменция в чистом виде не работает так, как мы хотим. Это сравнимо с выуживанием из тёмной комнаты через форточку беспорядочно летающих пикси. За что ухватишься — то твоё. Вот и Минхо, кажется, ухватился не за то, что искал.       Голоса смолкли.       Всё исчезло — коридор, толпа, Феликс, пена, мята. Перед глазами Минхо встала картина. Он сразу понял, что это не воспоминание. Это была фантазия.       Он сам сидел на краю какой-то кровати — простынь смята, свет тусклый, комната будто тонула в мягких сумерках. И на его коленях, уверенно, будто там и должен быть, сидел верхом Хан Джисон. Абсолютно голый, с растрёпанными волосами, грудь тяжело поднималась от прерывистого дыхания, губы были припухшими от поцелуев, а глаза смотрели снизу вверх — горячо, дерзко, будто умоляли и одновременно дразнили. — М-мм… Профессор, — прошептал он, и голос его был низким, обволакивающим, слишком интимным. — А вы всегда такой строгий… даже когда я весь ваш?       Он медленно двинул бёдрами, волнообразно, как будто знал, что делает. Простонал негромко, с наслаждением, как будто каждая деталь этого момента была выучена, обжита, желанна.       Минхо — или тот, кем он был в этом образе — держал его за талию, сжимая крепко, не позволяя уйти. Он запрокинул голову, прикрывая глаза, и чуть сильнее подтянул Джисона к себе, чтобы глубже почувствовать движение. Затем наклонился и поцеловал его в ключицу — неторопливо, с трепетом. Губы медленно скользнули выше, к горлу, к подбородку. И наконец — к губам. — Ты... с ума сводишь, — выдохнул он. — Я стараюсь, — прошептал Джисон, и их губы встретились в поцелуе — влажном, смазанном, почти с надрывом.       Минхо резко вынырнул.       Будто захлебнулся воздухом. Отшатнулся, тяжело дыша, сердце колотилось где-то в горле. Перед ним всё ещё лежал Джисон — судороги слабели, но тело дрожало. Голос Феликса вновь прорвался в уши, глухой, сбивчивый, он кого-то звал. Топот. Крики. — Отойдите. — рявкнул он на студентов, которых стало вдвое больше. — Нечего глазеть.       Минхо поднял взгляд. Сквозь толпу уверенно пробирался профессор Чан. В его руке была тёмная коробочка. — Безоар, — коротко сказал он и опустился на колени. — Быстро.       Минхо без слов подхватил Джисона, придержал его голову, пока Чан заталкивал в горло небольшой, похожий на камушек предмет. Тело дёрнулось. Напряглось. И — наконец — ослабло. Судороги утихли. Дыхание стало тяжёлым, влажным, но ровным. Минхо всё ещё держал его. Несколько секунд. Просто смотрел. На покрасневшие веки, влажные губы, слипшиеся пряди. Он чувствовал — пальцы всё ещё горели от того, что только что видел.       Он закрыл глаза.       Чан утёр испарину со лба и бросил взгляд на расходящихся студентов. Те с неохотой пятились прочь, шепчась и озираясь. Лишь трое оставались на месте как вкопанные — с выражением ужаса на лицах: Хёнджин, Феликс и Чонин. Они не двинулись с места, будто даже как дышать забыли.       Директор перевёл взгляд на Минхо, всё ещё сжимающего Джисона. Его руки были напряжены, пальцы побелели, но он не отпускал. — Что произошло? — голос Чана был низким, но твёрдым. Он подошёл ближе, присматриваясь к обмякшему телу. — Похоже на действие яда Танцующей смерти. Нужно срочно доставить его в больничное крыло. Если мы хоть на секунду задержались — придётся госпитализировать его в Святого Мунго.       Минхо молча кивнул. Он прижал Джисона к себе, будто защищая, и быстро поднялся на ноги. Пальцы юноши едва заметно дёрнулись на ткани его мантии. Ли зашагал вперёд, быстрым, точным шагом, жалея, что в стенах Хогвартса трансгрессия невозможна.       Трое друзей двинулись следом — почти бегом, в молчании. Ни одного слова, ни даже всхлипа. Только звук шагов по каменному полу, гулкий, отрывистый, как удары сердца. Хёнджин шёл со сжатыми кулаками, Чонин — чуть позади, с побледневшим лицом. Феликс то и дело вскидывал взгляд на Минхо, как будто надеялся увидеть хоть малейший знак, что всё будет хорошо.       Но профессор Ли не смотрел ни на кого. Он нёс Джисона на руках, будто это был не ученик, а что-то драгоценное, невосполнимое. И глаза его были тверды, как у человека, который знает, что бы он ни чувствовал — сейчас главное только одно: спасти. ***       Минхо стоял у окна больничного крыла со скрещёнными руками на груди, наблюдая, как медленно садится солнце. Его отражение в стекле казалось чужим — напряжённым, сосредоточенным, почти сердитым. За окном всё купалось в золотом, почти нереальном свете, а внутри воздух был тяжёлым, неподвижным, как перед грозой.       Мадам Помфри только что выгнала троицу друзей, которые препирались и пытались остаться как можно дольше. Хёнджин спорил с ней до последнего, Чонин молча стоял с видом приговорённого, а Феликс перед уходом всё-таки бросил взгляд на Минхо — долгий, изучающий, будто пытался прочесть что-то, чего сам не понимал.       Минхо обернулся и посмотрел на Джисона, что мирно, с едва слышным дыханием, лежал в постели. Глаза были прикрыты, ресницы едва подрагивали, как у человека, которому снится нечто важное. Минхо подошёл ближе, сел рядом, и, не задумываясь, провёл пальцем по тыльной стороне его ладони — тонкой, тёплой, живой.       Что это было?       Мысль вспыхнула в голове, как искра, и тут же сменилась другой, как будто тенью за первой:       Он влюблён в меня.       Минхо резко встал. Пройдясь несколько шагов, остановился, развернулся, снова пошёл — и так несколько раз. Его мантия мягко колыхалась, каблуки глухо стучали по каменному полу, но он не замечал этого. Внутри грохотал ураган.       Это нелепо. Это... это глупо. Он ученик. Он мальчишка. Он дерзкий, наглый, без тормозов — и всё же... всё же Минхо помнил, как тот смотрел на него. Не во сне. Не в фантазии. А здесь. В жизни. В Большом Зале. На занятиях. Улыбка, будто предназначенная только ему. Постоянные попытки заговорить. Шутки. Прикосновения, вроде случайные, но намеренные.       Он закрыл глаза.       И — как по команде — сцена из чужой головы всплыла вновь. Комната. Сумерки. Он сам. И Джисон, сидящий у него на коленях, с приоткрытым ртом и лихорадочным блеском в глазах. Это было странно — видеть самого себя глазами другого. Странно — но не неприятно. Наоборот. Он казался сильным. Желанным. Почти красивым. Его руки на талии Джисона, поцелуи в ключицу, губы, ловящие дрожащий выдох...       Минхо сам не заметил, как мысленно продолжил то, что увидел.       Он снова прижимает Джисона к себе, чувствует, как тот изгибается, стонет — его голос звучит почти умоляюще, и всё это похоже на жар, который невозможно сбросить. Он снова целует его — на этот раз глубже, более жадно, и руки блуждают по горячей спине, а тот смеётся в поцелуе, бормочет: — Профессор, вы всё-таки сдались…       Минхо резко выдохнул и открыл глаза, почувствовав узел, затянувшийся в низу живота. — Хватит. — Его голос прозвучал вслух, глухо, как будто кто-то другой говорил за него.       Он сел обратно в кресло, обхватил себя за плечи и долго сидел молча, глядя в пол.       Это не влюблённость. Не может быть. Это... это всего лишь реакция. Сексуальное напряжение. Он ведь уже несколько лет… Нет, не в этом дело. Или в этом?       Минхо сжал пальцы в замок, опустив локти на колени. Голова опустилась. В груди было какое-то неуютное, щемящее чувство. Он не знал, чего стыдится больше — того, что ученик влюблён в него, или того, что он сам… позволил себе хотя бы на мгновение захотеть ответить тем же. ***       Чан сидел в директорском кресле, потирая переносицу. Над бровями легли глубокие складки. Чернила на пергаменте успели высохнуть, но он всё ещё не закончил письмо. Ровный каллиграфический почерк застыл на словах: "С уважением прошу о срочном визите аврора в связи с..."       Он положил перо на подставку, не отрывая взгляда от текста. В комнате стояла вязкая тишина, которую нарушало только тиканье маятника в углу и глухое фырканье одного из хрустальных приборов — тот был раздражён присутствием чернил в воздухе.       Тихий стук раздался в дверь, отразился от сводчатого потолка и зазвучал так громко, что Чан вздрогнул. Не дожидаясь приглашения, дверь открылась сама — с лёгким покачиванием и щелчком защёлки. В кабинет вошёл профессор Ли.       Его шаги были бесшумны, движения — выверены. Тёмная мантия слегка колыхалась за ним, словно тень, и тонкая серебряная пряжка на груди отразила отблеск закатного света. Он с грацией прошёл мимо столиков, уставленных приборами: некоторые слегка дрогнули, будто признавая в нём старшего по званию. Остановившись перед столом, профессор склонил голову в коротком вежливом поклоне. — Директор Бан Кристофер Чан, — произнёс он чётко, но тихо, с оттенком официальности, — позвольте мне взять на себя руководство расследованием.       Чан оторвался от бумаги, и взгляд его стал тяжёлым. — Профессор Ли, — произнёс он не менее официально. — Вы преподаёте Защиту от тёмных искусств. Вы не аврор. Не следователь. Это дело... куда серьёзнее, чем кажется на первый взгляд. Речь идёт не только об исключении. Возможено, об Азкабане.       На несколько секунд повисла тишина, полная слов, которые лучше не произносить вслух.       Минхо не отвёл взгляда. — Именно поэтому это должно остаться внутри школы, — сказал он, не повышая голоса. — Министр не простит Хогвартсу второго подобного скандала. Мы только-только восстановили репутацию. Родители снова начнут забирать детей домой. Некоторые уже сомневаются, стоит ли доверять нам обучение их детей. А если в "Ежедневном пророке" появится статья…       Он не договорил. Не нужно было. Чан откинулся в кресле. На его лице проступило что-то человеческое — усталость, сомнение, может быть даже легкая боль. Он посмотрел на письмо, аккуратно написанное до последних слов. Потом вновь перевёл взгляд на Минхо. — Вы говорите не только о репутации, — сказал он негромко. — Там кроется что-то ещё.       Минхо чуть приподнял подбородок. — Я просто хочу защитить ученика, — ответил он, почти шепотом.       Кристофер посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. Его рука слегка качнулась — письмо на столе дрогнуло, а затем охватилось ровным золотистым пламенем. Оно сгорело без запаха, без пепла, только тонкий дымок поднялся к потолку и исчез под сводами. — Хорошо, — сказал Чан после долгой паузы. — Процесс под вашим наблюдением. Но я оставляю за собой право вмешаться.       Минхо кивнул. Коротко, но с благодарностью. — Мне понадобится список всех учеников, получивших доступ к школьным ингредиентам с начала года, — сказал он, уже более деловито. — В особенности — к тем, что хранятся в запечатанном крыле.       Чан кивнул и потянулся к ящику стола. Из него он вынул тонкую папку в чёрной кожаной обложке, перевязанную алой лентой. — Здесь всё, — сухо сказал он, передавая её Минхо. — Имена, подписи, время входа и выхода, отмеченные учениками. Я составил для авроров.       Минхо взял папку. Пальцы его слегка коснулись руки Чана — совсем мимолётно, но тот жест не остался незамеченным. — Я не вмешиваюсь по привычке, — сказал профессор, — только когда чувствую, что нужно.       Он развернулся, уже направляясь к выходу. — Минхо, — окликнул его Чан.       Тот остановился, но не обернулся. — Если это правда... и кто-то из учеников — виновен, — Чан медленно поднялся из кресла, — вы сможете быть беспристрастным?       Минхо чуть повернул голову, и на его лице мелькнула едва уловимая улыбка — утомлённая, но уверенная. — Я не собираюсь быть беспристрастным, — ответил он. — Я собираюсь быть справедливым.       И, не дожидаясь разрешения, вышел, оставив директора в молчаливом кабинете, где снова начали фыркать серебряные приборы.