Broom in the closet, heart in the pocket

— Скрежик, отмой кротам пятки! — громогласно выкрикнул Джисон, отчего стены комнаты задрожали, а один из учебников на полке испуганно слетел вниз.       Воздух рядом с дверью зашевелился, как плотная штора, и с лёгким «пшшшш» из ниоткуда появился Скрежик — полтергейст в отставке, в пижаме с фалдами, пышным воротником, перьями на ушах и медалями, звенящими на груди, будто он только что сбежал с бала цирковых маршалов. — А-ААА-ХА! КТО ЗВАЛ ЛЕГЕНДУ!? — взвизгнул он, швыряя в потолок пригоршню конфетти. Из рукава его плаща вылетел попугай с криком: «Скрежик бог! Скрежик бог!» — Почему он каждый раз появляется с салютом? — спросил Феликс, сдвинув брови. — Это магия? Или наркотики? — Это Скрежик, — устало сказал Хёнджин. — Тут вопрос уже не в "как", а в "почему всё ещё жив". — Это и есть искусство! — Скрежик поклонился так низко, что ударился лбом о пол, но тут же вскочил. — Звали меня? Звалиии… Хмм? Хммм? Кто хочет мармелад из пельменей? Кто хочет правду о своей бабушке? Кто… — Мы хотим пирожки, — важно сказал Джисон, подходя вперёд. — Скрежик, время великой миссии пришло. — Пирожки? — переспросил Чонин, — Какие ещё… — Ванильные, волшебные! — перебил его Джисон. — Слушайте внимательно. По секретной информации, которую я получил из надёжных источников — ну, почти надёжных… Старший брат подруги троюродного брата тёти моего старинного друга... — он покосился в потолок, — сказал, что каждый четверг, между десятью и одиннадцатью вечера, исключительно до полуночи, домовые эльфы пекут особенные ванильные пирожки. Один укус — и ты летаешь, светишься, говоришь на языке уток, не важно. Они не простые. Они… единственные в своём роде. — Что, прям каждый четверг? — скептически уточнил Хёнджин. — Именно, — кивнул Джисон. — И если мы сейчас не пойдём, то упустим момент. А потом — всю жизнь жалеть. Это миссия. Секретная. Опасная. Сладкая. — Я за, — кивнул Феликс. — Даже если просто ради того, чтобы увидеть, как Джисон лезет в шкаф с кастрюлями. — Я не уверен… — начал было Чонин, поёрзав, — если нас поймают, это же нарушение правил, а... — Если нас поймают, я притворюсь чайником, а вы скажете, что меня украли с кухни, — бодро сказал Скрежик. — Я уже делал это. Сработало… один раз. Почти. — Ну... — Чонин покосился на остальных. — Только если это не слишком опасно. — Всё в этой школе опасно, — пожал плечами Хёнджин. — Даже зубная паста. Помнишь, как я однажды почистил зубы — и два дня разговаривал задом наперёд? — Я до сих пор иногда во сне так говорю, — пробормотал Феликс. — Скрежик с нами, — уверенно заявил Джисон. — Он наш навигатор, камуфляж и психотерапевт в одном флаконе. Ну что, господа? — Миссия Ванильный Взрыв начинается! — возгласил Скрежик. — Все в походное снаряжение! Я возьму своё банановое копьё и плащ из муки. — Мы в спальне, — заметил Феликс. — Я возьму одеяло и сделаю из него пончо, — не растерялся Скрежик. — Отлично, — заключил Джисон. — Через пять минут — выдвигаемся. Займёмся этим пирожковым заговором как настоящие… ну… преступники со вкусом. ***       Коридоры Хогвартса были тёмными и будто разговаривали стенами. Портреты мирно дремали на своих местах, привидения уже проплыли в свои башни, а факелы, пылавшие редкими всполохами, казались живыми глазами, наблюдавшими за каждым шагом.       Тихо, почти неслышно, по одному из боковых коридоров крались пятеро: четверо учеников и одно неопознанное нечто, сверкавшее в темноте пайетками. Скрежик шёл впереди, озираясь с видом опытного следопыта, временами отпрыгивая в сторону, вскидывая руку и шепча: «СТОП. Запах магии. Или это я пукнул.»       На самом деле он не касался пола — Скрежик парил в паре сантиметров над каменными плитами, но с театральной грацией делал вид, будто ступает твёрдо и решительно. Его ноги двигались, как у обычного идущего человека, только совсем без звука, что придавало всему процессу странную и слегка пугающую плавность.       Чонин держался ближе к стене, буквально прилипнув к холодному камню, и вздрагивал при каждом скрипе. Один раз он даже ойкнул, когда его собственная мантия задела бронзовый подсвечник. — Я думал это было растение… я думал, оно меня съест, — прошептал он с дрожью в голосе.       Феликс шагал как тень: бесшумно, сосредоточенно, напряжённо, будто был в засаде на уроке ЗОТИ. Он даже прикрыл голову капюшоном, не желая рисковать узнаваемой шевелюрой.       Хёнджин, напротив, шагал почти весело, раз за разом шепча себе под нос: «Нам повезёт. Нам точно повезёт. Если что — я скажу, что иду в туалет. С остальными. Командой. Командный… понос. Всё нормально.»       А Джисон… Джисон просто шёл, как будто он был на прогулке по набережной. Он напевал себе под нос «Пирожки, ванильные пирожки, в ротик мой волшебный, хи-хи-хи», пока Феликс не ткнул его локтем, мол: «Хватит!» — Что? Я вдохновлён, — шепнул Джисон. — Искусство не спит.       Именно в этот момент послышались шаги.       Глухие, быстрые, решительные. Они отдавались эхом, приближаясь с каждым мгновением. Скрежик мигом развернулся, вытянул руку — и все были запихнуты за ближайшую статую Геллорда Великолепного, который при жизни прославился тем, что придумал слово "бублик".       Статуя была узкой. Чересчур.       Втиснулись они с трудом: Чонин оказался носом к спине Феликса, Хёнджин где-то подмышкой у Джисона, а Скрежик на чьём-то ботинке. В этом хаосе Джисон шепнул: — Я не хочу умирать девственником. — Ты не умрёшь, если будешь молчать, — просипел Хёнджин, зажимая ему рот. — Шшш! — прошипел Скрежик и резко вытянул руку вверх. Он вытянулся в струнку, зажмурился — и в следующее мгновение его тело растянулось, стало полупрозрачным, на нём материализовались ржавые цепи, тяжело повисшие на плечах, а глаза обрели печальный, потусторонний блеск. Он слегка задрожал, поднялся чуть выше и… поплыл. Теперь он выглядел как Кровавый Барон — с мрачным достоинством, плавно скользящий сквозь тьму, излучая аристократическую тоску.       Из-за поворота вынырнул свет — серебристый, мягкий. Вслед за ним появился стройный силуэт мужчины — за ним спокойно, величаво ступал огромный серебряный волк. Патронус. Он освещал мозаичный пол и развевал полы мантии, заставляя воздух будто замирать.       Профессор Ли.       Шёл быстро, словно следуя за кем-то или чем-то важным. Но даже в этой стремительности было что-то… почти нечестное по отношению к остальному миру.       Он был одет не в привычную школьную мантию, а в длиннополую, небесно-синюю, усыпанную крошечными золотыми звёздами. Под ней — белая рубашка, расстёгнутая на две верхние пуговицы, и тёмные, облегающие штаны, подчеркивающие каждую линию бёдер и бёдер (последнее было повторено в голове Джисона дважды). Волк остановился, обернулся к профессору и вдруг сказал голосом директора: — Я жду.       Минхо кивнул и позволил патронусу раствориться в воздухе, после чего остановился в паре шагов от их укрытия. Он нахмурился, глядя на стоявшее перед ним привидение — Кровавого Барона. — Что ты делаешь здесь, Барон? — прозвучал голос Минхо. Глубокий, уверенный. — Неподалёку от башни Гриффиндора, среди спящих портретов… не гремишь ли ты цепями где-нибудь в подземельях? — Мне… стало скучно, — мрачно ответствовал Скрежик в образе Барона, слегка плывя, как будто ветер уныния толкал его вперёд.       Минхо хмыкнул, не то усмехнувшись, не то снисходительно отметив для себя бессмысленность объяснений. — Скучно? — повторил он. — Тогда развлекайся… только тише.       И пошёл дальше. Медленно, величественно, каждый шаг — как по подиуму. Мантия развевалась, звёзды на ней переливались, цепи на Скрежике дрожали от напряжения, а Джисон… Джисон начал терять сознание. — Он сексуальнее любой проблемы, что у меня была в жизни, — прошептал он в ладонь Хёнджина. — Почему он меня ещё не трахнул прямо на лестнице? Почему?       Только спустя минуту, когда звуки шагов растворились где-то внизу, Скрежик вернул себе обычный вид, фыркнул и расправил плечи. — Ну что ж, — ухмыльнулся он. — Уровень "пережили Минхо" пройден. Дальше будет только хуже. Или вкуснее. Пошли, мои пирожковые революционеры. Вперёд — вглубь тайны.       И вся компания двинулась дальше. Чонин трясся, как флаг на ветру, Феликс оглядывался каждые три шага, Хёнджин уже мысленно сочинял себе оправдание, а Джисон тихо шептал: «Может, я просто вырежу себе миниатюру Минхо и буду носить на шее». — Прямо — путь быстрый, — проворковал Скрежик, озираясь на разветвление коридоров. — Но слишком шумный. Портреты там, знаете ли, сплетники. Один храпнет, второй заорет: «Кто здесь крадётся с таинственным намерением?!» А третий и вовсе... настоящий доносчик. Так что — поворачиваем. Обходной маршрут. Скрежик знает все щели, дыры и подземные петли. Следуйте за мной, пирожковые диверсанты!       Он снова пошёл вперёд — вернее, поплыл, делая театральный вид, будто ступает с важностью самого директора. Ноги его размахивались в воздухе, не касаясь пола, и пижама развевалась, как шторка на сквозняке. ***       Они шли по узкому проходу между двумя лестницами, за которыми обычно ученики не ходили — тут было темнее, тише и пахло странным образом одновременно подгорелым тостом и чёрной магией. Феликс, по обыкновению, шагал точно в ритм с эхо, а Хёнджин раз за разом проверял, чтобы в рукаве у него не было ничего, что могло бы самопроизвольно зазвенеть. — У тебя там что, флейта? — прошептал он на ухо Джисону. — Это гусеница, — ответил тот серьёзно. — Она музыкальная. Погладь — и она мурчит. — Господи, — простонал Чонин, — мы все умрём.       В этот самый момент что-то громко брякнуло. Джисон оступился, и из его кармана выскользнула металлическая банка — та самая, в которой он, по его же словам, «хранил вдохновение». Она прокатилась по полу, прозвенела о стену и замерла в жуткой тишине. — ЧТО ЭТО БЫЛО?! — выдохнул Феликс.       Из-за поворота тут же раздалось зловещее «мррррааааууууууу» — и в следующее мгновение в коридор стремительно влетела сухопалая, жутко наблюдательная кошка с красными, как рассвет, глазами. Миссис Норрис. Она остановилась прямо перед банкой, подняла голову и уставилась на ребят. — Миссис Норрис, нам конец! — прошептал Чонин, сжав кулаки и прижавшись к стене.       Скрежик среагировал мгновенно. Он рывком обернулся к ним, прошептал: — Не дышать! Прятаться! У меня есть план П! — и, вытянув руки, стремительно исчез за поворотом.       Через пару секунд из-за угла выскочило нечто. Оно было розовым. Оно было лысым. Оно выглядело как нелепый, утомлённый от жизни гоблин в парике из дохлой белки. Это был он — Пивз. Или, по крайней мере, Скрежик в образе Пивза. На голове у него красовалась грязная сковородка, привязанная шнурком. — УЛЮ-ЛЮ-ЛЮ-ЛЮ! — заверещал он, подпрыгивая и вращаясь на одной ноге. — Эй, Норрис! А где твои пижамные балетки?!       Миссис Норрис недовольно зашипела и отошла назад.       Вслед за ней из тени вышел Филч. Уставший, злой и невыспавшийся, он смерил Пивза взглядом, полным такого уныния, что любые слова казались излишними. Тем не менее, он прошипел: — Когда-нибудь я тебя убью.       Пивз склонил голову вбок, сложил руки на груди и медленно сказал: — Да ты меня сначала догони, брехливый ты кусок унылого комода.       Филч закатил глаза, подошёл, поднял Миссис Норрис на руки и тяжело зашаркал обратно в темноту коридора, пробормотав: — Мне за это даже премий не дают…       Когда звуки его шагов исчезли вдали, и в воздухе повисла тишина, из-за поворота снова выплыл Скрежик — теперь снова в своём обычном виде, весь сияющий, довольный, как будто он только что выиграл у смерти в шахматы. — Ну что, — усмехнулся он, — Филч снова ушёл с пустыми руками, а мы — с полными надежд желудками. Продолжаем марш-бросок, мои лунатики с тестом в глазах.       Он развернулся и снова повёл их вперёд — плавно, гордо, чуть не касаясь пола, как волшебный дирижабль из анекдота. Путь к ванильным пирожкам продолжался.       Джисон расширил глаза и толкнул локтём в бок Феликса. – А круто это он! Жаль что только на месяц такой помощник...       Обходной путь оказался не самым коротким, но, как выразился Скрежик, «без лишних воплей и портретных визгов». Они петляли через старый чулан, где пахло мокрыми зельями и жвачкой прошлого века, прошли по лестнице, которой пользовались только преподаватели, когда хотели, чтобы их никто не видел, и один раз проскользнули под волшебной ширмой с изображением полуголой лягушки. — Почти пришли, — шепнул Скрежик, вильнув мантией. — Ваш нос уже чует ваниль? — Мой желудок уже сочиняет стихотворение, — простонал Джисон. — А мой мозг уже сдался, — выдохнул Чонин, хватаясь за перила. — Если эти пирожки не будут волшебными, я откажусь от магии вообще. — Тсс, вот она, — сказал Феликс и указал вперёд.       Перед ними возникла картина с грушеобразным натюрмортом — почти неотличимым от десятков других, развешанных по этому крылу. Только эта груша блестела чуть сильнее, как будто знала, что она — не просто груша, а вход в легенду. — Вот она, — подтвердил Хёнджин. — Но я слышал, что пароль недавно изменили. Чтобы сюда не заходили всякие… ну, мы, например. — Пароль? — переспросил Феликс, нахмурившись. — Тут же не было пароля. Тут всегда… ну… — Щекотали, — шепнул Чонин. — По-моему, надо пощекотать. — Нет, нет, вы не понимаете! — Хёнджин заговорщически обернулся. — Я слышал, что теперь надо уговорить грушу. Прямо словами! Сказать ей, как ты её любишь. Или… спеть! — Спеть? — Феликс фыркнул. — Это ты, конечно, сам придумал. — Я бы спел, — сказал Джисон с трагическим видом. — И, пожалуй, я спою. Но не для груши. Для Минхо. — Что? — одновременно выдохнули Чонин и Хёнджин. — У меня есть баллада, — сказал он, откашливаясь. — Она зрела во мне. Сейчас самое время.       Он встал перед грушей, приложил руку к сердцу, и запел шёпотом, но с полной драматичностью: О, Минхо, свет моих ночей, Войди в меня, да поскорей. Не заклинаньем — а всей палкой, Пройди меня до точки жалкой. Ты мой профессор, я — твой плед, Сними с меня весь этикет. Впусти меня в свой кабинет, И трахай, будто злой завет.       Он закончил, раскинув руки в театральном жесте, тяжело дыша. Груша… ничего не сделала. Даже не моргнула. — Джисон, — прошептал Чонин. — Она не откроется. Она боится. Я тоже боюсь. — СКРЕЖИК, — хором выдохнули они.       Скрежик, стоявший в паре шагов позади, загадочно улыбался, как будто всё происходящее было для него спектаклем, в котором он — автор, зритель и одновременно бутафор-груша. — О нет, нет, нет, — сказал он, притворно хлопая ресницами. — Я и пальцем не пошевелю, пока вы не проявите… настойчивость. — Да я тебя сейчас настою, — прошипел Феликс. — Настою на ромашке! — добавил Джисон. — Успокаивающей! Потому что я сейчас ВЗОРВУСЬ. — Скрежик, — умоляюще протянул Чонин. — Я больше не могу. Мне видится пирожок. Он зовёт меня по имени. Он, кажется, мой друг. — У него есть глаза? — уточнил Хёнджин. — Да! — воскликнул Чонин с отчаянием. — И усы. Это пирожок-усач. — Ой, ладно уж, — хихикнул Скрежик и, небрежно подойдя к картине, протянул палец… и щекотнул грушу.       Все замерли.       Картина задрожала, груша захихикала, словно была щекотлива не по воле заклинания, а по зову души, и с лёгким щелчком весь фрагмент стены отъехал вбок, открывая низкий проход в тёплое, золотистое помещение. — ТЫ. ЧТО. — начал Феликс. — ДЕЛАЛ ЭТО ВСЁ ВРЕМЯ?! — подхватил Хёнджин. — Пирожковый предатель! — выкрикнул Джисон, пока они вваливались внутрь. — Я… я даже не злюсь, я устал, — всхлипнул Чонин, опускаясь на колени.       Скрежик, сияя, как победитель по жизни, скользнул следом, подмигивая портрету, который недовольно фыркнул от возни.       Внутри их встретила полнейшая, звенящая тишина.       Огромная кухня — с длинными деревянными столами, медными котлами, мерцающими на потолке чугунными кастрюлями — была на миг словно заморожена. Десятки домовых эльфов застыли в процессе: один тянул тесто над столом, другой держал над головой венчик, третий ловил яйцо в воздухе. Все они смотрели на четверых подростков и одного существа непонятной природы, ворвавшихся в их территорию как метеор в оладушку.       Ни один из них не сказал ни слова. — Ну… — сказал Джисон, поднимаясь. — Вроде бы мы не умерли. Пока. — Давайте, может, просто скажем, что мы голодные и глупые? — предложил Чонин. — Это и так видно, — прошептал Феликс. — Кто хочет говорить от имени нашей пирожковой экспедиции? — спросил Скрежик, хихикая. — Или вы все будете молча стоять, пока вас не сотрут в начинку?       Домовые эльфы продолжали молча смотреть. Пирожки ещё не были спасены. Но битва была начата. ***       Джинсон чуть ли не стоя на коленях, простонал, у его голоса была такая интонация, словно он вот-вот расплачется: — Пожалуйста, пожалуйста, дайте нам ванильные пирожки! Сжальтесь над бедными студентами!       Домовой эльф взглянул на него с легкой усталостью и недовольством: — Эти пирожки нельзя давать студентам.       В этот момент Хёнджин присоединился к Джинсону, тоже опустился на колени и с жалостью простонал: — Ну пожалуйста!       Они оба чуть не рухнули на пол, когда к ним присоединились Чонин и Феликс. Все четверо стояли на коленях, взирая на эльфов с мольбой: — Дайте нам ванильных пирожков!       Эльфы переглянулись, обменялись взглядами, а затем один из них вздохнул: — Ладно, ладно, сейчас допечём — получите.       В этот момент Джинсон просто взорвался от счастья. Он махнул рукой и с такой силой задел стоявший рядом котел, что из него вылетел облако муки, осыпая всё вокруг белым пушистым снегом. Он чуть не столкнул пару эльфов, гоняющихся за катящимися по полу ложками, и так громко хлопал в ладоши, что почти разбил стеклянные баночки с пряностями. Ребята смеялись, а Джисон с видом победителя бросался между столами, словно чемпион на арене.       Когда пирожки наконец оказались у них в руках, случилось настоящее чудо — не столько из-за магии ванили, сколько из-за того безумного счастья, которое заполнило кухню. Хёнджин, едва откусив кусочек, словно подпрыгнул на месте и легко взмыл в воздух, словно паря на невидимых крыльях. Его глаза засветились, и он тихо воскликнул: — Вот это да! Это как будто праздник в желудке!       Джисон, внимательно наблюдая за своими руками, заметил, что кожа на них и на лице стала глубокого ночного синего цвета, как будто сама ночь решила поселиться в его теле. Он широко улыбнулся и, чуть подмигнув друзьям, громко произнёс: — Ох, Минхо бы так точно меня захотел! А то, знаете, я тут такой синий, прям как загадочный принц!       Чонин вдруг осознал, что его голос странно изменился — он стал тонким и звонким, словно щебет птицы на рассвете. Это вызвало взрыв смеха у всех присутствующих. — Что со мной? — растерянно спросил Чонин, пытаясь пробормотать что-то, но вышло лишь высокое «пииии».       Феликс подался ближе и сказал: — Чонин… — и вдруг сам понял, что говорит тихим низким голосом, который совсем не сочетается с его милой, почти детской внешностью. Он замялся, покраснел и тихо добавил: — Эээ… это странно.       Чонин, всё ещё с высоким голосом, вздохнул и сказал: — Надеюсь, этот эффект скоро пройдёт. А то на уроках Хёнджин будет летать под потолком, Джисон прятаться под капюшоном, а мы с тобой молчать, как тихие басы в оркестре.       Все снова расхохотались, а эльфы с доброй улыбкой наблюдали за этой маленькой суматохой, понимая, что настоящая магия — это не только ванильные пирожки, а дружба и смех, которые греют даже в самых странных моментах.