Broom in the closet, heart in the pocket

      День медленно оседал на плечи, как старая мантия — привычно, уютно, слегка утомительно.       После насыщенного утра и пары безобидных проклятий на уроке Защиты, после неудачной попытки Феликса сделать бутерброд с заклинанием «Сэндвичус Максимус» (который взорвался, оставив его с беконом в ухе), и после того, как Джисон попытался договориться с продавцом о рассрочке на шоколадки в лавке, наступил тот момент, когда в воздухе начинало тянуть пледом.       Закат стёк по окнам огненными бликами. Хогвартс постепенно замолкал: ученики расходились по гостиным, преподаватели зевали в учительской, даже призраки начинали шептать медленнее. День был не героическим, не загадочным, а… обычным. А значит, особенным. Потому что именно в такие дни происходят настоящие разговоры.       В гостиной Гриффиндора пахло яблоками, старым деревом и немного — кошкой (возможно, это была миссис Норрис, возможно, кто-то просто заколдовал подушку неудачно). Огни в камине потрескивали. Мир был, как тёплая ванна — не хотел отпускать.       Чонин сидел в кресле у окна, тихо перелистывая страницы книги — что-то о древней архитектуре магических замков. Он читал так, будто каждая буква давала смысл жизни. Периодически хмурился, когда кто-то слишком шумно дышал.       На ковре, растянувшись, как умирающий герой битвы за лень, лежал Хёнджин. Он угрюмо жевал край подушки и тихо бормотал: — Кто будет охотником… Кто?.. Нам срочно нужен охотник. Уже завтра пятница... Возможно… Данби. Или Миру. Или… Может, Скрежик?       Феликс где-то за спиной вполголоса спорил с шахматной фигурой, которая отказалась идти по диагонали без обсуждения условий.       А Джисон сидел, развалившись за низким столиком, уткнувшись в домашнее задание по Защите от Тёмных Искусств. Он уставился на пергамент, как будто хотел гипнотизировать его в самозаполнение. — Ох, Минхо… — выдохнул он. — Если бы ты знал, как тяжело делать домашку по твоему предмету… Хотя нет. Ты и так знаешь. Ты из тех, кто специально добавляет фразу «и обоснуйте свою позицию с моральной стороны». Я что — философ? — Ты точно не писатель, — фыркнул Чонин, не отрываясь от книги. — У тебя в сочинении про зелье правды ты написал «выпив, ты поймёшь, насколько ты жалкий». — Это был честный анализ! — возмутился Джисон. — Я сам пил, я знаю! — Я считаю, ты просто не можешь перестать драматизировать, — отозвался Феликс, бросив шахматного ферзя в кружку с чаем. — Даже когда спишь, ты шепчешь: «Мир жесток, но моя подушка нежна». — Потому что это правда! — торжественно воскликнул Джисон, размахивая пером. — Я поэт в мире формул и преподавателей в голубом! — Он опять, — буркнул Хёнджин. — Надо его выключать на ночь. Или переворачивать лицом вниз.       Джисон вздохнул, встал и потянулся. — Всё, я не могу больше. Моё вдохновение умерло. Честно говоря, оно умерло ещё на теме «Теоретическая угроза от заклятия Obliviate на общественные структуры», но я держался.       Чонин закрыл книгу и потянулся. — Может, уже в спальню? Я не выдержу ещё одного монолога о несправедливости оценивания, — сказал он, вставая. — Ты просто не хочешь знать, насколько Минхо — бог. У него даже подчеркивание в тетради красивое, — мечтательно проговорил Джисон, уже шагая к лестнице. — Оооо, всё, он снова завёлся, — простонал Хёнджин, вставая с пола, — пока он не начал декламировать «Оду ластику Минхо», пойдём.       Феликс прихватил одеяло, шахматную фигуру и пустую кружку.       Группа вышла из гостиной, и теплота камина осталась за их спинами. Ступеньки мягко скрипели, как будто тоже готовились ко сну. В спальне было полутемно, уютно. Лёгкий свет падал от лунного окна, отражаясь в пижамных пуговицах.       Они переоделись, умылись, кто-то пнул чью-то мантию, кто-то закинул носок на полку. Всё текло вяло и дружно, как уставшее семейство после долгой поездки.       И тут — прозвучал зевок. Громкий, заразительный, почти музыкальный. Все обернулись. — Ребят… — начал Джисон, — а давайте, ну… Просто немного поговорим. Прежде чем заснуть. — Поговорим? — переспросил Чонин. — Это что, ловушка? — Нет-нет, игра. Одна ложь — одна правда. Кто соврёт — тому завтра на лбу вырастет пупырка. — С чего вдруг? — Хёнджин приподнял бровь. — Потому что… — Джисон плюхнулся на кровать и потянулся, — мне скучно. А ещё потому что — этот год будет… последним. И мне хочется знать, кто мы друг для друга. Ну и послушать, как кто-то из вас признается, что поцеловал портрет Сириуса Блэка.       Феликс фыркнул. — Ты думаешь, кто-то настолько отчаянный?       Чонин молча посмотрел на потолок. — Ладно. Одна ложь — одна правда. Только не ныть, если я спрошу, кто у кого спёр последнюю вафлю. — По рукам, — сказал Джисон.       И так началась их игра.       Комната была тёплая, как хлеб в одеяле. В воздухе висела сонная мягкость, но ребята ещё не спешили сдаваться сну. — Начинает Хёнджин, — бодро сказал Джисон, устраиваясь с подушкой за спиной. — С какой это стати? — фыркнул тот. — Ты вообще-то предложил. Начинай сам, философ трансфигурации. — Это был дар, не обязанность! — возразил Джисон с чувством, — но… ладно, я не трус.       Он приосанился, оглядел остальных и принял выражение лица, с которым обычно профессора сообщают, что за провал экзамена тебя отчисляют. Потом хитро прищурился: — Итак, угадайте… Либо я переспал с вратарём сборной Пуффендуя, либо… я всё же трансфигурировал тогда дилдак.       Феликс немедленно захихикал и уткнулся в одеяло. — Джисон… — простонал Хёнджин, — почему оба варианта звучат как преступление? — Я хочу умереть, — пробормотал Чонин, натягивая плед до бровей. — Ну… первый звучит реалистично, ты вечно крутишься около старшекурсников. Второй… это даже звучит слишком по-джисоновски, — задумчиво сказал Феликс. — Я голосую за… трансфигурацию. — Я — за вратаря, — сказал Хёнджин. — Это слишком по тебе. — Я… — Чонин зажмурился. — Вратарь. У тебя глаза, как у человека, который знает вкус чужих мётел.       Джисон вытянул руку, как будто собирался сделать театральный поклон. — Тадааам! Правильный ответ… дилдак. Собственная палочка. Случайное Volupta Objectum. Пять баллов минус с моего самоуважения. — ТЫ ТРАНСФИГУРИРОВАЛ ТОГДА ДИЛДАК?! — рявкнул Хёнджин. — Ты болен! Ты же мог… — …погибнуть, ведь трансфигурация могла закончиться и дилдак бы снова стал обычной палкой и в моей коже бы немедленно поселились частички дерева, да-да, — перебил Джисон. — Ну что? Живой, здоровый, и, между прочим, с расширенным словарным запасом. Твоя очередь, Хён.       Хёнджин шумно выдохнул, сел поудобнее и потер виски. — Хорошо… Ваша задача — угадать, что из этого правда: Я однажды списал эссе у привидения. Или — я поцеловал старосту Слизерина, чтобы сдать зельеварение. — О, — протянул Феликс, — и то, и то звучит романтично. — Списал у привидения? Это как? Оно тебе просто шептало в ухо через стену? — усмехнулся Джисон. — Ну а поцелуй… — задумчиво сказал Чонин, — звучит… странно. Староста же — шестикурсница с лошадиным лицом. — Тогда привидение, — уверенно сказал Феликс. — Поцелуй, — бросил Джисон. — Ты слишком… сладкий на язык, когда надо выкрутиться. — Я… — Чонин закусил губу. – Привидение. Хоть один из нас пусть будет с совестью.       Хёнджин кивнул и устало сказал: — Призрак. Сэр Алан Образцовый, скончался в 1532 году. До сих пор пересказывает эссе про моральное значение зелий. — Ты списал у мертвого профессора?! — простонал Джисон. — Ты буквально получил диплом с привкусом гнили! — По крайней мере, он не превращал палку в дилдак и не совал куда не надо, — холодно отозвался Хёнджин. — Твоя очередь, Ликс.       Феликс поёрзал, обнял колени и посмотрел на ребят с той своей полуулыбкой, от которой даже подушки начинали стесняться. — Хорошо. Только без смеха. Либо я писал письма сове, потому что чувствовал, что у неё никого нет, либо однажды… я нарочно прыгнул в озеро, чтобы меня спас капитан команды по плаванию, когда был на каникулах дома. — О БОГИ, Феликс. — Джисон драматично лёг на подушку. — Ты прелесть. Сова?! Ты романтизировал сову?? — Я верю в сову, — прошептал Чонин, почти тронутый. — Это… мило. — А я за озеро, — сказал Хёнджин. — Ты слишком выглядишь, как герой драмы. — Письма сове, — твёрдо сказал Джисон. — Он не тот, кто делает что-то настолько обыденное, как утопление ради мужика.       Феликс засмеялся, и его уши стали розовыми. — Письма сове. Я... написал ей восемь. У неё такая усталая морда… Я не выдержал. — Феликс, ты — лекарство от Джисона, — сказал Чонин тихо. — Продолжай быть. — Твоя очередь, Чонин, — напомнил Джисон. — Только, умоляю, не взрывайся.       Чонин выпрямился, будто его вызвали на допрос. — Хорошо. Либо я… написал любовное письмо и отправил его не тому человеку. Либо… я никогда ни с кем не целовался.       Комната на мгновение замерла. Даже Джисон прикусил язык. — Письмо, — первым сказал Хёнджин. — Это звучит… неловко. В твоём стиле. — Ты красивый. Не может быть, чтобы… ну, чтобы никогда, — мягко сказал Феликс. — ...письмо, — с трудом добавил Джисон. — Иначе… у меня что-то сломается в вере в справедливость.       Феликс бросил недовольный взгляд на Хана. – Какая справедливость? Тут только двое человек целовались и один из них ты, Джисон. Мистер «Пососусь с каждым встречным вместо приветствия, особенно если у него есть кадык». Спасибо хоть не спишь со всеми. – Это откуда ты знаешь что я не сплю со вс... – Джисон замолк и глянул на Чонина, который, смутившись, буравил взглядом колени.       Ян посмотрел на них и… слегка покраснел. — Неправильно. Второе. Никогда. Я… просто. Не хотел. Не знал, как. И… да. Всё.       Молчание. Только камин внизу потрескивал, будто старался что-то сказать в поддержку.       Феликс дотронулся до его плеча. — Это нормально. Правда. Ты будешь первым… у кого-то. И это уже красиво. — Да, — буркнул Джисон. — А потом ты его поцелуешь, и он исчезнет, потому что окажется проклятым артефактом.       Чонин всхлипнул от смеха и спрятался в подушку. — Идём дальше, — сказал он. — Я ещё не выбрал, кого из вас первым отправлю в ад после этой игры.       Джисон гордо оглядел всех. – Либо на прошлом занятии по ЗОТИ Минхо, проходя мимо, коснулся моей руки и я никому из вас не сказал, либо... – Джисон на момент будто задумался – Я превратил обувь в жабу и она до сих пор где-то скачет по замку.       Трое уставились на него. – Ну нет, ты бы нам все уши прожужжал! – Хёнджин оглядел непроницаемое лицо Хана. – Я за второе.       Феликс и Чонин молча кивнули.       Джисон пафосно встал и заулыбался так, что казалось, скоро уголки губ встретятся на затылке. Он протянул вперёд руку и завизжал. – А вот и нет! Эту руку! Эту самую руку! – Джисон закружил по комнате, баюкая ладонь – Я теперь буду дрочить только левой рукой!       Парни недоверчиво на него глянули, переглянувшись. – Джисон, у тебя случайно не вырастет завтра пупырка на лбу? Это немного не в твоём стиле, умалчивать такое. – Чонин склонил голову. – Да чтоб меня Минхо никогда не трахнул, если вру! – Ого, сильное заявление, – хохотнул Феликс. — А теперь — я, — оживился Хёнджин, расправляя одеяло, как театральную шаль. — Либо я был влюблён в слизеринца и до сих пор его вспоминаю, либо однажды случайно поджёг мантию отца, когда пытался изобрести своё зелье. — Это не звучит как случайность, — заметил Феликс. — А кто слизеринец? — Не скажу. Выбирайте. — Поджёг, — уверенно сказал Джисон. — Ты постоянно варишь какую-то взрывоопасную хрень. В кого ты там мог влюбиться? В слизеринца с характером жабы? — Влюблённость, — мягко протянул Феликс. — Ты романтик, даже если притворяешься ведьмой в отпуске. — Я за зелье, — пробормотал Чонин. — Просто потому что… звучит менее неловко.       Хёнджин усмехнулся и отвёл взгляд: — Мантия. Эх, отец уже уходил на работу... Славно мне прилетело. – Хван запустил пальцы в волосы. – Бонус: я действительно влюблён в кое-кого, но вам не скажу, хоть пытайте. — Подожди, — прищурился Чонин. — Это не женщина, случайно?       Хёнджин молчал. Его лицо стало непроницаемым, как каменная стена. Он медленно потянулся к кружке с какао, не ответив. — Если ты, мразь, трахаешь какую-нибудь сучку, а не сладкого пассивчика — я не выдержу, — с вызовом заявил Джисон, усаживаясь на колени к Хёнджину и проводя пальцами по его ключицам. — Это будет моим злодейским началом. — Джисон, — Хёнджин даже не моргнул. — Ты последний человек, кого бы я когда-либо отшпилил. Пусть тебя трахает во все дыры Минхо. Он хотя бы выживет после. – Хван грубо столкнул его с себя. — О-о-ох, ребята… слушайте… — Джисон запрокинул голову, закатив глаза. — Представьте… его кабинет… полутень… эта жара, которую никак не рассеять, и только одно окно приоткрыто… Скрежик на шкафу смотрит, как проклятие… я стою перед доской, и тут… Минхо резко входит в мен... — НЕЕЕЕТ! — одновременно крикнули Чонин, Феликс и Хёнджин, наваливаясь на него с подушками. — Кто дал ему говорить?! — прохрипел Феликс, размахивая одеялом, как знаменем чистоты. — Блять, Джисон, ты уже достал своими фантазиями, — простонал Чонин, отступая. — Мне теперь придётся снова сжигать свои мысли, — добавил Хёнджин с трагизмом оперного певца.       Джисон только хохотал, прижав к себе подушку. — Ну хоть факультет скажи, — скривившись, попросил Чонин, обращаясь к Хёнджину. — Кто этот слизеринец? Или… не слизеринец?       Хёнджин на миг замолчал. Глянул в окно, будто в нём был выход из этой комнаты, из Хогвартса и из всей этой жизни. — Гриффиндор, — выдохнул он наконец. — Всё. Закрыли тему. Играем дальше. Иначе я выброшусь вон вон вон туда. Вместе с совой. — Сову не тронь, — буркнул Феликс. — Она — единственное невинное существо в этой комнате.       Джисон, ещё не отошедший от своих фантазий, сладко пропел, что Феликс вообще-то следующий.       Ли обнял колени, покачнулся вперёд и, улыбаясь, сказал: — Либо я однажды принёс мимоходом профессор Спраут чай с мёдом, потому что подумал, что она грустная, либо… я заснул рядом с полтергейстом и видел сон, что мы друзья. — ...— Феликс, — Джисон сел, прижав руку к сердцу, — это было одновременно самое нежное и самое тревожное, что я слышал. — Полтергейст! — сразу сказал Хёнджин. — Ты тот ещё сонный романтик. — Чай, — сказал Чонин. — Мне кажется, ты из тех, кто замечает чужую усталость. — Я за полтергейста, — пожал плечами Джисон. — Потому что, честно, если кто-то и может приручить потустороннюю тварь — это ты.       Феликс застенчиво улыбнулся: — Чай. Она действительно выглядела уставшей… а потом дала мне фикус с именем. До сих пор стоит у окна. — Ты невозможен, — сказал Хёнджин. — Следующий.       Чонин выпрямился, сложив руки на коленях: — Либо я боюсь высоты. Либо… пауков. — Это слишком просто! — возмутился Джисон. — Это банальные страхи, как у нормальных людей! — Да! — подхватил Хёнджин. — Что дальше? Либо ты не любишь изюм, либо предпочитаешь ванильный пудинг шоколадному? — Давайте думайте, — спокойно сказал Чонин, глядя на всех поверх пледа. — Пауки, — сказал Джисон. — Ты же однажды закричал на унитаз, потому что туда залез ушастый паук. — Высота, — сказал Феликс. — Ты вечно садишься на самые низкие трибуны. — Оу, правда, — кивнул Хёнджин. — И когда мы однажды поднялись на башню Астрономии, ты всё время держался за стену.       Чонин вздохнул: — Высота. Пауки не пугают. А вот стоять над пропастью и думать, что под тобой только ветер... — он поёжился. — Нет, спасибо. — Честно? — сказал Джисон. — Очень достойный страх. Гораздо лучше, чем моя очередь. — Подожди, — насторожился Хёнджин. — Что ты сейчас придумаешь?       Джисон усмехнулся, склонив голову: — Либо я однажды влюбился в девушку. Либо… у меня на эту ночь запланировано кое-что… интересное. — Второе, — сказали трое в унисон. — УЖ ТОЧНО ВТОРОЕ, — подтвердил Хёнджин. — Девушка?! Джисон? — Интересно, — кивнул Феликс. — Это звучит подозрительно. — Второе, — пробормотал Чонин, чуть улыбаясь. — Хотя мне уже страшно.       Джисон расплылся в довольной ухмылке, подмигнул и сказал: — Никогда не раскрывайте карты, пока не наступила ночь. — Я возьму палочку, если что, — тихо заметил Хёнджин, оборачиваясь к Чонину. — Он точно что-то задумал. — Ты живёшь, как спонтанное проклятие, — добавил Феликс. — И вы всё равно меня любите, — Джисон натянул одеяло до подбородка с самодовольной ухмылкой. — Всё, теперь точно кто-то другой. Чонин, может ты выберешь, кого первого поцеловать, прежде чем мы все умрём от смеха? — Или от твоих "интересных" идей, — пробормотал Хёнджин, закатив глаза. — О, точно! — Джисон подскочил, глядя на Яна с лукавой искрой. — Ты даже немного выглядишь как актив…       Он вдруг запрыгнул Чонину на колени, оседлав теперь его, и, положив ладони на его плечи, медленно наклонился ближе: — Я мог бы научить тебя не только целоваться, — прошептал он, прикусывая губу. — А заодно показать, куда правильно класть руки…       Чонин замер, будто его ударило заклятием. Его уши покраснели, взгляд метался между подушкой, пологом кровати и потолком. — Я... ты... — пробормотал он, не находя слов и чувствуя, как начинает буквально испаряться от жары под кожей. — Ни за что! — вскрикнул Феликс, вскакивая с места. Он подскочил к ним, схватил Джисона за майку и буквально сдёрнул с Чонина. — Не совращай нашего сладкого малыша! Даже если тебе уже неймётся с кем-то потрахаться — найди подушку, а не первокурсника в обёртке из нежности! — Первокурсника?! — взвизгнул Чонин, хотя всё ещё выглядел как застигнутый врасплох олень. — Мне почти семнадцать! — Это не меняет факта, что ты выглядишь как зефирка, которую хочется оберегать! — воскликнул Феликс и прикрыл Чонина одеялом по самую макушку. — Он ещё не готов к твоим… инструкциям, извращенец. — О, ладно-ладно, — отмахнулся Джисон, вытягиваясь на полу. — Но когда ты сам ко мне приползёшь с вопросами про поцелуи — зови меня. Учитель страсти на проводе. — Учитель страсти, блин… — простонал Хёнджин, натягивая подушку на лицо. — Это худшая профессия после контролёра проклятий на туалетах Азкабана. — И насчёт тебя, Джисон, — Феликс метнул в него сердитый взгляд, скрестив руки на груди. — Самому-то только стукнуло семнадцать, схуяли ты уже пытаешься переспать со всем, что движется? Или ты на марафон записался? — А что, — лениво потянулся Джисон, — я просто люблю спорт. Особенно командные виды. Особенно когда всё двигается. Особенно когда в команде только Минхо и я. И мёд. Много мёда. Или сливок. — Ты невыносим, — выдохнул Хёнджин, качнув головой и хмыкнув. — Какой же ты ходячий флюид.       Из-под одеяла донеслось приглушённое: — Мерлин, убейте меня… — Ох, как сладко ты стонешь, Нини-и… — тут же пропел Джисон, наклоняясь к краю кровати. — Если бы я не остановился и ты меня трахнул, ты бы так же сладко стонал? — ВСЁ! — вскинулся Феликс, подскакивая с места. — Джисон, клянусь, я тебя выгоню спать в ванную! Или в чулан! С тараканами! Они-то хотя бы не флиртуют со всеми подряд! — Может, тараканы просто стесняются? — язвительно отбился Джисон, но слегка отодвинулся от Чонина. — Хотя… с другой стороны, я тоже не против потесниться с чем-нибудь гладким и скользким. — Джисон! — взвыл Феликс. — Всё, всё, отбой, я спокоен, — примирительно поднял руки Джисон. — Просто… не держите меня за руку в темноте, ладно? А то ещё что-нибудь укусит. ***       Джисон нетерпеливо глядел на секундную стрелку часов. Он почти подпрыгивал от нетерпения. Стрелка приближалась медленно, точно в замедленной съёмке.       Хёнджин и Феликс рубились в шахматы, Чонин, боязливо поглядывая в сторону Хана, листал книгу.       Стрелка всё же решила достичь отметки «12» и комнату пронзил радостный вопль Джисона: – Есть! Девять! – Хан подпрыгнул и вскочил в центр комнаты, вытянувшись по струнке. – Скрежик, отмой кротам пятки!