Академия Нулевого Резонанса

Проснулся Гето с ощущением, которого давно не помнил: лёгкой, почти стеклянной ясности в голове и теле. Никакой тяжести в плечах, никакого тумана. Он просто открыл глаза и понял, что выспался. По-настоящему. Так, как не спал уже невесть сколько времени. Это было настолько непривычно, что первые секунд десять он просто лежал, моргая в потолок, словно проверяя — не исчезнет ли это ощущение, едва он пошевелится. За окном едва серело. Свет был мягким, разбавленным туманом, поднимавшимся от земли за барьером, — он просачивался сквозь шторы и ложился на пол длинными бледными полосами. В комнате стояла та особенная утренняя тишина. Гето повернул голову. Инумаки спал, свернувшись под одеялом так, что торчал только уголок подушки и светлые волосы. Его дыхание было ровным, почти беззвучным — он всегда спал так, словно боялся потревожить воздух вокруг себя. Это начало казаться… успокаивающим. Он тихо встал, накинул форму поверх футболки и вышел из спальни в коридор квартиры. Босые ноги коснулись холодного пола — прохлада пробежала вверх, прогоняя остатки сна. У входной двери лежал лист бумаги. Видно, кто-то просунул его в щель снизу — бумага немного загнулась с одного края. Он наклонился, поднял лист. Сложенный вдвое, неровно вырванный из тетради. Почерк — размашистый, с наклоном вправо, буквы прыгали, словно их писали в спешке или в приступе энтузиазма. «Сугуру, доброе утрооо! Не злись, что не стучу сегодня. Решил дать тебе поспать — я же знаю, ты вчера поздно лёг. Но это не значит, что ты от меня отмажешься хихи. Завтрак в столовой. Я взял тебе онигири с лососем, они быстро заканчиваются, так что не тормози и беги на общую кухню. Ага, и после пар — снова полигон. Яга сказал, что сегодня без Нанами, только мы и он. Я не буду тебя бесить. Постараюсь. Твой напарник (да-да, именно так, смирись), Сатору XD» Гето перечитал записку дважды. На слове «постараюсь» уголки его губ едва заметно дёрнулись вверх — вопреки воле, вопреки всему его скептицизму. Он спрятал лист в карман, рядом с брошкой, которая лежала там ещё с вечера, и пошёл умываться.

***

На общей кухне уже стоял привычный утренний гомон. Где-то шипело масло на сковороде, кто-то из персонала гремел посудой, студенты ходили туда-сюда, доставая подносы, переговариваясь полусонными голосами. Пахло рисом, мисо-супом и слегка подгоревшим тостом — кто-то взялся готовить себе завтрак сам и, похоже, слегка перестарался. Гето увидел Годжо сразу. Тот сидел за дальним столом у окна — в полной боевой готовности: перед ним стояли две тарелки, две чашки чая (зелёный, без сахара — Гето заметил это сразу, хотя не подал виду), и уже знакомые онигири с лососем, обмотанные полоской нори. Сам Годжо, конечно, уже жевал один и при этом пытался что-то рассказывать Юте, который сидел напротив с таким выражением лица, будто мечтал оказаться где угодно, только не здесь. — О, проснулся! — Годжо заметил его и замахал рукой, едва не сбив локтем чашку. — Садись, пока не разобрали. Вон твоё, рядом со мной. Я тебе чай налил, правда, он уже немного остыл, но я не виноват — ты долго спишь. — Я не долго. Ты просто встаёшь среди ночи, — Гето сел рядом, взял онигири, кивнул Юте. Тот ответил слабой улыбкой и вернулся к своему чаю, явно не имея сил на разговоры. — Это не среди ночи, — возразил Годжо. — Это утро. Утро — это когда я просыпаюсь. Логично же. — Логично, — без энтузиазма согласился Гето и откусил онигири. Рис был тёплым, лосось — солоноватым, и это было именно то, что надо. Они завтракали молча, пока Годжо не уронил половину своего онигири на стол, а потом вообще на пол, и не начал громко возмущаться, что нори «скользкое». Юта закатил глаза. Гето протянул ему салфетку.

***

В тот же день, после пар и перед началом тренировок, Годжо и Гето пошли к Шоко. Договорились ещё за завтраком — показать брошку сначала ей, пока режим не позволял выходить за барьер и шарить самостоятельно. Шоко была единственной, кому Сатору доверял достаточно, чтобы не выдать их сразу Яге или директору. Медицинский кабинет встретил их запахом антисептика, сушёных трав и тонкого сигаретного дыма. Шоко сидела за столом, листала какие-то бумаги и курила, пуская дым в открытое окно, за которым виднелось серое, низкое небо. Она даже не подняла головы, когда они вошли, — лишь коротко кивнула, давая понять, что заметила. — Если вы что-то себе сломали, я сегодня не в настроении вас чинить, — сказала она ровно. — Нет, мы не ломались, — ответил Годжо, засунув руки в карманы. — У нас другой вопрос. Гето молча достал брошку и протянул её через стол. Шоко взяла её двумя пальцами — сначала равнодушно, даже не глянув. А потом её рука замерла. Дым от сигареты, тлевшей в её пальцах, поднялся тонкой струйкой к потолку. Шоко долго смотрела на символ в центре брошки — переплетённые линии, похожие на герб, — и выражение её лица, обычно спокойное и отстранённое, стало напряжённым. — Где вы это взяли? — спросила она тихо. Гето коротко пересказал историю: квартира, женщина, странная пустота в том месте. Когда он закончил, она молчала ещё несколько секунд, затем положила брошку на стол перед собой — осторожно, словно та была сделана не из металла, а из чего-то хрупкого. — Этот символ… я его знаю. То есть, где-то уже видела. Кажется, он принадлежал одному из старых кланов. Их уничтожили ещё до создания Академии. — Она сделала паузу. — Они не воевали с проклятиями. Они были… хранителями. Наблюдателями. Хранили архивы, знания. И однажды просто исчезли. Все вместе. Без следа. — Уничтожили? — спросил Годжо. — Официально — да. Неофициально… — Шоко покачала головой. — Я не знаю. Знаю лишь, что в архивах Академии о них почти ничего нет. И это само по себе странно. Обычно директор Куросава документирует решительно всё. Она подняла глаза на Гето: — Совет: не светите эту штуку. Годжо и Гето переглянулись. — А женщина? — спросил Гето. — Та, что её потеряла? — Если эта брошка действительно её, то она как-то связана с кланом, — тихо сказала Шоко. Она взяла почти дотлевшую сигарету и затушила её в пепельнице. — Будьте осторожны с этим.

***

Промелькнуло ещё несколько дней, и единственное, что по-настоящему бесило их обоих, — это запрет выхода на зачистки. Вообще, первокурсникам не разрешали отходить от барьера дальше чем на тридцать минут ходьбы. Разрешалось лишь патрулировать ближний периметр, добивать слабых проклятий, не представляющих серьёзной угрозы, и отгонять случайных людей, которые могли забрести слишком близко. Это была даже не работа — так, мелочь. А настоящую работу теперь выполняли Маки, Инумаки и несколько специальных курсаров-стражей — их называли «дозорными», хотя официального названия никто не употреблял, просто «те, кто на периметре». Годжо это бесило безумно. Он любил биться с проклятиями — не из-за крови, не из-за жестокости, а из-за того самого ощущения, когда пространство вокруг кулака ломается, а тело поёт от силы. Теперь же он был заперт в четырёх стенах, и единственное, что спасало его от скуки, — это Гето. И вот ирония: именно из-за этого дурацкого режима они начали проводить вместе почти всё свободное время. И уже за несколько дней у них появились привычки. Не то чтобы они договаривались — как-то так выходило само. Сначала случайно, потом — само собой. По вечерам, когда тренировки заканчивались (обычно тем, что Гето снова не мог вызвать импульс, а Яга молча отпускал их, не комментируя), а коридоры пустели, Гето заваривал чай. Это было его — личное, почти интимное: сушёные яблоки, апельсиновая цедра, щепотка корицы. Он не предлагал но Годжо просто приходил к нему в комнату сам. Сначала — нахально, без стука, со своими вечными комментариями: «О, опять эта трава», «Ты что, правда это пьёшь добровольно?», «Пахнет, как бабушка, которой у меня никогда не было». Гето закатывал глаза, бурчал что-то про «воспитание» и «личное пространство», но вторую чашку почему-то всегда доставал. Годжо, со своей стороны, приносил сладкое. Клубничные моти или рисовые колобки, иногда просто шоколадку, которую успел стырить в столовой. Протягивал с тем же выражением лица — нахальным и одновременно по-детски открытым. «Ты же не ешь сладкое, я знаю. Но я купил немного. Попробуй». Гето кривился, брал, откусывал и никогда не говорил «вкусно». Но и не отказывался. На третий день они проходили мимо зоны отдыха и увидели старшекурсников, играющих в сёги. Те сидели за низким столиком, склонившись над доской, и вокруг них стояла та особенная, сосредоточенная тишина, которая бывает только во время хорошей партии. Гето невольно сбавил шаг, задержал взгляд на фигурах, на том, как один из игроков медленно передвинул золотого генерала. Он не сказал ни слова, но Годжо заметил. Он вообще в последнее время замечал за Гето больше, чем тот, наверное, хотел показывать. — Ты играл? — спросил Годжо, когда они отошли. — Давно. Когда-то… — Гето пожал плечами. — Это выглядит скучно, но на самом деле затягивает. — Скучно, — уверенно заявил Годжо. — Сидят, смотрят на деревяшки. Я бы так не смог. Но он снова глянул на Гето — на то, как тот всё ещё немного рассеянно смотрит в сторону игроков, — и ничего больше не сказал. На следующий вечер на столе у Гето появилась доска для сёги. Откуда она взялась — Годжо не признавался до последнего, но потом пробурчал что-то про «один склад на втором этаже, где лежит старый инвентарь, и про то, что там всё равно никто не пользуется». Доска была старая, немного поцарапанная, но вполне целая, и фигуры лежали в полотняном мешочке. — Научи, — сказал он. Гето поднял на него взгляд — долгий, слегка удивлённый. Затем взял мешочек и начал расставлять фигуры. Годжо играл ужасно. Рассеянно, импульсивно, без всякой стратегии. Он не столько думал, сколько импровизировал, и это было видно с первого же хода. Гето это бесило. Этот беловолосый ставил золотого генерала туда, куда нельзя, и возмущался: «Почему это сюда нельзя? Он же генерал!» — Потому что это правила, — сквозь зубы повторял Гето каждый раз. — Правила. Ты слышал о таком понятии? — Правила для слабаков, — отмахивался Годжо и следующим ходом снова подставлял фигуру. — Ой, ну вот. Ты снова выиграл. Меня это бесит. — Это называется «думать головой». Попробуй как-нибудь. — Ой, тоже мне гений… Но несмотря на всё это — несмотря на постоянное бурчание Гето, несмотря на то, что каждый вечер кто-то из них обещал «больше никогда с тобой не играть», — они играли. И с каждым разом Годжо держался чуть дольше. Уже не путал слона с копьём. Уже иногда — очень редко — ставил шах. А Гето… Гето ловил себя на том, что ждёт этого. Что ему нравится смотреть, как этот идиот наконец замолкает на несколько секунд, кусает губу, наклоняет голову, думает. По-настоящему думает. Потом они до ночи играли в Марио Карт . Годжо каждый раз проигрывал — и каждый раз искренне возмущался, потому что он же «сильнее всех» и должен бы выигрывать хоть иногда. Гето, напротив, неизменно приходил первым, и это было чуть ли не единственное, в чём он мог стабильно побеждать, пока его импульс упорно не хотел появляться. И хотя оба были вымотаны тренировками — Гето снова и снова оставался ни с чем, а Годжо выкладывался на полигоне до последнего, — теперь проводить время вместе стало лучшим отдыхом для обоих. Гето уже как-то смирился с тем, что его вечера теперь состоят из чая, сёги и идиотских гонок. А Годжо… Годжо стал реже думать о проклятиях. Однажды вечером, во время очередной партии, Годжо в очередной раз врезался в стену на финишной прямой, и Гето не выдержал — засмеялся. Не ехидно, не зло — просто тихо, почти по-детски, с закрытыми глазами. Годжо, который как раз возмущённо тыкал пальцем в экран, замер. Он повернул голову — просто посмотреть, просто зафиксировать этот момент, потому что он случался так редко, что стоило бы сохранить его где-то в памяти. И тут он заметил прядь. Ту самую прядь, что вечно выбивалась из пучка, падала на глаза, свисала вдоль щеки. Она была тёмной, слегка вьющейся, и сейчас, когда Гето смеялся, она колыхалась в такт его дыханию. Не думая — Годжо протянул руку. Пальцы почти коснулись тёплых волос, почти дотянулись до той пряди, чтобы осторожно заправить её обратно, туда, где ей положено быть. Движение было медленным, почти бессознательным. Гето резко замолк. Его глаза — тёмные, внимательные — встретились с глазами Годжо. Тот замер с протянутой рукой, и на секунду в комнате стало так тихо, что было слышно, как гудит вентиляция в стене. Годжо быстро убрал руку. Отвёл взгляд. — Там… насекомое, — сказал он первое, что пришло в голову. — У тебя на волосах. Я хотел смахнуть. — Какое насекомое? — Гето нахмурился. — Ну, такое… маленькое. Уже улетело. Давай дальше, у тебя ещё один круг. Он нажал «продолжить», даже не взглянув на экран. Но где-то внутри — там, где не было слов, а только странное, непонятное тепло, — что-то сжалось и не отпускало. Зачем я это сделал? А Гето — Гето больше не смеялся. Но и не отодвинулся. После игор они выходили на крышу. Это стало последним пунктом вечернего маршрута. Годжо доставал телефон и старые проводные наушники, протягивал один Гето. Тот брал, не комментируя. Провод натягивался между ними, ограничивая расстояние, заставляя стоять рядом — не слишком близко, но и не далеко. Играла какая-то странная смесь lo-fi, старого рока, иногда — тяжёлый рок, от которого ныло под рёбрами. — Что это за хрень? — спрашивал Гето, когда включалось что-то слишком электронное. — Это искусство. Ты просто не понимаешь. — Это шум. Я люблю классику. — Ты — шум. — И Годжо, улыбаясь, всё равно переключал музыку. На что-то поспокойнее. На что-то такое, от чего Гето не кривился. Они стояли, смотрели на город, светившийся огнями где-то далеко за барьером. Ветер трепал белые волосы Годжо, закидывал пряди ему на лицо. Гето замечал, что тот никогда их не поправляет — просто позволяет ветру делать что угодно. Иногда они молчали целую композицию. Иногда Годжо начинал рассказывать что-то незначительное — о том, как днём Маки метнула в него учебником, о том, что Юта снова не спал до трёх, о старых временах в Академии, когда он был единственным ребёнком среди взрослых. Гето не всегда отвечал, но всегда слушал. Тогда Годжо сказал: — Когда-нибудь я сделаю плейлист. Для тебя. Чтобы ты не говорил, что это хрень. — Я не просил. — А я не спрашивал. И это была вся их дружба — сжатая в четыре предложения. Четыре предложения, два наушника, одна доска для сёги и чай, который они пили вместе.

***

Стороннему наблюдателю могло показаться, что эти двое едва терпят друг друга. Они постоянно ссорились из-за мелочей, из-за каждого слова, и со стороны это выглядело почти комично — если бы не напряжение, что иногда возникало между ними. — Ты снова не помыл чашку, — цедил Гето, глядя на следы от чая на керамике. Он держал её двумя пальцами, словно вещественное доказательство на суде. — Я помыл. Просто… слегка. — Годжо даже не оторвал взгляда от доски для сёги, делая вид, что это не имеет значения. — «Слегка» — это не мыть. — Ну ты и зануда. Какая разница? Чай же не становится от этого хуже... — Он наконец глянул на Гето, и в его глазах уже прыгали те самые чёртики. — Вкус чая зависит от чистоты посуды. Это элементарно. — Вот ты сейчас серьёзно? — Годжо откинулся на спинку стула и расплылся в улыбке. — Ты ещё лекцию прочитай. «Значение гигиены чашек в формировании крепких межличностных отношений». Я бы сходил. Или в другой вечер, во время игры: — Ты снова поставил слона туда, куда нельзя. Ты специально это делаешь? — Гето даже не повысил голос, но в нём зазвенела сталь. — Я думал, это конь, — простодушно ответил Годжо, почесав затылок. — Конь — это совсем другая фигура, Годжо. Они даже не похожи. — Они все похожи! Это просто дерево с иероглифами! — Он возмущённо ткнул пальцем в фигуру. — Как я должен различать этих твоих генералов, если они все одинаковые? — Потому что у них разная форма! И разные названия! Это не мои генералы, это общеизвестные фигуры! — Ой, общеизвестные… Может, мне ещё конспект составить с рисунками? — Годжо сложил руки на груди и вздохнул. — Ты безнадёжен. — Я безнадёжен? — Гето аж отложил свою фигуру. — Это ты безнадёжен. А однажды, когда они стояли на крыше и Годжо дышал чуть громче обычного (после того, как они поднялись по лестнице почти бегом), Гето вдруг сказал: — Можешь не дышать так громко? Ты стоишь и пыхтишь, как паровоз. — Я дышу нормально, — возмутился Годжо, прижимая руку к груди в притворном жесте оскорблённого достоинства. — Это ты слишком чувствительный. Может, тебе беруши купить? — Может, тебе намордник? Годжо каждый раз только смеялся. Его это, казалось, совсем не обижало — напротив, он словно специально поддразнивал, выводил, проверял, где та грань, за которой Гето окончательно вспыхнет. И каждый раз оказывался на волоске от этой грани — и каждый раз не переступал. Это был его способ быть рядом: лёгкий, невыносимый, но на удивление постоянный. Юта, который видел их каждый день, сначала не понимал, как они до сих пор не поубивали друг друга. Он просыпался поздно вечером, чтобы попить воды, и слышал из-за дверей: сначала — низкий, недовольный голос Гето, потом — смех Годжо, потом — тишину, которая была подозрительнее любого шума. Однажды он, поддавшись любопытству, тихо приоткрыл дверь кухни и заглянул внутрь. Годжо спал, положив голову на сложенные руки прямо на столе, рядом с расставленными фигурами сёги, а Гето сидел напротив с книгой, читая. Не зевал, не злился, не пытался разбудить. Просто читал, время от времени переворачивая страницу. Юта тихо прикрыл дверь и ушёл, так и не набрав воды. Маки наблюдала за ними со стороны, с сухой, почти профессиональной оценкой. Она видела, как Годжо, который всегда был сам по себе — гений, невыносимый, недосягаемый, — теперь постоянно крутится возле Гето. И как Гето, который пришёл в Академию замкнутым и холодным, теперь… нет, не стал открытым. Но и перестал быть чужим. Однажды она шла коридором и услышала, как Годжо в очередной раз что-то ляпнул — глупое, провокационное, — а Гето ответил резко, но без настоящей злости. Маки хмыкнула себе под нос и сказала Инумаки и Юте, которые шли рядом: — Они как те сиамские близнецы. Куда один — туда и второй. Инумаки и Юта не ответили. Но в их глазах мелькнуло что-то похожее на согласие. Шоко тоже замечала. Она сидела на своём привычном месте у полигона, курила, смотрела, как они тренируются. Видела, как Годжо после неудачного броска не шутит, а просто подходит и кладёт руку на плечо Гето — коротко, почти по-дружески. И как Гето в этот раз не сбрасывает руку. — Что думаешь? — спросил как-то Яга, подходя к ней после тренировки. — О чём именно? — О них. Шоко затянулась, выдохнула дым в холодный воздух. Дым растворился в сумерках, а она ещё несколько секунд смотрела на две фигуры, удалявшиеся в сторону общежития. — Думаю, что Гето наверное впервые за долгое время позволил кому-то быть рядом. А Годжо нашёл того, кому не всё равно, какой он на самом деле. — Она сделала паузу. — И ещё думаю, что это либо закончится очень хорошо, либо очень плохо. Яга ничего не ответил, но его взгляд стал чуть тяжелее.

***

Тем вечером, когда за окном уже сгустилась темнота, а на столе стояли две пустые чашки, Гето вспомнил о брошке. Он вытащил её из кармана формы, куда переложил после возвращения из города, и положил на стол между ними. Тёмный металл тускло блеснул в свете настольной лампы. Годжо, который как раз разглядывал доску для сёги — то есть делал вид, что анализирует своё очередное фиаско, — перевёл взгляд на украшение. — Что, снова думаешь об этом? — спросил он, и его голос прозвучал тише, чем обычно. Без привычной легкомысленности. — Да. И о том, что сказала Шоко. — Гето осторожно взял брошку двумя пальцами, поднёс ближе к свету. — Не думаю, что она испугалась, — возразил Годжо. — Но она встревожилась. — Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. — Шоко видела слишком много, чтобы пугаться. А вот встревожиться — да, это на неё похоже. — Так что будем делать? — Гето опустил брошку обратно на стол. — Покажем Яге тоже? Годжо на несколько секунд замолк. Затем покачал головой: — Нет. Сейчас не стоит. Во-первых, мы на усиленном режиме. Он с нас глаз не спускает, а если он узнает, что мы шарим в том, что нас не касается… ну, ты знаешь. Во-вторых, — он поднял указательный палец, — Шоко сама сказала: «Не светите». Если мы сейчас побежим к нему, это и будет «светить». А если за нами следят? Гето выгнул бровь: — Ты полагаешь, за нами следят? — Я всегда так полагаю, — Годжо пожал плечами, но его тон не был шутливым. — Это Академия, Сугуру. Здесь стены имеют уши. И, возможно, глаза. Давай пока спрячем брошку у тебя — ты надёжнее любого сейфа, — и подождём, пока закончатся эти две недели. Тогда режим ослабнет, Яга немного расслабится, и мы сможем спокойно поговорить с ним. Без спешки. Гето задумался. В словах Годжо была логика — хоть и непривычно было слышать её именно от него. — Ты впервые предлагаешь что-то разумное, — сказал он. — А я всегда предлагаю разумное. Просто ты замечаешь это только тогда, когда тебе выгодно. — Годжо улыбнулся, но мягко, без обычного нахальства. — Договорились? Гето взял брошку, в последний раз глянул на символ и спрятал её обратно в карман. Металл был холодным. — Договорились. Ждём до конца режима. Завтра будет восьмой день, осталась неделя, и нас отпустят на зачистки. Какое-то время они сидели молча. Потом Годжо поднялся, потянулся так, что хрустнули плечи, и двинулся к двери. — Ты куда? — спросил Гето. — На крышу. Вечер ещё не закончился. — Он достал из кармана наушники, помахал ими в воздухе. — И у меня там есть один трек, который, кажется, тебе понравится. Гето поднялся, захватил с собой чашки, чтобы отнести к раковине. — Если это снова та электронная рок-хрень, я выкину твой телефон с крыши. — Ты не выкинешь. Там мой плейлист, — Годжо уже стоял в дверях, улыбаясь через плечо. — И другой почти готов. Для тебя. Они поднялись на крышу. Ночь была холодной и прозрачной, звёзды рассыпались по небу, словно разбитое стекло. Годжо включил музыку, протянул один наушник Гето, и они встали у перил — как делали это теперь каждый вечер. Между ними натянулся провод, и пространство в несколько сантиметров казалось одновременно и слишком маленьким, и достаточным. Играло что-то медленное, почти грустное — но в той грусти не было безнадёжности. Скорее покой. Гето смотрел на далёкие огни и думал о том, как странно всё складывается. Ещё неделю назад он стоял бы здесь один, не зная, что делать с собственным резонансом, с собственным прошлым, с этой Академией. А теперь… Он скосил взгляд на Годжо. Тот смотрел в небо, ветер ворошил его белые волосы, а на губах блуждала едва заметная улыбка — не для кого-то, просто для себя. И в этой улыбке было что-то такое, чего Гето раньше не замечал. — Сатору, — тихо позвал он. — М? — Годжо даже не обернулся, но Гето видел, как он слегка склонил голову, прислушиваясь. — Я рад, что мы… ну, что мы напарники. Годжо повернул голову. Несколько секунд он просто смотрел на Гето — без обычных подколов, без дурацких шуток. Потом его лицо озарила широкая, настоящая улыбка. — Я тоже, — сказал он. — А теперь тихо, сейчас будет припев. Они стояли дальше, смотрели на звёзды, и брошка в кармане Гето тяжелела от нерассказанных тайн, но сегодня это не имело значения. Сегодня имели значение только чай, сёги, музыка и то, что они наконец перестали быть чужими. А что будет дальше — покажет время.

***

Кабинет директора Акихиро Куросавы. Поздняя ночь Телефонный звонок. — Слушаю. Пауза. Его пальцы замирают. — …Что? Как это — активировался? Слушает. В голосе того, кто на другом конце, — металлический холод. — Образец 01… На пятнадцатом уровне…? Давно? Отодвигает кресло. Встаёт. — Нужна эвакуация студентов, иначе я не смогу это прикрыть. Его перебивают. Он замолкает. Слушает. — Я понял. Короткая пауза. Свободной рукой трёт переносицу. — Сколько времени?.. Хорошо. Завтра начну. Кладёт трубку. Телефон гаснет.