Сосед

Уилл вернулся в комнату через сорок минут. Он специально не задерживался в душевой — боялся, что Майк уйдёт на пары и они снова разминутся. Выскочил оттуда с мокрой головой, на ходу застёгивая толстовку, и почти бегом — по коридору, мимо плакатов и доски объявлений, мимо сонных соседей, которые только выползали из своих комнат. Дверь в их комнату была приоткрыта. Уилл остановился. Сердце забилось где-то в горле. «Не бойся, — сказал он себе. — Ты ничего плохого не сделал. Ну, почти ничего. Просто не пришёл. Просто сбежал. Просто…» Он толкнул дверь. Майк сидел на своей кровати. Он уже оделся — джинсы, свитер, растрёпанные кудри, которые он даже не попытался пригладить. Рюкзак стоял у его ног, застёгнутый и готовый к выходу. В руках — тетрадь, та самая, с которой он сидел в кофейне. Но он не писал. Просто читал написанный текст. Когда Уилл вошёл, Майк поднял голову. Их взгляды встретились. И Уилл увидел то, чего боялся больше всего. Не злость. Не обиду. Не боль. Безразличие. Майк смотрел на него так, будто перед ним была мебель. Часть интерьера. Что-то, что не заслуживало ни эмоций, ни слов. — Доброе утро, — сказал Уилл. Голос прозвучал хрипло — после ледяного душа горло перехватило. Майк кивнул. Один короткий кивок. И снова уставился в тетрадь. Уилл замер посреди комнаты, сжимая лямку рюкзака. Он хотел сказать что-то ещё — «прости», «я должен был прийти», «давай поговорим», — но слова застревали в горле. — Ты… — начал он. — Я не спрашиваю, где ты был, — перебил Майк. Голос — ровный, безжизненный. Ни намёка на тот хриплый шёпот, которым он звал Уилла ночью. Ни тени того мальчика, который спал на полу в кроссовках, боясь пропустить его возвращение. Уилл открыл рот. — Майк, я… — Я сказал, всё в норме, — Майк поднялся. Схватил рюкзак за лямку. Перекинул через плечо. Даже не посмотрел в сторону Уилла. — У меня пара через двадцать минут. Он отошёл к двери и замер, положив руку на косяк. Спина — прямая, напряжённая. Лопатки выпирают под свитером. Уилл стоял как вкопанный. В голове шумело. Он хотел крикнуть: «Подожди! Давай поговорим! Почему ты делаешь вид, что тебе всё равно?» Но вместо этого он спросил: — Ты будешь сегодня вечером? Майк обернулся через плечо. Брови нахмурены, губы сжаты в тонкую линию. В глазах — тоска, которую он пытался спрятать за маской безразличия. — Не знаю, — ответил он. — Наверное. И вышел. Дверь за ним закрылась — тихо, без хлопка. Но Уиллу показалось, что она захлопнулась с грохотом. И он остался по ту сторону. *** Он простоял посреди комнаты несколько минут. Потом сел на свою кровать, напротив того места, где Майк сидел минуту назад. И зарыл лицо в ладони. Почему он не может просто взять и сказать? Почему он не злился на Майка? Почему слова застревают? Он же хотел. Он же решил. А когда увидел его всё внутри перевернулось, и он снова испугался. Он поднял голову и посмотрел на стол Майка. Тетради сложены стопкой. Ручки в стакане. И тот самый рисунок — его рисунок — лежит на самом видном месте. Уилл подошёл ближе. Взял лист в руки. Набросок был недорисованным — только контуры, только тени. Кудри, падающие на лоб. Острый подбородок. Глаза, которых не было видно, но Уилл знал, что они там, за чёлкой. Он нарисовал Майка. Вчера. На парах. Почти неосознанно. «Дурак»,— прошептал он себе. Он аккуратно положил рисунок обратно. Собрал разбросанные вещи Майка — тетради, которые вывалились из рюкзака ночью, сложил их стопкой. Поправил одеяло на его кровати, которое сбилось в комок. Мелкие, ничтожные жесты. Которые ничего не исправят. Но которые он должен был сделать. Потому что молчать и делать вид, что ничего не случилось, он больше не мог. *** День тянулся бесконечно. Уилл сидел на первой паре, смотрел на преподавателя и не слышал ни слова. Водил карандашом по бумаге, но вместо академического натюрморта выходили хаотичные линии. На второй паре он просто ушёл. Сказал старосте, что плохо себя чувствует, и побрёл обратно в общежитие. Он надеялся, что Майк ещё не вернулся. Что у него есть время подумать, собраться с мыслями, придумать правильные слова. Но Майк уже был там. Сидел на своей кровати, поджав ноги под себя, и писал в тетради. Когда Уилл вошёл, он не поднял головы. Только пальцы на секунду замерли — и снова забегали по бумаге. — Ты рано, — сказал Уилл. — Вторую пару отменили, — ответил Майк, не отрываясь от записей. Уилл сбросил рюкзак у своей кровати. Сел. Посмотрел на Майка. На его склонённую голову, на кудри, закрывающие лицо, на то, как напряжены плечи. — Майк, — позвал он. Молчание. — Майк, пожалуйста. Ручка остановилась. — Что? — спросил Майк. Голос — колючий, чужой. — Посмотри на меня. Майк поднял голову. В его глазах Уилл увидел всё — усталость, боль, злость на самого себя, отчаянное желание провалиться сквозь землю. И страх. Такой же страх, который Уилл носил в себе. — Я хотел прийти, — сказал Уилл. Слова давались с трудом, как будто он вытаскивал их из самой глубины. — Я правда хотел. Но я... Я испугался. — Чего? — Майк усмехнулся. — Меня? — Себя, — выдохнул Уилл. — Я испугался своего желания. Того, что я чувствую, когда ты рядом. Тишина повисла в комнате — тяжёлая, как мокрое одеяло. Майк смотрел на него не мигая. В его глазах что-то дрогнуло — стена дала трещину. — А что ты чувствуешь? — спросил он. Тихо. Почти шёпотом. Уилл открыл рот. И закрыл. Потому что ответа он не знал. Или боялся себе в нём признаться. — Неважно, — сказал он наконец. Отвёл взгляд. — У меня есть парень, Майк. Я не должен… — Должен? — перебил Майк. Голос дрогнул — впервые за этот разговор. — С каких пор отношения определяются тем, что ты «должен»? Уилл поднял голову. Майк смотрел на него — открыто, беззащитно, как тогда, в детстве. Как будто скинул всю свою холодную броню и остался просто мальчиком, который не умел говорить о главном. Но прежде чем Уилл успел ответить, Майк отвернулся. — Забудь, — сказал он. — Я не должен был спрашивать. Он снова уткнулся в тетрадь. И больше не поднимал головы. Уилл сидел напротив, сжимая край кровати так, что побелели пальцы. Разговор не получился. Ничего не получилось. Они снова замолчали — и тишина между ними стала громче любых слов.