Сосед

Спать он не спал. Это сложно было назвать сном — так, полудрёма, в которой лицо Майка мелькало за каждым закрытым веком. Уилл ворочался на диване Карлотона, уткнувшись носом в подушку, пахнущую лавандой, и ненавидел себя за то, что не может расслабиться. Карлотон спал в спальне. Он предложил Уиллу лечь вместе — как всегда, мягко, без давления. Уилл отказался. Сказал, что ему нужно побыть одному, что он плохо спит в новых местах. Карлотон не спорил. Только поцеловал в лоб и пожелал спокойной ночи. Хороший. Правильный. Невыносимо хороший. Уилл лежал в темноте, смотрел на потолок и думал о Майке. О том, как тот сидел в кофейне — один, с тетрадью, постукивая ручкой по столу. О том, как он ждал. О том, как Уилл видел его и сделал вид, что не заметил. О том, что он трус. В какой-то момент — уже за полночь, когда тишина стала совсем невыносимой, — Уилл сел на диване, обхватил голову руками и прошептал в пустоту: — Что я делаю? Ответа не было. Он проснулся ещё до рассвета. Если это вообще можно было назвать пробуждением — скорее, он просто перестал притворяться, что спит. За окном было серо и сыро. Где-то вдалеке кричали птицы. Уилл пролежал ещё час, уставившись в потолок, прокручивая в голове вчерашний вечер. Как, наверное, Майк остался сидеть там, когда Уилл ушёл. Или ушёл сразу? Или ждал? Или вернулся в комнату и смотрел на пустую кровать? От этих мыслей становилось физически больно. Уилл прижимал ладонь к груди, как будто это могло унять тоску. В шесть утра он не выдержал. Тихо, стараясь не разбудить Карлотона, он натянул джинсы, толстовку, кроссовки. На кухне нацарапал записку на клочке бумаги: «Ушёл в общагу собрать вещи для пар. Не жди, позвоню. У.» Он не знал, зачем врёт. Вещи для пар можно было собрать и после первой лекции. Он сам не понимал, зачем идёт. Зачем ему нужно в пустую комнату, где, возможно Майк, давно забывший про него и мирно спящий на своей кровати. Он хотел объясниться. Хотя бы попытаться. Сказать Майку, что не специально. Что он запаниковал. Что он не хотел, чтобы Майк ждал и волновался. Хотя Майк не объяснял ему своего молчания. Четыре года — ни строчки, ни звонка. Майк не думал, что Уилл ждал. Что волновался. Что каждую ночь на первом курсе он смотрел на телефон и надеялся услышать знакомый голос. Уилл имел право ответить ему той же монетой. Но почему-то сейчас, подбегая к общежитию, он чувствовал только вину. *** Он влетел на лестницу, перепрыгивая через две ступеньки. Сердце колотилось где-то в горле. Ключ дрожал в руке, когда он вставлял его в замочную скважину. Дверь открылась. И Уилл замер на пороге. Майк сидел на полу. Он сидел, прислонившись спиной к своей кровати, головой — к матрасу. Ноги наполовину прижаты к телу, руки безвольно лежат на коленях. Он спал — если это можно было назвать сном. Глаза закрыты, но брови нахмурены, лицо бледное, под глазами — тени, будто он не спал несколько суток. Кудри спутаны, свитер перекошен, на ногах — кроссовки, которые он даже не снял. Рядом, на полу, валялся рюкзак, из которого вывалились тетради. Незаписанные. Пустые. Майк выглядел ужасно. Растрёпанный, потерянный, совсем не похожий на того высокомерного парня, который перелистывал книгу у окна в первый день. Сердце Уилла пропустило удар. Потом забилось где-то в горле. «Он ждал, — понял Уилл. — Он ждал меня всю ночь. Уснул на полу, потому что боялся пропустить, когда я вернусь». Он тихо прошёл в комнату. Закрыл за собой дверь — бесшумно, как вор. На цыпочках обошёл разбросанные вещи. Майк не проснулся. Только выдохнул во сне что-то неразборчивое и снова затих. Уилл присел на корточки рядом с ним. И одёрнул себя. «Ты что делаешь? — спросил внутренний голос. — Он тебя бросил. Четыре года молчания. Забыл о твоём существовании. А ты сидишь и смотришь на него, как на…» Как на кого? Уилл не закончил мысль. Он посмотрел на позу Майка — неестественную, неудобную. Спина согнута, шея затекла. Если он проспит так ещё час, то не сможет разогнуться. Надо помочь. Уилл вздохнул. За эти годы он не стал качком — нет, до этого далеко. Но он окреп. Носил тяжёлые этюдники, сумки с красками, иногда помогал Карлотону таскать мешки с глиной. Он мог поднять человека. Наверное. Он осторожно засунул одну руку под спину Майка, вторую — под колени. Майк был не тяжёлым, на удивление. Уилл ожидал большего типо мешка с камнями, но осмотрев ещё раз тело друга понял, что это скорее мешок с костями. Майк не проснулся. Только мотнул головой и прижался щекой к плечу Уилла — инстинктивно, по-детски, как делал когда-то на ночёвках, засыпая на ходу. Уилл замер. Запах. Тот самый запах — чего-то тёплого, с нотками кофе. Запах Майка. Который Уилл помнил наизусть, хотя не вдыхал его четыре года. Голова пошла кругом. Он сделал три шага до кровати, аккуратно опустил Майка на матрас. Тот выдохнул, скривился во сне, но не открыл глаз. Уилл отступил на секунду, чтобы снять с Майка кроссовки. Шнурки не слушались — пальцы дрожали. Он справился. Поставил ботинки аккуратно у кровати. Потом посмотрел на Майка. Кудри разметались по подушке, рука свесилась вниз, пальцы чуть подрагивали. И Уилл не сдержался. Он провёл рукой по лбу Майка, убирая волосы. Кожа была тёплой, чуть влажной — наверное, от тревожного сна. Пальцы задержались на виске, на границе волос. «О боже, — подумал Уилл. — Он всё такой же…» Он не договорил. Потому что в этот момент Майк нахмурился во сне — сильнее, чем раньше. Дёрнул плечом. Его рука сжалась в кулак. И Уилл отдёрнул ладонь, как от огня. Сердце колотилось где-то в горле. Щёки горели. Внутри всё кричало: «Беги!» «Трус, — сказал он себе. — Ты просто трус. Не можешь быть рядом, когда он спит. Не сможешь поговорить, когда он проснётся. Не можешь даже признаться себе, чего ты на самом деле хочешь». Он отступил к своему столу, схватил рюкзак, быстро побросал в него папки, конспекты, карандаши. Всё — на автомате, не глядя. Взял сменную одежду. Ему нужно в душ. Потом замер. Он должен был написать Майку. Хотя бы записку. Чтобы тот не волновался. Чтобы знал, что Уилл вернулся, что он видел его, что ему… Что ему что? Стыдно. Страшно. Неловко. «Извини, что не пришёл в кафе. Я испугался». Он не написал. Взял одежду, оглянулся на спящего Майка — тот свернулся калачиком на боку, поджав колени к груди. Маленький и беззащитный. Не похожий на того угрюмого парня, которым пытался казаться. Уилл сжал несчастную запасную футболку так, что побелели костяшки. И вышел. В душевой он хотел запереться и не выходить до конца семестра. Душевая была в конце коридора — общая, кафельная, с ржавыми трубами и вечно холодной водой. Свободная кабинка нашлась. Уилл разделся, зашёл, закрыл за собой дверь, прислонился спиной к стене. Спустился вниз. Слёзы не шли. Внутри было пусто и сухо, только где-то глубоко пульсировала тупая боль. Он включил воду. Ледяную. И сидел под ней, глядя в кафельную плитку, пока зубы не начали выстукивать дробь. «Что я делаю? — повторил он свой ночной вопрос. — У меня есть парень. Хороший парень. Который любит меня. Который не бросал меня. Я не должен чувствовать ничего к Майку. Не должен смотреть на него, не должен прикасаться к нему, не должен…» Он закрыл глаза. И увидел лицо Майка. Сонное, беззащитное, с кудрями на подушке. Он снова струсил. Он сбежал. Опять. Вместо того чтобы остаться и поговорить, он сбежал в душевую, как нашкодивший ребёнок. Оставил Майка одного — снова. А ведь когда-то он клялся себе, что никогда не будет поступать с людьми так, как поступил с ним Майк. И вот — пожалуйста. Он стал таким же. Уилл выключил воду, насухо вытерся полотенцем, надел чистое бельё и толстовку. Вышел из душевой с опухшими глазами и твёрдым решением. Сегодня он поговорит с Майком. Не сбежит. Не испугается. Скажет ему… что? Что он не злится? Что он скучал? Что Карлотон — ошибка, которую он боится признать? Или что Майк должен забыть его и жить дальше? Уилл не знал. Но знал одно: так больше нельзя.