Сосед

Когда Майк узнал, что его программу закрывают, он испытал странное облегчение. Не потому что хотел сбежать. А потому что не надо было больше делать вид, что он остаётся в Огайо по собственному желанию. Судьба решила за него. И это было проще. Он выбрал этот колледж случайно. Нет, не случайно. Из трёх вариантов этот был ближе всех к дому — вот и всё. Он не знал, что здесь учится Уилл. Он просто подал документы в тот вуз, который одобрила мама. Ирония судьбы — самая жестокая форма юмора. Он понял, что Уилл здесь, только когда увидел его вживую. Он даже не удосужился посмотреть в список соседей, который ему выдали. Майк дебил, правда — от которой у него зазвенело в ушах. Три года. Уилл учился здесь три года. А Майк мог бы быть рядом всё это время, если бы… если бы что? Не сбежал? Не боялся? Не притворялся, что может жить без него? Но судьба решила за него. И теперь они сидели в одной комнате, на расстоянии вытянутой руки, и Майк слушал, как Уилл рассказывает про Карлотона. Это было хуже, чем он ожидал. Уилл говорил сухо, коротко — как будто сдавал экзамен, который не хотел сдавать. «Познакомились в парке. Подошёл. Предложил кофе. Два года.» Хоппер его одобрил. Майк чуть не поперхнулся воздухом. Хоппер. Грубый, недоверчивый Хоппер, который никого не одобрял. Одобрил Карлотона. А Майка он никогда не одобрял. — Два года — это серьёзно, — сказал Майк вслух, а внутри всё сжалось в тугой ком. Два года. Два года Уилл делил кофе, утро, жизнь и постель с кем-то другим. Два года, в которые Майк не имел права влезать. — Круто, — сказал он и уткнулся в тетрадь, потому что если бы он посмотрел на Уилла ещё секунду, то сорвался бы. Он чувствовал на себе взгляд Уилла — вопросительный, потерянный. Но не поднял головы. Не мог. Потому что если бы он поднял голову, то спросил бы: «А ты его любишь? По-настоящему?» Ответа он боялся больше всего на свете. Ночью Майк не спал. Он лежал на своей кровати, смотрел в потолок и слушал, как дышит Уилл. Ровно, глубоко — спит. А Майк смотрел на его спину, на изгиб плеча, на то, как одеяло сползло на пол, и хотел встать, поправить, коснуться. Он не встал. В детстве Уилл часто оставался у них на ночёвках. Они лежали в спальне Майка на полу, в спальных мешках, и говорили до утра — о драконах, о монстрах, о том, кем станут, когда вырастут. Иногда Уилл засыпал первым, и Майк подолгу смотрел на него, на его спокойное лицо, на разметавшиеся по подушке волосы, и думал, как же ему повезло. Тогда Майк не понимал, что это чувство называется по-другому. Что оно выходит за рамки лучшего друга. Он просто знал, что рядом с Уиллом ему спокойно. Что мир не кажется таким страшным, когда Уилл рядом. А теперь Уилл снова был рядом — а мир по прежнему ужасен. Но Майк не имел права это чувствовать. Он отвернулся к стене и закрыл глаза. Заснул под утро, когда уже начало светать. Утром он проснулся от запаха кофе. Уилл стоял у окна, собирал сумку. Солнце падало на его профиль — Уилл изменился, но не так, как Майк. Шире, острее, грустнее. Но тот же изгиб губ, те же ресницы. Майк смотрел на него заспанными глазами и чувствовал, как ноющая боль в груди становится привычной. «Такой же, — подумал он. — Ты всё такой же.» Он сел на кровати, запустил пятерню в волосы и спросил: — Сколько у тебя сегодня пар? А потом — глупо, отчаянно — предложил: — Может, сходим в кафе? Он не думал. Слово вырвалось само. И когда Уилл кивнул и улыбнулся — улыбнулся по-настоящему, а не той вежливой улыбкой со вчерашнего вечера, — у Майка замерло сердце. «Он согласился, — подумал Майк. — Он согласился. Может, у нас ещё есть шанс. Может, я смогу сказать ему всё. Или хотя бы что-то». Он ждал. Он пришёл в кафе в пол третьего — за полчаса до назначенного времени. Сел у окна, заказал кофе, достал тетрадь. Писать не получалось. Он смотрел на дверь. В три часа Уилл не пришёл. В три десять Майк начал постукивать ручкой по столу — нервно, ритмично, как всегда, когда ждал. В три двадцать он заказал второй кофе. В три тридцать он поймал себя на мысли, что смотрит не на дверь, а в окно. На парк. На лавку у фонтана. Их было двое. Майк узнал Уилла сразу — по силуэту, по манере сидеть, чуть ссутулившись, по тому, как он поправлял волосы. Рядом с ним сидел темноволосый парень. Тот самый. Карлотон. Они о чём-то говорили. Потом Уилл достал из сумки папку, вытащил листы. Рисунки. Майк замер. Рисунки Уилла. Новые. Которые Майк не видел. Которые он даже не знал, что существуют. В детстве Уилл всегда показывал ему первому. Всегда. Даже когда рисунки были плохими — а они никогда не были плохими, — Уилл бежал к Майку, сжимая лист в руках, и смотрел на него с надеждой. А Майк смотрел и тихо восхищался талантом друга. И это было честно. Потому что рисунки Уилла всегда вызывали у него это единственное чувство — восторг, смешанный с чем-то тёплым, что Майк не умел называть. У него до сих пор хранилась папка с детскими рисунками Уилла. В коробке под кроватью у родителей. Он не мог их выбросить. Не мог даже открыть — слишком больно. Но хранил. А теперь какой-то левый парень смотрел на новые рисунки Уилла. Восхищался. Прикасался к ним пальцами, которые имели право трогать. Майк стиснул ручку так, что она хрустнула. «Это не твоё дело, — сказал он себе. — У него новая жизнь. Ты сам от неё отказался. Ты сам сбежал. Ты сам молчал четыре года, когда мог написать, позвонить, приехать. Но ты боялся». Майк отвернулся. Внутри всё кипело. Злость — на себя. На то, что он не имеет права ревновать. На то, что он сам упустил свой шанс — много лет назад, когда Уилл смотрел на него в том фургоне и ждал, когда Майк что-то поймёт. А Майк не понял. Или не захотел понимать. Он уставился в свою тетрадь, но слова расплывались перед глазами. Он больше не смотрел в окно. Он сидел, сжимая ручку, и ждал. Ждал, когда Уилл заметит его. Когда поднимет голову. Когда увидит, что Майк здесь, что он ждал, что он надеялся. Майк видел, как Уилл встал, что-то сказал Карлотону, как они ушли. Вместе. Не оглядываясь. «Он выбрал не меня, — понял Майк. — Он выбрал его. Имеет право». Майк остался сидеть. Допил остывший кофе. Закрыл тетрадь. В комнату он вернулся в девятом часу. Уилла не было. Кровать пуста. Этюдник исчез. На столе — только вчерашний набросок. Майк взял рисунок. Поднёс к глазам. — Дурак, — сказал он вслух. Непонятно — кому: себе, Уиллу, Карлотону, всем сразу. Он не спал всю ночь. Сидел на подоконнике, смотрел на пустую улицу, курил (одолжил у соседа, который жил через стенку), ходил по комнате, садился, вставал, снова садился. Он ждал. В час ночи он подошёл к двери и приоткрыл её — выглянул в коридор. Пусто. Только тусклый свет ламп и запах хлорки. В два часа он подошёл к телефону и хотел позвонить. Затем осёкся, он не знает номера. Да и если быть честным, он не имел права спрашивать. Не имел права волноваться. Но он волновался. До скрежета зубов. До дрожи в руках. До того, что казалось — сейчас сердце выскочит из груди. В четыре утра он понял. Понял, что Уилл не вернётся сегодня. Что он остался у Карлотона. Что они, наверное, спят сейчас в одной постели, и Карлотон обнимает Уилла так, как Майк никогда не осмеливался. Майк сел на пол, прислонился спиной к кровати и уставился в потолок. Злость прошла. Осталась только пустота. Он сам сбежал. Сам молчал. Сам боялся признаться даже себе, что любит Уилла не как друга. А теперь Уилл строил жизнь с другим. Хорошим. Внимательным. «Круто, — повторил Майк шёпотом. — Круто. Я рад за него». Он не был рад. Но кто бы его спрашивал.