Сосед

Уилл просидел на кровати ещё десять минут. Майк не возвращался. Телефон молчал — ни звонка, ни записки. Уилл пару раз поймал себя на том, что смотрит на дверь, прислушивается к шагам в коридоре. Тишина. «Он забыл, — подумал Уилл. — Или передумал. Или ему плевать». Последнее кольнуло больнее всего. Он поднялся, подошёл к столу и вытащил из папки несколько свежих набросков — те самые, что Карлотон просил показать. Рисунки были хорошими. Уилл знал это. Карлотон всегда восхищался ими — искренне, восторженно, может быть, даже слишком громко. Но Уиллу почему-то хотелось, чтобы кто-то посмотрел на его работу молча, с замиранием дыхания, а потом сказал только одно слово: «Вау». Как Майк когда-то. Он тряхнул головой, прогоняя воспоминание. Наброски — в папку. Папка — в сумку. Сумка — на плечо. Он вышел в коридор, закрыл дверь и… Вдохнул. Коридор стал его спасением. Холодный воздух пах хлоркой и старой краской, и Уилл вдруг понял, что задыхался в той комнате. От присутствия Майка. От его вещей. От запаха его кофе. От того, что он спал в двух метрах и выглядел как проклятый кот. «Карлотон, — напомнил он себе. — Я иду к Карлотону. Хороший, правильный, Карлотон». Он почти поверил в это. Парк встретил их шелестом листвы и запахом осени. Карлотон ждал у входа — как всегда, с улыбкой и двумя стаканчиками кофе. На этот раз — с карамельным сиропом. — Ты сегодня особенно прекрасен, — сказал он, протягивая стакан. — Что-то случилось? — Ничего, — ответил Уилл и улыбнулся. Улыбка вышла почти настоящей. — Просто хороший день. Он врал. И ненавидел себя за это. Но Карлотон поверил — или сделал вид, что поверил. Он взял Уилла за руку, и они пошли по аллее, говорили о всякой ерунде: о керамике, которую Карлотон обжигал на днях, о странном профессоре, который носит носки с сандалями, о том, что зима в этом году будет ранней. Уилл слушал вполуха, кивал в нужных местах и пытался быть здесь. По-настоящему. Не думать о кудрявом засранце, который, возможно, сейчас сидит в той самой кофейне и ждёт его — глупо, по-идиотски, как ждал когда-то из другого измерения и верил что Уилл жив. «Он не ждёт, — сказал он себе. — Ему плевать. Он забыл». Они сели на лавку у небольшого фонтана. Птицы купались в воде. Где-то лаяла собака. — Показывай, — Карлотон мягко коснулся его плеча. — Я так ждал твои новые работы. Уилл расстегнул сумку, вытащил папку. Наброски — один за другим — ложились на колени Карлотону. Тот ахал, восхищался, водил пальцами по линиям, что-то говорил про гениальную штриховку и невероятную глубину. Уилл кивал, улыбался, но взгляд его блуждал где-то в стороне. Он смотрел на деревья, на фонтан, на дорожку, ведущую к выходу, на… Он замер. В кофейне на другой стороне улицы — за большим окном, у самого стекла — сидел Майк. Уилл узнал бы эту макушку из тысячи. Кудри. Кудри, падающие на лицо, потому что Майк наклонился над тетрадью. Ручка в руке постукивала по столу — нервно, ритмично. Уилл знал эту привычку: Майк так делал, когда ждал. Когда волновался. Когда не мог найти нужные слова. Он ждал. Сорок минут. Уилл бросил взгляд на часы. 03:40. Они договаривались на три. Нет. На три? Да, на три. Он помнил. Он сказал «в три». Или нет? Голова шла кругом. Блять. Майк сидел там с 03:00? Он всё таки пришёл? Ждал? Целый час? Глядя на дверь? Думая, что Уилл вот-вот войдёт? А Уилл сидел здесь. С другим. И прятал взгляд. Он резко отвернулся — так резко, что Карлотон удивлённо поднял бровь. — Ты чего? — спросил Карлотон, отрываясь от рисунка с видом на старый мост. — Ничего, — слишком быстро ответил Уилл. — Просто… показалось. Он украдкой бросил ещё один взгляд в окно кофейни. Майк не поднял головы. Он писал. И постукивал. И ждал. Почему он вообще стесняется своих отношений? Уилл задал себе этот вопрос и не нашёл ответа. Он не был геем, который стыдился бы себя. Карлотон открыто говорил о них, друзьям и семье. Сам Уилл — ну, он не афишировал, но и не прятался. Так почему он сейчас чувствовал себя так, будто его застукали за чем-то постыдным? Почему ему хотелось, чтобы Майк их не видел? — Пойдём отсюда, — сказал Уилл, вставая с лавки. Карлотон моргнул: — Куда? Мы же только сели. — Пойдём, — повторил Уилл, застёгивая папку дрожащими пальцами. — Давай просто погуляем. В другом месте. Карлотон посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом перевёл глаза на кофейню за спиной Уилла. Уилл физически почувствовал этот взгляд — как прикосновение. — Хорошо, — мягко сказал Карлотон. Встал, отряхнул брюки, сунул руки в карманы куртки. — Может, зайдём ко мне? Я как раз закончил новую вазу. Мне важно твоё мнение. Уилл выдохнул. Облегчение разлилось по груди тёплой волной. — Да, — сказал он. — Давай. Я сегодня… можно, я останусь у тебя? Карлотон удивился — Уилл редко оставался на ночь. Но кивнул. И улыбнулся. И снова взял его за руку. Они пошли прочь из парка. Прочь от кофейни. Прочь от кудрявой макушки за стеклом. Уилл не обернулся. Но всё равно знал — Майк всё ещё там. Пишет. Ждёт. И не дождётся. --- Дверь за ними захлопнулась, и Уилл наконец-то смог дышать. Квартира Карлотона пахла глиной и сушёными травами. Уютно. Безопасно. На полках стояли горшки, чашки, причудливые фигурки — всё, что слепил Карлотон за последние два года. Уилл знал каждую трещинку на каждой вазе. Карлотон ушёл на кухню заваривать чай, а Уилл сел на диван и закрыл лицо руками. «Что я делаю? — спросил он себя. — Почему я сбежал? Почему я не могу просто подойти и сказать: «Извини, я ошибся, у меня другие планы»? Почему я вообще веду себя так, будто изменил?» Но он не изменил. Майк был просто соседом. Просто бывшим лучшим другом. Просто тем, кто разбивал ему сердце раз разом и не осознавал этого. А Карлотон — его парень. Два года. Серьёзные отношения. У него не было причин чувствовать себя виноватым. Но он чувствовал. — Чай готов, — Карлотон вошёл в комнату с двумя кружками. Поставил одну перед Уиллом, сел рядом. — Ты сегодня сам не свой. Уилл взял кружку, сжал пальцами тёплую керамику. — Устал, — сказал он. — Новый сосед шумный. Карлотон хмыкнул. Потом осторожно спросил: — Уилл… этот сосед. Он тебе не нравится? — С чего ты взял? — Ты сбежал из парка, как только увидел кого-то. — Карлотон говорил мягко, без обвинения. — Я не слепой. Уилл замер. — Это был он? Тишина. — Да, — сказал Уилл. — Это был Майк. Карлотон кивнул. Ничего не спросил про Майка. Имя, видимо, ему ничего не говорило. Уилл никогда не рассказывал про Хоукинс. Про Изнанку и тем более про Майка. — Если хочешь поговорить, я здесь, — сказал Карлотон и накрыл его руку своей. Уилл посмотрел на их переплетённые пальцы. Чужие. Правильные. — Я хочу остаться, — тихо сказал он. — Сегодня. И возможно завтра. Если можно. — Ты всегда можешь остаться, — ответил Карлотон. Уилл лёг на диван, отказался от общей кровати, уткнулся носом в подушку, пахнущую лавандой, и закрыл глаза. Он не плакал. Он просто лежал и чувствовал, как где-то далеко, в общежитии, в пустой комнате, Майк, наверное, всё ещё сидит на своей кровати и смотрит на дверь. И не понимает, почему его бросили.