Сосед

Уилл проснулся от запаха. Сначала — непонятно: чужой, тёплый, чуть горьковатый. Кофе. Сваренный кофе — не растворимый, а настоящий, с молоком и, кажется, корицей. Он открыл глаза и несколько секунд не понимал, где находится. Потолок общежития. Скрип батареи. Свет за окном — серый, утренний, ещё не решивший, быть ему солнцем или дождём. А потом он повернул голову. Майк спал. Не писал, не пялился. Спал. Он лежал на боку, лицом к Уиллу — беззащитный, расслабленный, совершенно непохожий на того напряжённого незнакомца со вчерашнего вечера. Кудри разметались по подушке — тёмные, спутанные, падающие на лоб. Губы чуть приоткрыты. Ресницы — длинные, как Уилл и запомнил, — дрожали во сне. Майк походил на кота. Большого, лохматого, который наконец выключил свою вечную настороженность и позволил себе просто быть. Уилл смотрел и не мог отвести взгляд. Четыре года. Четыре года он не видел его таким. Спящим. Родным. Близким — на расстоянии вытянутой руки. И одновременно — чужим. Потому что Уилл понятия не имел, что снится этому кудрятому засранцу. Какие книги он теперь читает. Боится ли темноты. Помнит ли, как они строили домики из одеял в подвале Уилеров, когда родители были на ужине у Харрингтонов. Обида никуда не делась. Она сидела в груди, как заноза, — глубокая, старая, привычная. Уилл чувствовал её каждое утро последних трёх лет. Только раньше она была глухой и тупой. А сейчас, глядя на спящего Майка, она заострилась и начала саднить. — Ты ушёл, — молча сказал он этому спящему мальчику. — Ты просто ушёл. Даже не попрощался. Майк не ответил. Во сне он нахмурился, что-то прошептал и перевернулся на спину, раскинув руки в стороны. Уилл тихо поднялся с кровати. Он оделся — молча, стараясь не шуметь. Джинсы, свежая футболка, та самая толстовка с выцветшим принтом, которую мама обещала выбросить ещё два года назад. Собрал сумку: этюдник, карандаши, папка с набросками, конспект по цветоведению. Майк заворочался. — Который час? — раздался хриплый, сонный голос. Уилл обернулся. Майк сидел на кровати, щурясь от света, и его кудри стояли во все стороны так, что хотелось рассмеяться. Он тёр кулаком глаз — как ребёнок, которого разбудили слишком рано. — Почти восемь, — ответил Уилл. — Ммм, — протянул Майк, зевнул и потянулся так, что хрустнули позвонки. — А сколько у тебя пар? — Три, — сказал Уилл, застёгивая лямку сумки. — У препода по искусству заболел ребёнок, так что последняя отменилась. Остаются три и потом свободен. Он не показал обиду. Даже когда Майк спросил про пары, Уилл ответил ровно, спокойно, почти дружелюбно. Как будто они вчера не сидели в колючей тишине. Как будто внутри него не ворочался зверь, требуя ответа. — Слушай, — Майк запустил пятерню в волосы, пытаясь пригладить их. — Может, после пар зайдём куда-нибудь? Кофе выпьем? Тут рядом… ну, я вчера видел, там кафе на углу. Уилл замер. Майк предлагал кофе. Майк. Который четыре года молчал. Который не написал ни строчки. Который сейчас сидел на чужой кровати, в чужой комнате, в чужом городе, и смотрел на Уилла так, будто ничего не случилось. И Уилл улыбнулся. Не смог сдержаться. Обида — заноза, боль — где-то глубоко, но губы растянулись сами, потому что сердцу было плевать на обиды. Сердце помнило только хорошее. — Давай, — сказал Уилл. — Во сколько? — В три? — предложил Майк, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти надежда. — В три, — кивнул Уилл. И только выйдя из комнаты, глотнув холодного воздуха в коридоре, он вспомнил. Карлотон. Чёрт. Он вчера сказал «встретимся завтра». Они не договаривались о времени, но это не имело значения — Уилл обещал. А теперь пообещал ещё и Майку. И выбор вставал ребром — простой, бытовой, от которого почему-то хотелось выть. Он прислонился спиной к стене в коридоре и закрыл глаза. Две встречи. Один день. Два человека. Один — хороший, внимательный, надёжный. Тот, кто не причинил боли. Тот, кто выбрал его первым. Карлотон. Второй — тот, кто разбил ему сердце. Кто молчал четыре года. Кто сейчас был просто соседом, просто знакомым, просто… никем. И одновременно — всем. Уилл глубоко вздохнул. Он не хотел ранить Карлотона. Карлотон не заслужил. Он был слишком хорош для того, чтобы Уилл отменял встречу ради парня, который однажды ушёл и не обернулся. Он не решил. Весь день он ходил мрачный. На первой паре почти не слушал лекцию — водил карандашом по бумаге, но вместо академических набросков выходили кудри. Кудри и острые скулы. Он злился на себя и зарисовывал их снова и снова. На второй паре одногруппница Мейз спросила, всё ли в порядке. «Устал», — соврал Уилл. Мейз не поверила, но не стала лезть. Он мучился. Он знал, что должен встретиться с Карлотоном. Он знал, что Карлотон ждёт. Что он будет улыбаться, покупать горячий шоколад, гладить по спине и говорить что-то тёплое, и Уилл будет кивать, улыбаться в ответ и чувствовать пустоту. Но отменить встречу с Майком? Сказать «нет» после того, как он сам согласился? После того, как увидел надежду в чужих глазах? На перерыве, когда Уилл шёл в другой корпус через внутренний двор, его окликнули. — Уилл! Карлотон. Он стоял у колонны — высокий, темноволосый, в своём неизменном бежевом свитере. На лице — улыбка, в руках — два бумажных стаканчика. — Я знал, что у тебя перерыв в этом корпусе, — сказал он, протягивая один стакан. — Твой любимый. С корицей. Уилл взял стакан. Горячий. Пахло молоком и чем-то сладким. — Спасибо, — сказал он. Голос не дрогнул. Карлотон шагнул ближе. Обнял — крепко, надёжно, как всегда. Прижал к себе, и Уилл на секунду закрыл глаза, пытаясь почувствовать хоть что-то, кроме спокойствия. — Ты какой-то задумчивый сегодня, — прошептал Карлотон ему в макушку. — Всё нормально? — Всё нормально, — ответил Уилл. — Просто новый сосед. Не привык ещё. — А, тот переводной, — Карлотон отстранился, заглянул в лицо. — Проблемный? — Нет, — слишком быстро ответил Уилл. — Нормальный. Карлотон улыбнулся и наклонился. Поцеловал — нежно, мягко, как умел только он. Губы тёплые, пахнут мятой. Уилл ответил на поцелуй. Притворился, что всё хорошо. Притворился, что его не разрывает изнутри. Притворился, что выбрал. — Сегодня увидимся? — спросил Карлотон, отстраняясь. «Да. Только тебя. Не его», — решил Уилл. — Конечно, — сказал он вслух. — Во сколько? — В три? — предложил Карлотон. — Можем в тот парк с прудом. Ты обещал показать рисунки. «В три. Кофе с Майком в три», — кольнуло под ложечкой. — Давай в три, — кивнул Уилл, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Но в парк не получится. Давай просто погуляем по городу. Он назначил время. Карлотон улыбнулся, поцеловал ещё раз, сказал «до вечера» и ушёл. А Уилл остался стоять у колонны с остывающим кофе в руках. Выбор сделан. Он останется с Карлотоном. Он отменит кофе. Скажет Майку, что занят. «Я имею право, — твердил он себе. — Майк бросил меня. На четыре года. Я могу отменить одну встречу». Он отнёс недопитый кофе в урну. *** Последняя пара тянулась бесконечно. Уилл сидел на задней парте, рисовал в этюднике абстрактные пятна и думал о том, как зайдёт в комнату, как скажет Майку: «Слушай, извини, сегодня не получится. Давай в другой раз». «В другой раз», — это звучало как «никогда». Он это знал. После пары он почти бегом добежал до общежития. Влетел в коридор, открыл дверь. Комната была пуста. Майка не было. Его кровать аккуратно заправлена, тетради сложены стопкой, рюкзак висит на спинке стула. Но самого Майка — нигде. Уилл выдохнул. И почувствовал облегчение. А следом — вину. «Ну и ладно, — подумал он, садясь на свою кровать. — Не мои проблемы. Он не пришёл — значит, встречи нет. Я свободен. Я пойду к Карлотону». Но на сердце скреблись кошки. Он сидел на кровати, сжимая в руках одеяло и понимал, что должен собраться. Должен встать, переодеться, расчесаться и пойти. Выполнить обещание. Быть хорошим парнем. Но ноги не двигались. Он смотрел на пустую сторону комнаты, на чужую тетрадь на столе, принадлежащую кудрявому парню, которого не было. «Майк бросил меня на четыре года, — напомнил он себе. — Я имею право ответить ему тем же. Даже если это мелочно. Даже если мне хреново». Он имел право. Тогда почему он всё ещё сидел и ждал, когда откроется дверь?