Сосед

И повисла тишина. Не та уютная, из детства, когда можно было молчать часами, играя в подземелья и драконов. А другая — колючая, как проволока, натянутая между двумя кроватями на расстоянии вытянутой руки. Уилл всё ещё стоял у двери, хотя вошёл уже минуту назад. Майк — у окна, так и не подняв упавшую книгу. Они смотрели друг на друга так, будто перед ними была хрупкая ваза, которую стоило бояться разбить неосторожным движением. — Ты… — начал Майк и замолчал. Провёл ладонью по лицу. — Ты живёшь здесь? В смысле, давно? — Третий год, — ответил Уилл. Собственный голос показался чужим. — Третий год, — эхом повторил Майк. Кивнул, будто ставил галочку в невидимом списке. — А я… ну, ты слышал. Переводной. Уилл кивнул. Он не знал, куда девать руки, поэтому начал расстёгивать куртку, хотя в комнате было прохладно. Пальцы не слушались. — Ты изменился, — сказал Майк тихо. — Ты тоже, — ответил Уилл. И это было правдой. И ложью одновременно. Они застыли в этом странном комплименте-обвинении. Уилл ненавидел, как быстро его сердце колотилось. И как сильно хотелось спросить: почему ты не писал? почему ты не приехал? почему я слышал твоё имя только от мамы, будто ты был её сыном, а не моим — когда-то — лучшим другом? Но он промолчал. Обида лежала где-то в груди тяжёлым, спящим зверем. Уилл привык кормить её тишиной. — Я могу взять эту кровать? — Майк указал на свободную, покрытую пыльным матрасом без белья. — Делай что хочешь, — пожал плечами Уилл и, наконец справившись с курткой, повесил её на крючок у двери. Вечер тянулся как жвачка. Майк разобрал вещи — молча, методично, с методичной аккуратностью. Уилл уселся за свой стол с этюдником, но не рисовал. Водил карандашом по бумаге, выводя бессмысленные штрихи, и украдкой наблюдал. Майк стал выше. Шире в плечах. Движения — более жёсткими, что ли. Раньше он постоянно дёргался, жестикулировал, чесал затылок. Теперь каждое его движение казалось выверенным, будто он экономил энергию. Или боялся лишний раз коснуться мира. — Как учёба? — спросил Майк, разбирая стопку тетрадей. — Нормально. — Уилл наконец отложил карандаш. — А у тебя? — Тоже, — коротко. Пауза. — Картины пишешь? — Майк кивнул на наброски на стенах. — Иногда. — Можно посмотреть? Уилл почувствовал, как напряглись плечи. На этих рисунках было слишком много его самого. Слишком много боли, замазанной слоями краски. Слишком много портретов, у которых были чужие лица, но знакомые тени. — Не сейчас, — ответил он. Майк кивнул. Не настаивал. И это почему-то задело сильнее, чем если бы он полез с расспросами. Так они и перекидывались — дежурными фразами, обрывками, сухими «ага» и «угу». Уилл рассказывал про преподавателей, которые сводят с ума. Майк — про то, что в Огайо ужасные зимы. Они говорили о чём угодно, только не о главном. Как ты? Правда? После всего? К одиннадцати вечера Уилла вымотало так, будто он целый день таскал мешки с цементом. Домашка по теории цвета лежала недоделанной, глаза слипались, а голова гудела. — Я спать, — объявил он, отодвигая стул. Майк кивнул, что-то помечая в своей тетради. На коленях у него лежал один из тех потрёпанных блокнотов с подоконника. Уилл уже стянул толстовку и потянулся за футболкой на смену, когда в тишине комнаты раздался звонок. Громкий, резкий, чужой. Стационарный телефон на тумбочке Уилла. Парни переглянулись. — Это тебе, — сказал Майк, хотя Уилл не спрашивал. Уилл подошёл к тумбочке, взял трубку. — Алло? — Привет, милый. Уилл внутренне сжался. Карлотон. Как по заказу. Как всегда вовремя. — Привет, — ответил Уилл, чувствуя, как напряглась спина. Майк, сидевший на своей кровати, поднял голову. Взгляд — внимательный, цепкий. Уилл отвёл глаза. — Ты не позвонил, когда вернулся, — голос Карлотона звучал мягко, без упрёка, но Уилл всё равно почувствовал вину. — Я волновался. — Прости, — выдавил он. — Ко мне… соседа подселили. Замотался. — Соседа? — Карлотон удивился. — А ты разве жил не один? — Жил. Теперь нет. Переводной. — Ого. И как он? Не доставляет проблем? Уилл бросил быстрый взгляд на Майка. Тот замер с ручкой над бумагой, но смотрел не в тетрадь. Прямо на Уилла. Серьёзно, тяжело, с каким-то непонятным выражением. — Нормально, — ответил Уилл в трубку. Слишком зажато. Слишком сухо. — Ты как-то странно говоришь, — заметил Карлотон. — Устал? — Да. Устал. Враньё. И правда одновременно. — Завтра увидимся? — спросил Карлотон. — Может, в тот парк с прудом? Ты обещал показать мне свои новые зарисовки. — Да, — выдохнул Уилл. Щёки горели. Язык заплетался. Он чувствовал на себе взгляд Майка — физически, как прикосновение. — Встретимся завтра. — Спокойной ночи, Уилл. — И тебе. Он положил трубку быстрее, чем следовало. Коротко, почти грубо. Повернулся. Майк сидел на своей кровати, поджав одну ногу под себя. В руках — тетрадь, но он не писал. Ручка замерла между пальцев. Брови нахмурены, губы сжаты в тонкую линию. — Это твой парень? — спросил Майк. Голос — ровный, почти безразличный. Почти. Уилл замер. Блять. Он не был готов к этому вопросу. Не сегодня. Не сейчас. Не после того, как полдня собирал себя по кусочкам после встречи с этим кудрявым засранцем. — Да, — сказал он. Простое слово, а вышло как плевок. Уилл сел на край своей кровати — напротив Майка. Тот не отводил взгляда. Даже не моргал. Уилл знал этот взгляд: Майк не отстанет. Так было всегда. С пяти лет. С того самого момента, как они встретились на детской площадке. — Как познакомились? — спросил Майк. И в его голосе не было праздного любопытства. Только странная, напряжённая серьёзность. Уилл вздохнул. Рассказал. Коротко, сухо, почти по диагонали — как будто сдавал отчёт. — Он учился на курсе керамики. Я рисовал в парке у фонтана. Он подошёл, сказал, что у меня талант, и предложил кофе. Всё. — И? — Что и? — Уилл пожал плечами. — Встречаемся уже больше двух лет. Он хороший. Хоппер его одобрил, если тебе это о чём-то говорит, — он не знал зачем приплёл сюда отчима, но кажется Майка это задело. Уиллер чуть склонил голову. — Два года — это серьёзно. — Да, — кивнул Уилл. Но я до сих пор не уверен — хотел он добавить. Хотел сказать: каждое утро я просыпаюсь и задаю себе вопрос, люблю ли я его на самом деле или просто мне так удобно. Хотел признаться: когда Карлотон меня целует, я закрываю глаза и думаю о тебе. Он промолчал. — Круто, — сказал Майк. Одно слово. Сухое, как песок. И он снова уткнулся в свою тетрадь. Спрятал глаза за чёлкой. Уилл не понял. Но почувствовал — кожей, затылком, каждой клеткой: Майк изменился. Это был не тот мальчик, который когда-то не мог прожить и дня без его рисунков. Не тот, кто плакал у него на плече после первой битвы с Демогоргоном Не тот, кто говорил: ты нужен мне, Уилл. Здесь был кто-то другой. Кто-то, кто умел молчать так, что это давило на рёбра. Уилл лёг. Отвернулся к стене — спиной к Майку, спиной к домашней работе, спиной к невысказанному. Натянул одеяло до подбородка. Закрыл глаза. И долго, очень долго слушал, как за спиной скрипит ручка по бумаге. Майк не ложился. Майк писал. --- Уилл не спал, когда свет погас. Когда скрип ручки стих. Когда Майк — наконец — выключил настольную лампу и комната погрузилась во тьму, прорезанную только уличным фонарём за окном. — Уилл? — едва слышно позвал Майк. Уилл не ответил. Притворился спящим. А в груди свернулся тот самый зверь — обида, голодная, старая, — он тихо завыл. Почему ты не пришёл раньше? Почему ты пришёл только сейчас? И почему я всё ещё жду от тебя чего-то, чему не суждено случиться? Он так и не услышал, что Майк сказал дальше. Голос шепнул что-то похожее на: — Я скучал. Но утром Уилл решил, что это просто очередной сон.