Упыри 2

      Утром Мэри пришла с рассветом. За окном серело низкое небо, в комнате ещё пахло погасшими свечами и солью у порога. Девушка внесла кувшин с водой, бельё и щётки. Татьяна сидела у туалетного столика в халате, с распущенными волосами, и наблюдала за ней в зеркале. — Доброе утро, мэм, — сказала Мэри, ставя кувшин у умывальника почти без звука. — Вода тёплая. Я принесла синее платье, как Вы просили вчера.       Синяя шерсть легла на кровать плотной складкой. Мэри расправила юбку, пригладила талию и повторила движение. Татьяна взяла флакон духов, покрутила в пальцах и поставила обратно: сквозь фиалку всё равно проступал другой запах, от которого дёсны резало от голода. — Вы сегодня усердны, Мэри, — произнесла Татьяна. — Будто к завтраку ждут королеву, а не сонных гостей герцога.       На слове «герцог» пальцы горничной соскользнули с манжеты, пуговица ударила по ногтю. Мэри опустила голову и стала проверять шов, хотя тот был в порядке. — Его светлость плохо спит, мэм, — сказала Мэри, перенося платье к креслу. — Перед свадьбой в доме всем неспокойно. — Конечно, я знаю, что такое подготовка к свадьбе, — отозвалась Татьяна и поднялась, придерживая халат у груди.       Когда Мэри помогала ей с платьем, ткань на миг закрыла лицо, и рядом прозвучало дыхание девушки. Татьяна прикусила язык, чтобы клыки не поползли. Филипп позволял ей пить у него, великодушно и почти нежно. Короткие глотки были не насыщением, а пародией на завтрак. Это, конечно, стало для них новой формой близости, но настоящего насыщения не приносило. Упырский голод всё равно требовал своего. — Вам не дурно, мэм? — спросила Мэри, задержавшись с рукавом. — Вы побледнели.       Пальцы на лишнюю секунду задержались на запястье Татьяны, та тут же дёрнулась. — Мне всегда дурно до завтрака.       Она отвернулась к зеркалу, пока Мэри застёгивала платье. Охотиться здесь было нельзя: ближайшая деревня лежала слишком близко к замку, и исчезновение человека заметили бы быстрее, чем в Петербурге, где кровь растворялась в толпе, извозчичьих дворах и дешёвых комнатах.       Мэри взяла щётку и встала чуть дальше, чем требовалось. Сухой шелест волос по щетине вдруг стал раздражающе громким. Голод сузил весь мир до зудящих клыков: ткань шуршала навязчиво, живая шея за спиной пахла соблазнительно. Татьяна положила ладони на край туалетного столика и заставила пальцы лежать ровно. С живыми людьми Татьяне следовало разговаривать только после кофе и завтрака: голод сам по себе делал её неприятной, а без кофе к нему добавлялось ещё и искреннее желание убить хотя бы пару человек. — Сегодня я хотела бы выйти после завтрака, — сказала Татьяна, когда Мэри закрепила первую шпильку. — Просто пройтись по замку. Здесь, должно быть, есть немало очаровательных и интересных мест.       Мэри вынула шпильку, вставила ниже и стала собирать волосы с таким усердием, будто от причёски зависело место в доме. — В западное крыло лучше не ходить, мэм, — сказала Мэри наконец. — Там сильно дует и полы старые. Там небезопасно. Герцог просил никого туда не ходить. — Благодарю за заботу, — протянула Татьяна, размышляя о том, что именно туда в первую очередь и полезет.       Мэри закончила причёску, убрала щётки и задержалась возле порога — соль сбилась у щели и правого косяка. Горничная поставила корзину на пол, будто поправляя коврик, и большим пальцем вернула несколько крупинок на место. — Дверь лучше держать закрытой, мэм, — сказала Мэри. — Здесь сквозит. — Я постараюсь не выпускать тепло, — ответила Татьяна и встала, проверяя посадку платья.       В зеркале она выглядела приличной гостьей: синяя шерсть, убранные волосы, золотые серьги, перчатки без пятен. Только во рту держался сухой металлический привкус, а за ухом у Мэри бился пульс. Сначала завтрак: кофе, мясо, горячий хлеб, что угодно, лишь бы тело перестало предлагать решения, от которых потом приходилось прятать трупы и объяснения.       Столовая встретила Татьяну теплом, запахом кофе, поджаренного хлеба, ветчины и чуть пересушенных углей в камине. На длинном столе стояли серебряные кофейники, блюдо с яйцами под крышкой, сахарница с щипчиками, холодное мясо, кувшин сливок, тарелка с румяными булочками.       Джейн сидела рядом с матерью, свежая после сна, в светлом утреннем платье, и что-то негромко говорила отцу. Лесли занимал место у торца, улыбался невесте, держал в руках чашку, но не пил. Константин уже успел устроиться так, будто всю жизнь завтракал в шотландских замках и находил в этом занятии умеренное развлечение. Филипп поднялся, когда Татьяна вошла, и подвинул ей стул — движение вышло безукоризненно вежливым, только рука у него на спинке задержалась на лишнюю секунду. — Доброе утро, — сказала Джейн, обернувшись к ней сразу. — Как спалось?       Татьяна села, приняла от слуги чашку кофе и на миг задержала взгляд на Филиппе. Он выглядел хуже, чем ночью позволяли заметить свечи: под глазами легли тени, губы казались суховатыми, хотя он улыбнулся Джейн вполне убедительно. Быть её кормильцем, даже столь благородно и почти романтически, ему уже давалось не так легко. С этим надо было что-то делать. Выбор был либо умереть от голода, либо убить и навести шум перед свадьбой. Татьяна выбрала третий вариант: выйти на охоту в лес. Если съесть животное живьём, это даст сил. Меньше, чем человек, но лучше, чем ничего. Филиппу же надо будет набраться сил. Главное было протянуть до Лондона — там она смогла бы охотиться. — Вполне недурно, — ответила она Джейн. — Филипп Филиппович, передайте, пожалуйста, мясо и возьмите себе тоже. Вы сегодня выглядите бледно.       Филипп посмотрел на блюдо, потом на неё. Взгляд задержался ровно настолько, чтобы понять намёк и не дать остальным зацепиться за него. Он взял щипцами несколько ломтей, положил себе на тарелку больше, чем собирался, а следом, после почти незаметной паузы, добавил два кусочка сахара в кофе. Константин, сидевший напротив, скосил на брата глаза и чуть приподнял бровь, но благоразумно занялся джемом.       Родители Джейн тихо переговаривались, затем отец невесты расспросил Лесли о состоянии дороги к нижнему пастбищу. — Вы правда жили во Франции? — поинтересовалась Татьяна с чуть наигранным восторгом, повернувшись к Лесли. — Простите, если путаю. Я с детства мечтала там побывать.       Лесли поднял глаза от тарелки. Джейн оживилась сразу, будто эта тема была ей приятна: она повернулась к жениху, ожидая ответа, и улыбнулась. Лесли ответил ей коротким взглядом, потом снова посмотрел на Татьяну. Вежливость у него была выдрессированная, как у каждого человека, привыкшего к контролю. — Да, я учился во Франции, — сказал он. — Потом задержался там дольше, чем собирался. Сначала из-за знакомых, потом из-за дел. А после, признаюсь, просто потому, что мне там нравилось.       По опыту Татьяны, мужчины за такими репликами нередко прятали романы с женщинами. Франция, знакомые, дела, удовольствие — всё это ничего не объясняло. Она взяла булочку, разломила её пополам и смазала маслом тонко, хотя есть хотелось совсем другого — живая кровь за столом, Филипп рядом, покорно жующий говядину. — Неужели после Франции легко было вернуться сюда? — спросила она, глядя не на Лесли, а на собственную булочку, будто занималась исключительно завтраком. — Шотландский замок, сырость, семейные обязанности. После Парижа это должно казаться суровым наказанием, даже если наказание досталось с титулом.       Лесли тихо усмехнулся, пальцы его снова сдвинулись к ножу и выровняли его вдоль тарелки. Татьяна не стала давить, изображая простое любопытство. Она опустила глаза к сахарнице, подцепила щипчиками кусочек сахара и положила себе в кофе, хотя уже успела выпить половину без него. — Сначала я приехал после похорон отца, — ответил Лесли. — До того приезжал редко. Замок был не в лучшем состоянии, да и отец последние годы предпочитал не жить здесь постоянно. После его смерти пришлось заняться делами, которые слишком долго откладывали. — Мои соболезнования, — сказала Татьяна. — Значит, Вы уже почти год как оставили Францию?       Вопрос был поставлен мягко, почти праздно, но Филипп рядом перестал жевать. Она не повернула к нему головы, только услышала, как нож у него коснулся тарелки и больше не двинулся.       Лесли потянулся к чашке, отпил, поставил её на блюдце и большим пальцем стёр с края крошечную каплю кофе. — Восемь месяцев, если быть точным, — сказал Лесли наконец. — А как же та Ваша поездка полгода назад? — уточнила Джейн. — Ах, да. Полгода назад мне пришлось ненадолго уехать снова туда уехать. Оставались некоторые дела, которые нужно было закрыть, прежде чем окончательно осесть в Великобритании.       Лесли улыбнулся. Он повернулся к отцу невесты плавно, так что смена темы могла бы показаться естественной. Джейн на миг посмотрела на него сбоку. Лесли заговорил о дороге к деревне, о том, что после вчерашнего дождя нижний проезд размыло, и спросил у мистера Гилмора, не слишком ли утомила его поездка. — Дорога сносная, — ответил мистер Гилмор, отодвигая чашку. — Но мост у ручья стоит укрепить до осени. Там уже просела кладка. — Я как раз собирался заняться этим после свадьбы, — сказал Лесли уже заметно охотнее. — Здесь многое придётся приводить в порядок.       Татьяна положила ложку на блюдце и посмотрела на Филиппа. Он снова взялся за мясо, но ел медленнее прежнего. Она бы с радостью не заставляла его сидеть за столом бледным, не подталкивала к говядине, не брала у него кровь короткими осторожными глотками. В Петербурге она могла бы выйти ночью, выбрать жертву на окраине или в тех местах, где исчезновения не сразу становились событием. Здесь же сразу бы поднялась шумиха — слишком мало людей, все друг друга знали, исчезновение заметили бы тут же.       Разговор снова перескочил к свадебным мелочам, и Джейн вынула узкую полоску тесьмы. Тесьма была кремовая, и её кожа рядом с ней приобретала грязноватый жёлтый оттенок. Джейн приложила её к манжете, нахмурилась, потом перевернула другой стороной. Её мать, заметив это, подалась ближе и поправила тесьму двумя пальцами. — Это не тот оттенок, — сказала Джейн негромко. — Смотрится грязно, он не подойдёт. — У меня в дорожном сундуке должна быть другая, — ответила мать.       Голос её прозвучал неуверенно. Даже обычные сундуки, казались, были волшебными: вещи в них порой исчезали без следа. — Или у миссис Уэбб найдётся что-нибудь в запасах. — В замке найдётся целый арсенал старых безделушек, — заметила Татьяна, — но подходящая тесьма, разумеется, окажется редкостью уровня фамильного алмаза.       Джейн рассмеялась и тут же спрятала тесьму обратно в сумочку, но перед этим ещё раз приложила её к рукаву и поморщилась. Татьяна подвинула к Филиппу сахарницу ещё на вершок и положила ему кусок ветчины.       К концу завтрака Лесли уже говорил свободнее, но к прежней теме не возвращался. Татьяна поднялась вместе с остальными и краем глаза увидела, как Филипп допивает кофе до дна, морщится от избытка сахара и всё-таки съедает последний ломтик мяса.       Разговор распался на отдельные куски — Джейн с матерью заговорили о цветах, мистер Гилмор задержал Лесли у окна. Татьяна чуть замедлила шаг у двери столовой. Филипп оказался рядом почти сразу. — Филипп Филиппович, — сказала Татьяна вполголоса. — Вы знаете, что находится в западном крыле?       Филипп посмотрел в сторону коридора, куда уходила тяжёлая дубовая дверь с потемневшей латунной ручкой. Там, за дверью, тянулся тот самый переход, откуда утром Мэри велела Татьяне держаться подальше. — Покои Лесли, — ответил он так же тихо.       Мэри советовала не ходить именно туда, где находились комнаты Лесли. Сквозняк, старый ненадёжный пол — как же. — Забавно, — сказала Татьяна, опуская руку и наконец застёгивая перчатку до конца. — Моя горничная сегодня особенно настоятельно советовала мне держаться от западного крыла подальше. Там, видите ли, дует и полы старые.       Филипп чуть повернулся к двери западного коридора. Татьяна видела, как он сложил рядом два факта — также, как она. Он не кинулся защищать Лесли, что само по себе было подвигом для человека, который ещё верил в своего друга.       Филипп всё ещё смотрел на дверь западного крыла, но идти туда, разумеется, не собирался. Потом он выдохнул с шумом: — Только не сейчас, — сказал он. — Разумеется, — ответила Татьяна почти кротко. — Я же приличная гостья.       Филипп бросил на неё взгляд, в котором не было ни малейшей веры в это трогательное заявление. Татьяна пошла к остальным, не оборачиваясь к западной двери.       После завтрака гости задержались перед прогулкой. В холле началась мелкая, беспокойная возня: Джейн у зеркала поправляла шляпку, её мать спорила с горничной о воротнике, мистер Гилмор проверял перчатки, Лесли у дверей отдавал дворецкому короткие распоряжения. Филипп стоял у окна. — Она совсем не подходит, — Джейн снова вспомнила про свою ленту. — Можно послать в деревню, — предложил Лесли, слишком быстро ухватившись за практическое решение. — В лавке наверняка найдётся что-нибудь лучше. Или я велю кому-нибудь съездить после прогулки.       Мэри прошла через холл с корзиной белья, стараясь держаться ближе к стене и не попадаться никому под ноги. — Мэри, — сказала Татьяна негромко, спускаясь на две ступени ниже. — Подождите минуту. Мне нужна Ваша помощь.       Мэри остановилась, потом повернулась. Вместе они отошли в сторону, чтобы посторонние уши их не слышали. — Конечно, мэм. Что Вам угодно? — Скажите, а когда западное крыло стало непригодным для посещения? — спросила она. — После смерти старого герцога или уже после возвращения нынешнего из Франции? И знает ли сам герцог, что просил не ходить туда?       Подбородок Мэри дёрнулся вверх. — Здесь старый дом, мэм, — сказала она. — В таких местах всё время что-нибудь чинят. Перед свадьбой и без того много хлопот. — Я не собираюсь жаловаться герцогу на прислугу, Мэри. И не стану говорить, что Вы мне что-то рассказали или что Вы соврали на счёт его распоряжение. Мне нужно понять, когда это началось. Не для сплетни — я хочу помочь. Неужели Вам самой хочется работать в замке, где творится нечто… подобное?       Мэри быстро посмотрела к входным дверям. — О таких вещах лучше не спрашивать, мэм. — О досках?       Мэри прикусила губу и опустила глаза к корзине. — О том, что люди сами себе придумывают, когда дом старый и все устали.       Татьяна чуть наклонилась к ней, заслоняя её от остальных плечом. — Значит, дело всё-таки не только в досках, — сказала Татьяна. — И не только в сквозняке. Кто-то говорил о женщине. В зелёном кружеве.       Мэри резко подняла глаза. — Кто Вам сказал? — Никто. Я видела её ночью.       После этих слов корзина в руках Мэри просела на полвершка. Бельё внутри мягко съехало к одному краю. Мэри смотрела на Татьяну слишком долго для горничной, которой положено держать взгляд ниже лица гостьи. Потом она спохватилась, опустила голову, неловко втолкнула наволочку обратно и прижала корзину к животу, будто та могла прикрыть её. — Мэм… — Вы тоже что-то видели, правда? Вы боитесь. Не просто же чужого трёпа.       Мэри открыла рот и тут же закрыла. Служанка у входа позвала кого-то с крыльца. В холле стало на секунду шумнее, и Мэри воспользовалась этим, чтобы отступить на полшага. — Нет, мэм, — сказала она слишком быстро. — Ничего такого.       Татьяна молча посмотрела на неё. Мэри выдержала недолго: сначала попыталась заняться корзиной, поправила верхнюю наволочку, потом провела пальцами по ручке, как будто проверяла, не треснул ли прут, и только после этого опустила взгляд к своим ботинкам. — Меня и так не очень-то держат, мэм, — сказала Мэри, не поднимая головы. — У меня нет родни в доме, никто за меня не попросит. Скажут, что я насочиняла из-за свадьбы, из-за недосыпа, из-за глупой головы. У нас так быстро говорят. Сначала жалеют, потом шепчутся, потом миссис Уэбб велит собрать вещи. — Я не собираюсь жаловаться герцогу на прислугу, Мэри, — сказала Татьяна тише. — И не стану говорить, что Вы мне что-то рассказали. Мне нужно понять, когда это началось. Я хочу помочь. Неужели Вам самой хочется работать в замке, где творится нечто подобное? — Мне хочется работать в замке, мэм, — ответила Мэри после короткой паузы.       Голос у неё остался вежливым, но в этой вежливости впервые проступило что-то твёрдое, почти злое. — Просто работать. Получать жалованье.       Мэри сама испугалась собственной прямоты: она снова спряталась в бельё, поправляя наволочку. У входа Лесли повернул голову в их сторону, и Татьяна чуть сместилась, закрывая Мэри плечом. — Разумеется, — сказала Татьяна. — Я не стану делать ничего, что лишило бы Вас работы. Но подумайте сами: если здесь и правда творится что-то неладное, все жители замка могут быть в опасности. Думаете, герцог станет рисковать собой или своей женой? Они просто уедут. И тогда в замке не понадобится столько слуг. Будет ли у Вас работа тогда?       Мэри побледнела, после этого она провела языком по нижней губе, точно проверяя, можно ли говорить. У бедной девушки страх за собственное жалованье всё равно шёл ближе к коже.       Мэри сглотнула. На этот раз она не посмотрела к дверям. Только наклонила голову ниже, так что слова пошли почти в корзину, в белое бельё, где их было безопаснее прятать. — Я не видела её целиком, слава Богу. Лишь как дама в зелёном кружеве и грязью прошла по коридору поздно вечером. — Кто-то ещё это видел? — спросила она.       Мэри покачала головой, потом всё же кивнула — одно движение спорило с другим, и от этого ответ стал честнее. — Да. Эллен, она младшая горничная, но она скажет, что ничего не было. Ей мать место выбила через знакомых, она слова лишнего не скажет, даже не просите. — Не попрошу. — А потом… за последнюю неделю её видел уже много кто, мэм, из тех слуг, что работают в замке допоздна или ночью. Не все целиком... но так или иначе. — Мне нужен первый человек, Мэри. Кто первый увидел её и сказал об этом?       Мэри снова оглянулась к дверям, потом поправила корзину. — Если я скажу имя, мэм, Вы не станете звать её к господам? — Не стану. — И не скажете, что это от меня?       Татьяна подняла руку и поправила на Мэри съехавший край полотенца в корзине. — Разумеется. Обещаю - Вы не лишитесь работы, если расскажите мне.       Мэри впервые за всё время почти улыбнулась, но тут же спрятала рот, наклонив лицо к корзине. — Джин, мэм, — сказала она. — Джин Бёрн. Она раньше убиралась в западном крыле. — Раньше?       Мэри провела большим пальцем по краю корзины и коротко взглянула на западный коридор. — Да, мэм. Потом однажды ночью… В общем, на утро она сказала, что больна. После этого её перевели к прачкам. Потом она перестала приходить в замок и вернулась в деревню. Так сказали. — Когда это было? — Около пяти месяцев назад, мэм. — А что сказала сама Джин?       Мэри покачала головой. — Сначала все видели грязь у покоев его светлости. Затем по всему замку. Потом запах конюшни. Ковёр пачкался, слуги его оттирали, но потом он вновь становился грязным. — И что сделали с ковром?       Мэри крепче прижала корзину. У входа Джейн вышла на крыльцо, за ней двинулись родители. Лесли обернулся, проверяя, все ли идут, и его взгляд скользнул по холлу. Татьяна сразу повернулась чуть иначе, будто обсуждала с Мэри исключительно путь к библиотеке. — Его убрали, мэм, — сказала Мэри. — В тот же день. Сказали, что сырость пошла пятнами и ткань сгнила. Полы потом скоблили песком. Я сама не видела, мне туда не положено было. Но Джин сказала, что запах всё равно держался у двери два дня. — У какой двери?       Мэри опустила взгляд к корзине. — У двери спальни его светлости, мэм. А потом одной ночью… Джин сказала, что увидела её. Мисс с изуродованным лицом, в рваном платье из зелёного кружева. Ей, конечно, не поверили, но… — Но? — Слухи говорят, что она внезапно обогатилась, а вскоре не вышла на работу и вернулась в деревню, как я и сказала. Почти сразу после того, как увидела даму в зелёном кружеве.       Татьяна кивнула. — Благодарю. Вы очень помогли нам всем.       Мэри присела в коротком поклоне и поспешила. Татьяна осталась у лестницы, глядя на западный коридор — оттуда действительно тянуло. Холод шёл низом, цеплялся за подол платья. В холле уже звякнула дверная ручка, Джейн рассмеялась из-за упрямой шляпной ленты, Лесли обернулся на звук и проверил взглядом, все ли готовы выходить. Татьяна повернулась к нему боком, будто рассматривала охотничью гравюру на стене, и только после этого пошла к Филиппу. — У нас появился первый человек, с которым стоит поговорить, — сказала Татьяна негромко, останавливаясь рядом с лавкой для перчаток.       Филипп посмотрел через её плечо туда, где Мэри уже исчезла. Здесь было неудобно говорить: мимо мог пройти лакей, Джейн могла обернуться, Лесли — позвать их всех. — Я даже боюсь спросить, — произнёс Филипп сухо. — Но Вы, разумеется, всё равно расскажете. — Джин Бёрн, бывшая служанка. Убиралась в западном крыле. После одной ночи больше туда не поднялась, потом её перевели к прачкам, а затем она, по словам Мэри, вернулась в деревню с внезапным богатством.       Филипп снял перчатку, которую только что надел, осмотрел шов у большого пальца и снова натянул её. Сам заметил бессмысленность движения: пальцы застыли у запястья, потом резко опустились. За дверью Джейн рассмеялась. Друг, невеста, гости, свадьба — всё это стояло у него за спиной живым укором. — Сначала шептались не о призраке, — продолжила Татьяна. — О грязи в западном коридоре, у покоев Лесли. Тёмные следы на ковре, запах конюшни: кожа, мокрая шерсть, дорога. Ковёр убрали в тот же день, полы скоблили песком. Запах держался у двери кабинета два дня.       Филипп посмотрел на западный коридор, хотя отсюда видна была только часть тёмной панели и угол латунной ручки. — Вы уверены, что Мэри не пересказывает простые слухи? — спросил он. — Именно поэтому мне нужна Джин, а не Мэри. Мэри слышала, но почти ничего не видела, в отличии от Джин. — И где Вы предлагаете искать эту Джин? — В деревне. Если она уехала туда, уж в небольшой деревеньке мы её сыщем.       Филипп слабо усмехнулся, но тут же отвернулся. — Вы хотите ехать в деревню сейчас? — спросил Филипп. — Под каким предлогом? Русская гостья вдруг решила побеседовать с местными о бывших служанках? — Можно купить ленты, нитки, нюхательную соль, развеяться. Вариантов много.       Филипп резко посмотрел в холл. Джейн стояла у дверей с поднятым воротником и пыталась удержать шляпку от сквозняка. Лесли склонился к ней, что-то сказал, и она улыбнулась. — Мне не нравится эта идея, — сказал он наконец. — Поездка в деревню будет заметна. Если Лесли узнает, что мы ищем его бывшую служанку, это всё испортим. — Поэтому мы найдём хозяйственный предлог: лавочник, аптекарь, дорога. А там выясним, где живёт Джин Бёрн. — «Мы»? — Разве Вы собирались отпустить меня одну?       Он ничего не ответил. Посмотрел на западный коридор, потом на Лесли у дверей, потом на свои руки. — Филипп, — сказала она тише. — Если призрак хочет отомстить Лесли, Ваш друг может быть в опасности. Вопрос времени, когда он соберёт достаточно сил для этого. А если рядом с ним будет Джейн…       Взгляд Филиппа перестал бегать, остановился на её лице, потом опустился к влажной щели между плитами. — Вы умеете выбирать доводы, — сказал он глухо. — Я всего лишь говорю как есть.       Филипп посмотрел на неё с раздражением и выругался себе под нос по-французски. Татьяна сделала вид, что не услышала. — Хорошо, — сказал он. — Найдём предлог после обеда или завтра утром. — После обеда лучше. Чем быстрее найдём Джин, тем лучше для всех. Недавно призрак явился ко мне, а что, если его увидит Джейн?       Из холла донёсся голос Лесли: он звал их к выходу достаточно громко, чтобы разговор в боковом проходе пришлось оборвать. Филипп первым сделал шаг к двери, потом задержался у самой панели и посмотрел через плечо на Татьяну. Лицо у него оставалось собранным, но перчатка на правой руке села криво, и он не сразу поправил её у запястья. — Ни одного лишнего вопроса при посторонних, — сказал он тихо. — Разумеется. Я буду воплощением скромности.       После прогулки Джейн пожаловалась, что в замке не нашлось подходящей тонкой ленты. Её мать тут же сказала, что у неё наверняка есть запасная в дорожном сундуке, Лесли предложил послать лакея. Татьяна, с видом очень любезной женщины заметила, что ей самой нужно купить нюхательную соль. Филипп стоял рядом, слушал это маленькое представление и не вмешивался. — Я сопровожу Татьяну Алексеевну, — сказал он прежде, чем Лесли успел предложить кого-нибудь из слуг.       Филипп говорил легко, почти рассеянно, но пальцы на перчатках уже сжали кожу у запястья. — Мне всё равно хотелось посмотреть деревню.       Деревня лежала ниже замка, за мокрым изгибом дороги и каменным мостом, который мистер Гилмор утром уже успел признать недостаточно надёжным. Дома тянулись вдоль одной улицы: низкие, серые, с тёмными крышами, с узкими окнами и мокрыми палисадниками, где чёрная земля липла к корням поздних нарциссов. У лавки висела вывеска с выцветшими буквами. Татьяна выбрала ленты внимательно, будто Джейн действительно занимала её больше мёртвой женщины в зелёном платье. Лавочник, пожилой сухощавый мужчина с красным носом, раскладывал перед Татьяной мотки и всё время косился на её перчатки. — Нам также сказали, что в деревне можно найти женщину, прежде служившую в замке, — произнесла Татьяна, поднимая к свету узкую кремовую ленту. — Джин Бёрн, кажется? Я могла перепутать имя. Мне хотелось бы нанять кого-нибудь на день-другой для мелких поручений. В замке перед свадьбой вся прислуга и без того бегает как ужаленная.       Лавочник потеребил край жилета, посмотрел на улицу через мутное стекло двери, а затем на Татьяну. Казалось, он решал, стоит ли подарить ей за покупку кусочек деревенской беседы. — Вдова Бёрн больше не служит, мэм, — сказал он наконец. — И поручений брать не станет. Дом продаёт — в Новый Свет собралась, если найдётся покупатель. — В Новый Свет? Смелое решение для женщины одной. — Не одной — у неё сын, мальчишка, — лавочник уже потянулся за ножницами, отрезая ленту. — Муж её погиб года два назад. Она в замке работала простой служанкой. Убирала наверху, кажется. Потом перестала ходить. Сказали, здоровье. Теперь вот уезжать собралась.       Они купили гораздо больше, чем им нужно, чтобы простимулировать лавочника к откровенности. Адрес лавочник дал с подробностями: домик у кузницы, с облупленной синей дверью, огородом за плетнём и верёвкой для белья, которую видно с дороги. Татьяна поблагодарила, Филипп взял коробки, и они молча вышли.       Дом Джин Бёрн оказался ниже дороги, за низким забором. В маленьком огороде земля была перекопана грубо. Синяя дверь действительно облупилась. На крыльце стоял ящик с жестяной посудой, рядом лежали связанные верёвкой детские башмачки, кастрюля без крышки — Татьяна не стала разглядывать дольше, чтобы не показаться совсем уж любопытной мерзавкой. Изнутри слышался стук, потом детский голос начал возмущённо требовать то ли ложку, то ли лошадь. Филипп постучал.       Сначала за дверью скрипнул засов, потом щёлкнула цепочка, потом в узкую щель показалось лицо женщины лет двадцати пяти или чуть старше. Лицо было обветренное, усталое, уже с мелкими складками у глаз — у бедных женщин они появлялись раньше, чем им было положено. За её спиной виднелась комната. Татьяна отметила край сундука с поднятой крышкой и свёртки ткани. На полу сидел мальчик лет трёх: темноволосый, круглолицый, с деревянной лошадкой в руке. — Миссис Бёрн? — Филипп снял шляпу. — Простите за беспокойство. Мы из замка.       Джин сразу попыталась закрыть дверь. Татьяна успела поставить носок ботинка на порог. Филипп посмотрел на её ногу, потом на лицо. Ей показалось, что на его лице промелькнуло нечто, похожее на восхищение. Дверь упёрлась в её ботинок. Джин опустила глаза, увидела это препятствие и сжала ручку так сильно, что костяшки под грубой кожей проступили белыми бугорками. — Я больше там не работаю, сэр, — сказала она. — И ничего не знаю. Простите, я занята. Всего доброго. — Мы не станем надолго мешать, — ответила Татьяна мягко и даже чуть виновато, убирая ногу только после того, как Джин перестала давить на дверь.       Мальчик на полу вдруг ударил деревянной лошадкой по доске и важно произнёс что-то. Татьяна посмотрела на него, и выражение её лица изменилось раньше, чем она успела спрятать эту перемену. Мальчик поднял лошадку, показывая её Татьяне через щель двери. Та присела на корточки у порога, не входя дальше, и протянула руку ладонью вверх. — Какой строгий господин, — сказала она, глядя на игрушку. — Он тоже едет в Америку или останется управлять домом вместо Вас?       Джин резко подняла глаза. До этого она следила за ботинком Татьяны, за шляпой Филиппа, за дверной щелью, но теперь посмотрела прямо. Дверь чуть подалась к косяку, и дерево сухо скрипнуло у цепочки. — Кто Вам сказал про Америку? — спросила Джин. — Из замка?       Мальчик настороженно переводил взгляд с матери на чужую даму. — Нам сказали в деревне.       Мальчик засмеялся. Джин всё ещё держала дверь, и пальцы на ручке сидели так крепко, что костяшки проступили белыми бугорками. Филипп снял шляпу ниже, чем требовала простая вежливость, и отступил на полшага от порога, оставляя ей место закрыть дверь, если она всё-таки решит. — Мы не станем говорить в замке, что были у Вас. Мне нужно задать несколько вопросов о западном крыле. После этого мы уйдём. Если Вы захотите, мы даже не переступим порог, — произнесла Татьяна.       Джин посмотрела на Филиппа, потом на Татьяну, потом на сына. Снаружи за спиной гостей тянуло мокрым ветром. Где-то у кузницы стукнул металл, и Джин вздрогнула от этого обычного звука. Она сняла цепочку, всё ещё глядя на Татьяну. — Недолго, — сказала она. — И при мальчике ничего такого.       Татьяна вошла первой. Мальчик ухватился за её перчатку липкими пальцами. Она позволила. Филипп вошёл следом и остановился у стены, стараясь занимать как можно меньше места, что при его росте и происхождении выглядело почти трогательно. — Его зовут Том, — сказала Джин нехотя. — Том, значит, человек практический, — Татьяна подхватила мальчика под мышки раньше, чем он успел добраться до узла, и посадила себе на колено у низкого стула.       Ребёнок тут же потянулся к её серьге, и она ловко перехватила его руку.       Филипп кашлянул в сторону окна. Джин смотрела на Татьяну уже иначе: настороженность не ушла, но получила трещину. Женщина взяла из сундука пару детских рубашек, свернула их, потом развернула и снова свернула — работа руками помогала ей не отвечать сразу. Том устроился у Татьяны на коленях с полным бесстыдством маленького человека, которому всё равно, насколько дорога ткань чужого платья, если на ней удобно сидеть.       Татьяна поймала себя на том, что улыбается слишком открыто, и наклонила голову к ребёнку, скрывая лицо за его макушкой. Маленькие дети нравились ей до глупости — это была одна из тех слабостей, которые совершенно не вязались с её профессией, возрастом и привычкой искать трупы. — Мы не скажем, кто назвал Ваше имя, — произнесла Татьяна, поправляя Тому ворот рубашки, хотя тот тут же снова его смял. — И не собираемся возвращать Вас в замок. Вопросы у меня простые. — Я ничего не видела, — сказала Джин слишком быстро.       Том уронил деревянную лошадку, и Татьяна тут же наклонилась, чтобы её поднять и вернуть ему. — Прекрасно, — Татьяна подняла с пола деревянную лошадку, которую Том тут же уронил, и поставила её ему на колено. — Тогда разговор выйдет особенно коротким. Скажите только, давно ли в замке шепчутся о западном крыле?       Джин села на край сундука. — Вы из замка, — сказала Джин. — Значит, спрашивайте там. — В замке все боятся потерять место, — ответила Татьяна. — Вы уже уходите и, насколько я понимаю, далеко. Новый Свет — удовольствие не из дешёвых. Билеты, дорога, вещи, ребёнок. В таких обстоятельствах ни одна монета не бывает лишней.       Филипп не стал играть в непонимание. Угол рта у него дрогнул, пока он доставал кошелёк: Татьяна распоряжалась его финансами как законная супруга, причём всё это без венца и малейшего смущения. Деньги легли на дерево. — За Ваше время, — сказал он. — И за беспокойство.       Джин смотрела на деньги долго. Том тем временем ухватил Татьянин палец обеими руками и пытался согнуть его к своей лошадке, требуя участия в чрезвычайно важном конном предприятии. — Около пяти месяцев назад, — сказала Джин наконец.       Голос у неё стал ниже, плотнее, будто она перестала говорить с гостями и начала вытаскивать из себя занозу. — Может, чуть меньше. После того как его светлость вернулся из Франции в последний раз.       Полгода назад Лесли окончательно вернулся из Франции, где уладил последние дела. — С чего всё началось? — спросила Татьяна, пересаживая Тома удобнее.       Джин сжала в руках детскую рубашку. Ткань смялась в маленький ком, потом она заставила себя расправить её и положить в сундук. Том радостно ткнул лошадкой в сторону окна и что-то прокричал. Татьяна кивнула ему так серьёзно, будто он только что внёс важную поправку в расследование. — Я увидела её.       Джин замолчала. — Женщину? — тихо спросила Татьяна. — В зелёном платье, — ответила Джин. — Кружево, дорогое. Всё в грязи. Лицо…       Она прижала рубашку к животу, и слова на миг закончились вместе с воздухом. Потом Джин посмотрела на Тома, и Татьяна накрыла уши мальчику ладонями. — Лица не было почти. Как если… как если кто-то тяжёлый прошёлся по нему. Она стояла в коридоре, ведущем к спальне его светлости. Я подумала сначала, что это живая женщина, что ей надо помочь.       Том потянулся к пуговице на Татьянином рукаве, и она дала ему заняться пуговицей, лишь бы он не почувствовал, как её пальцы на миг крепче обхватили его тёплые бока. Перед глазами встала ночная фигура у собственного порога: зелёное кружево, сорванные ногти, влажная каша вместо лица. Джин видела ту же женщину, в том же платье. — И кроме Вас её видел кто-нибудь? — спросила Татьяна. — Нет. Я закричала. Прибежали снизу, потом его светлость. Я пыталась сказать про женщину, но… — Джин коротко провела ладонью по лицу, грубо, от лба к подбородку, будто стирала с кожи чужой взгляд. — На меня смотрели так, будто я спятила. Его светлость велел всем выйти. Потом говорил со мной один.       Филипп наконец отлепился от стены. Половица под его каблуком скрипнула, и Джин тут же посмотрела на него. Он не подошёл ближе.       Татьяна погладила Тома по спине, и мальчик, утомившись собственными конными делами, привалился к ней щекой. Вес ребёнка на коленях был тяжёленький, живой, до невозможности тёплый. После всего зелёного кружева и мёртвых дверей это тепло почти мешало говорить. — Я правильно понимаю, — произнесла Татьяна, не повышая голоса, — что герцог заплатил Вам за молчание?       Джин резко поднялась с сундука. Том вздрогнул от движения матери, повернул голову и собрался заплакать, но Татьяна тут же качнула его на колене, дала лошадку в руки и тихо цокнула языком, изображая копыта. Ребёнок замер, заинтересованный этим жалким театром. — Он не… — начала Джин и сразу оборвала себя. — Я не просила. Я не могла больше там работать. А мне нужен был путь отсюда. Для Тома. Для нас обоих. Дал деньги. Не огромное богатство для него, думаю. Для меня — больше, чем я видела разом за всю жизнь. Сказал, что люди решат, будто я пью или вру, если я стану говорить о женщине без лица. И, может, был прав.       Филипп отвернулся к окну. Лесли заплатил Джин. Это ещё не делало его убийцей, зато делало человеком, который очень быстро понял, что нужно убрать свидетельницу. Татьяна осторожно сняла Тома с колен, поставила его на пол и вернула деревянную лошадку. Мальчик обнял игрушку и тут же потянулся к её юбке снова. — Вы больше никому этого не рассказывали? — спросила она.       Джин покачала головой.       Татьяна поднялась. Том недовольно потянулся за ней, и она, не удержавшись, наклонилась, коснулась пальцем его носа и позволила ему схватить её за перчатку в последний раз. Ребёнок засмеялся, коротко и звонко, и этот смех нелепо прошёл по комнате между сундуками, монетами и признанием о плате за молчание. Джин тоже посмотрела на него, и в глазах у неё на миг появилась усталая решимость женщины, которая уже выбрала дорогу. — Мы не скажем, что были у Вас, — сказала Татьяна. — Если Вам действительно удастся уехать, уезжайте, но если вспомните что-нибудь ещё — имя, день, разговор, любую мелочь, — передайте записку.       Филипп уже собирался убрать кошелёк, когда Татьяна, проходя мимо, задержала на нём взгляд и едва заметно кивнула в сторону Джин. Кошелёк снова раскрылся у него в руке. Он вынул ещё немного денег и положил их на стол к тем, что уже лежали.       Татьяна подошла к Джин. Она взяла девушку за обе руки. Пальцы у неё были шершавые от щёлока, холодные, с красными трещинами у ногтей. Татьяна крепче накрыла их своими ладонями. — Послушайте меня, Джин, — сказала она негромко. — Вы сегодня помогли нам больше, чем, вероятно, сами думаете. Я этого не забуду.       Джин опустила голову, но не убрала рук. На щеках у неё проступили неровные пятна, ухо покраснело до самого края чепца. — Я ничего такого не сделала, мэм, — сказала Джин. — Только сказала, что знала. — Иногда это труднее всего, — ответила Татьяна. — Сказать, что знаешь, когда вокруг все делают вид, что молчание безопаснее. Особенно если у тебя ребёнок, пустой сундук и дом.       После этих слов Джин перестала моргать так часто и впилась в неё взглядом. — Вы справитесь, — сказала она. — Не потому что Вам кто-то великодушно позволит, и не потому что жизнь вдруг станет доброй. Она не станет. У Вас крепкие руки, ясная голова и мальчик.       Джин громко сглотнула. Том подбежал ближе, ухватился за юбку Джин. — Если до нашего отъезда Вам что-нибудь понадобится — приходите ко мне. Хорошо?       Джин посмотрела на их соединённые руки, потом на Филиппа у двери, потом на Тома, который уже пытался поставить деревянную лошадку копытами прямо на край сундука, потом подняла взгляд на Татьяну. У неё всё были красные глаза. — Спасибо, мэм.       Татьяна коротко сжала её пальцы и отпустила. Том тут же поднял лошадку над головой, как знамя, и торжественно объявил что-то невнятное. Татьяна обернулась, сделала ему поклон с тем же строгим достоинством, с каким кланялись бы королю. Мальчик захохотал так громко, что Джин впервые улыбнулась.       На улице ветер был влажный и холодный. Филипп молчал, пока они не отошли от синей двери достаточно далеко. — Это ещё ничего не доказывает, — сказал он наконец. — Он мог просто не хотеть скандала. Перед свадьбой, с таким домом, с такими слухами. Девушка увидела призрак, испугалась, слуги начали шептаться. Он заплатил ей, чтобы она уехала и не разрушила жизнь себе и Джейн. Это некрасиво, да, но не убийство. — Да, — ответила Татьяна.       Филипп посмотрел на неё, явно ожидая спора. Татьяна подняла глаза к замку на холме. Отсюда он выглядел почти благородно: серый камень, башни, мокрые склоны, тонкий дым над трубами. — Он мог заплатить за молчание из трусости, — сказала она, уже тише. — Мог из заботы о Джейн. Мог из стыда за то, что в его доме творится такое. Это всё не приговор. — Год назад умирает старый лорд, — Татьяна начала рассуждать вслух. — После этого Лесли становится наследником. До того он жил во Франции. Приезжает на похороны отца, здесь же знакомится с Джейн, на которой теперь должен жениться по предсмертной воле покойного. Потом снова уезжает во Францию улаживать дела. Возвращается восемь месяцев назад. Через два месяца опять едет туда же, якобы закончить какие-то бумаги окончательно. Потом возвращается сюда, и уже после этого в замке начинаются странности: грязь, запах конюшни, сквозняк, ощущение чужого присутствия. А затем — дама в кружеве. Уже не просто шорохи, а изуродованный призрак у спальни хозяина. — Мы упираемся во Францию, — сказал он. — Здесь ещё можно расспрашивать слуг, ловить Мэри на слове, мучить мистера Гилмора, если Вам вдруг станет скучно. Но что происходило с Лесли там, мы не узнаем. Сам он не расскажет. Особенно если там было что-то, после чего появляется мёртвая женщина в кружеве.       Филипп посмотрел на неё внимательнее. — Мы можем призвать её ещё раз? — спросил он. — Спросить прямо. — Можем, — сказала она. — Но не можем делать это каждый раз. Призрак — не лакей на звонке. Если звать его слишком часто, он крепнет. Так мы признаём его, открываем ему дорогу, зовём в мир живых намеренно. Для мёртвых это как приглашение. Надо хотя бы дождаться следующей ночи. После ужина Вам нужно будет зайти к Лесли. Одному. — В его спальню? — спросил он сухо. — Вы предлагаете мне нанести дружеский вечерний визит и между делом осмотреть, не лежит ли у него под кроватью мёртвая француженка? — Впервые её увидели именно там. И, пускай наша дама уже бродит, где хочет, особо сильная активность может быть там. И в целом — возможно, найдёте там какие-то ещё интересные следы. — Он мой друг, — надавил Филипп. — Я могу поговорить с ним. Но рыться у него в комнате… Мы договаривались, что будем делать всё осторожно. — Я не прошу Вас рыться в белье, — перебила Татьяна и сразу же подняла руку, не давая ему ответить на раздражении. — Просто осмотрите глазами то, что сможете. Соль под порогом, не знаю, бардак в комнате. Поговорите с ним о Франции. В присутствии всех гостей он говорит очень гладко, как человек, который давно выучил удобную версию. С Вами может сказать лишнее. Едва ли он покается, но какую-нибудь мелочь может сболтнуть. — И что я должен спросить? «Дорогой Лесли, не привезли ли Вы из Франции изуродованную покойницу в зелёном кружеве?» Боюсь, даже наша дружба такого не выдержит.       Татьяна почти улыбнулась: угол рта дёрнулся и тут же остался ровным. — Начните с простого: как он жил там, кто был рядом, зачем приехал в тот раз, если всё уже было улажено. Были ли у него долги, знакомые, обязательства, женщина, от которой удобнее было уехать в Шотландию. Следите за реакцией — не все умеют врать гладко, особенно, если не ждут подвоха. Если Лесли виновен — Джейн может оказаться в опасности. Филипп коротко выдохнул через нос как попытку не сказать лишнего. Потом шагнул ближе, и теперь между ними почти не осталось расстояния. Татьяна не отступила. — Допустим, я пойду, — сказал Филипп, снова понизив голос. — Допустим, он меня примет, и мы поговорим. Что дальше? — Потом Вы придёте ко мне ночью. Мы попробуем вызвать её ещё раз. — Вы сами сказали, что не стоит злоупотреблять, — произнёс он. — Поэтому только ещё один раз. У нас снова будет лишь три вопросы, не больше. Мы должны заранее знать, что спрашиваем, и не тратить зов.       Он взглянул на неё почти с укором, потом лицо снова стало серьёзнее. — Если я ошибусь в нём, — сказал он, не оборачиваясь полностью, — Вы мне это простите?       Татьяна посмотрела на его профиль: на линию скулы, на сухую складку у рта, на слишком ровно сидящий воротник. — Конечно. Однако скорее всего это не простите себе Вы. — Я зайду к нему после ужина, — сказал он. — А к Вам — после полуночи. — Не позже — чем ближе к рассвету, тем хуже слушаются мёртвые.       После ужина Филипп постоял у двери Лесли с поднятой рукой, прислушиваясь к комнате за дубовой панелью, прежде, чем постучал. Из-под двери тянуло тем же холодом, который весь день ходил по замку. — Войдите, — отозвался Лесли изнутри.       Комната оказалась просторнее, чем Филипп ожидал, и куда менее запущенной, чем западный коридор за её порогом. Здесь топили, и в камине лежали свежие угли. На постели было всё ровно: покрывало натянуто, подушки взбиты, простыня не выглядывала ни с одного края. Платяной шкаф закрыт, дорожный сундук у стены заперт, на умывальнике стояла чистая вода в кувшине, рядом лежало полотенце. Никакой грязи, никакого зелёного кружева, никакой улики, услужливо лежащей посреди ковра.       Лесли сидел за столом в домашнем сюртуке. При виде Филиппа он улыбнулся с явным облегчением. На столе стояла бутылка бренди. — Садись. В этой суматохе мы так ни разу нормально не поговорили. Как ты? — После двух разговоров о ленточках я готов признать любую тюрьму милосердием, — ответил Филипп с измождённой улыбкой.       Лесли рассмеялся, совсем как в былые времена. Он налил себе ещё бренди, хотя в стакане оставалось достаточно, и сел напротив, вытянув ноги к камину. Огонь подсветил низ его лица, показал сухие губы, тёмную щетину у подбородка, плохо выбритую у самого угла челюсти. На столе рядом с его локтем лежала книга на французском, раскрытая лицом вниз. Филипп прочёл на корешке фамилию автора и поднял бровь. — Французский всё ещё не отпускает? — спросил он, взяв книгу и перевернув её к себе. — Я думал, после возвращения ты торжественно сжёг всё французское во дворе.       Лесли улыбнулся, но книгу закрыл и положил корешком к стене. — Иногда скучаю по Франции. Книги хоть как-то помогают. — Ты там долго жил. Должен был привезти хотя бы пару неприличных историй. — Неприличные истории плохо переживают пересказ в шотландском замке перед свадьбой, — Лесли поднял стакан, но отпил только после паузы, маленький глоток, едва смочив губы. — Зато я привёз счета, письма от нотариусов. Скучаю по французскому хлебу.       Филипп усмехнулся и позволил разговору отойти в сторону. Они обсуждали старых знакомых, глупости, лондонские сплетни, книги, которые они когда-то ругали с таким жаром, будто от этого зависела судьба Европы. Лесли говорил живее, чем за ужином, даже рассмеялся пару раз. — Выпьем за твоего покойного отца, — сказал Филипп. — Ещё раз прими мои соболезнования. Надеюсь, ты будешь достойным герцогом.       Лесли засмеялся, но сразу кашлянул, прикрыв рот кулаком. — Какие дела тебе пришлось уладить во Франции? Поди, это было жутко скучно.       Лесли поставил стакан. Бренди плеснулось и оставило на дереве тёмный полумесяц. Он сразу взял салфетку, вытер пятно и начал растирать уже сухое место. — Нотариальные, да. — И всё же ты вернулся, несмотря на все попытки Франции тебя удержать. — Меня здесь ждали, — Лесли кивнул в сторону двери, туда, где за несколькими коридорами сидела Джейн со своими лентами. — К тому же отец оставил вполне ясную волю. А ты знаешь, я всегда был сыном образцового послушания.       Лесли взял бутылку, собираясь подлить бренди, и рука у него снова дрогнула. Горлышко стукнуло о край хрусталя, тонкая струя попала мимо, растеклась по столешнице и потянулась к бумагам тёмной полосой. От янтарной жидкости шёл кислый тёплый дух конюшни, старой кожи и мокрой шерсти. Филипп поднёс стакан ближе, проверяя, не обманывает ли его нос, и тут в запахе проступило железо — сырое и липкое. Лесли заметил его движение и слишком быстро поставил бутылку на стол, даже не закрыв пробку. Пальцы соскользнули по стеклу, оставив на нём мутные влажные следы.       Рука его потянулась к ближайшей свече. Серебряные щипцы коснулись фитиля, огонёк вспух, стал выше, ярче, и свет на секунду вытащил из темноты подоконник. У самого стыка рамы проступали бурые точки. Грязь? Филипп не успел разглядеть — Лесли загородил собой окно. — Лучше скажи, как тебе моя невеста, — произнёс он и взял стакан так крепко, что хрусталь коротко щёлкнул под пальцами. — Джейн сегодня старалась быть очаровательной. Надеюсь, русские гости не сочли нас совсем провинциалами.       Вопрос был поставлен грубо — Филипп не привык обсуждать чужих женщин. Огонёк между ними стал тонким, с синим краем у основания. Где-то у кровати звякнуло, хотя там никто не стоял. — Джейн мила, — сказал Филипп.       Лесли улыбнулся, потянулся к бутылке и на этот раз промахнулся мимо неё: пальцы прошли по пустому месту.       Из умывального угла послышался тихий кап, затем второй. Филипп повернул голову. Вода в кувшине оставалась на месте, но в тазу, прежде чистом, на дне темнела мутная полоска. Капля сорвалась с сухого полотенца, висевшего рядом. — Лесли…       Лесли не повернулся к нему — он не отрываясь смотрел на кровать. Шнур звонка у изголовья вдруг прилип к стене тёмной, мокрой линией. Сначала намок один виток, потом следующий. Вода проступала изнутри шёлка, собиралась в тяжёлые капли и падала на пол у самой кроватной ножки. На ковре под шнуром расползалось пятно.       Филипп шагнул к Лесли, но тот поднял руку к двери. — Не открывай дверь, — сказал Лесли. — Я не трогаю дверь. — Не открывай.       Дверь была закрыта. Филипп видел это боковым зрением: тяжёлая створка, латунная ручка, ключ в замке с внутренней стороны. В чёрном стекле окна дверь отражалась приоткрыта, и из щели в отражении ползла тёмная вода. По настоящему полу ничего не текло. Филипп медленно повернулся к окну, не давая Лесли выйти из поля зрения, и в отражении увидел на его плече женскую изломанную руку. В самой комнате за плечом Лесли никого не было. — Ко мне! — крикнул Филипп. — Сейчас!       Он успел схватить Лесли за рукав и дёрнуть на себя. На ткани у плеча тут же проступил мокрый отпечаток кривой ладони. Лесли опустил глаза на собственный сюртук, увидел отпечатки и перестал дышать.       Филипп снова потянул его. В этот момент свеча вытянулась тонким синим язычком, щёлкнула и погасла. За ней легла вторая. У камина три огня пригнулись вниз и почернели разом, оставив после себя жирный дым, который пополз по ковру к кровати. Последняя свеча у изголовья продержалась дольше всех: она освещала край белой подушки и вмятину на покрывале. Вмятина была узкая, глубокая, как от ступни. Потом рядом продавилась вторая. Огонёк погас.       Филипп чиркнул спичкой. Головка вспыхнула, осветила его пальцы и край ковра, уже почерневший от грязи. Спичка погасла сразу, с мокрым шипением, как если бы её окунули в воду. Из темноты у кровати раздался скрип. — Нет, — затороторил Лесли, отступая к столу. — Нет. Нет, нет, нет. — Смотри на меня, — Филипп перехватил его выше локтя и поставил между собой и дверью, потому что Лесли уже пятился не туда, к кровати. — На меня, слышишь? Здесь никого нет.       На чистой рубашке Лесли, прямо под расстёгнутым воротом, проступил тёмный и мокрый отпечаток женской ладони. Ткань прилипла к коже. Лесли вдруг схватил его за запястье обеими руками.       Она стояла прямо за Лесли: мокрое зелёное кружево у его плеча, голые пальцы, обнимающие его грудь из-за спины. Потом она дёрнула Лесли назад. Он ударился спиной о её грудь, и из горла у него вырвался крик.