Упыри 2

      Пятки Лесли упирались в ковёр, носки ботинок скользили назад короткими, бесполезными рывками. Женщина в зелёном кружевном платье обняла его сзади: одна рука легла поперёк груди, другая ниже, под рёбра. Руки стягивали его к себе всё плотнее, с невыносимой хозяйской нежностью. Лесли пытался вдохнуть, но грудь под мокрыми запястьями почти не поднималась. Рот у него открылся, жилка у виска вздулась, а звук не выходил. На белой рубашке темнели следы из грязи и крови. — Лесли, — Филипп схватил его за плечо и рванул к себе.       Ткань сюртука натянулась, в шве сухо щёлкнула нитка, но тело не подалось. — Смотри на меня. Слышишь? На меня.       Филипп ударил по чужим рукам почти вслепую — и ладонь прошла через холодную мокрую пустоту. Рубашка Лесли под пальцами призрака смялась ещё сильнее. Филипп ударил снова: костяшки врезались в спинку кровати, боль отдала в запястье. Он выругался так тихо, что слово утонуло в хрипе Лесли.       На столике у зеркала горела свеча — тонкая, в латунном подсвечнике, с неровным белым наплывом воска на чашечке. Филипп увидел её и рука сама потянулась туда прежде, чем он успел оторвать пальцы от чужого воротника.       Татьяна говорила, что одному вызывать нельзя. Филипп подтолкнул Лесли коленом к кровати, вдавил его боком в деревянную стойку, чтобы выиграть хотя бы несколько секунд, и схватил подсвечник. Пламя дёрнулось, но не погасло.       В зеркале отразились они все: Лесли у кровати, женщина за его спиной, Филипп у стола — и пустое место над его руками, где в прошлый раз Татьяна замыкала круг. Он поставил подсвечник перед стеклом ровно. Большой палец лёг на латунную ножку, второй руки не хватало до правильного круга, и он, как мог, обхватил её двумя руками. — Если Вы здесь… — начал он и запнулся.       Филипп не обернулся. Татьяна велела не отводить глаз от зеркала до конца, что бы ни показалось в стекле. Она, разумеется, не уточнила, что делать, если в стекле показывается твой друг, которого сейчас, вероятно, убивают. — Если Вы здесь, отвечайте мне. Ему не причиняйте вреда. Смотрите сюда.       В настоящей комнате она всё ещё прижималась к Лесли, и её разрушенное лицо было у самого его плеча. Клочья оборванных мокрых волос липли к его воротнику, зелёное кружево расползалось по тёмной ткани, оставляя на ней пятна.       В отражении голова её двинулась. Лесли в этот миг хрипло втянул воздух и тут же потерял его, потому что руки на груди сомкнулись плотнее. — Вы хотите убить Лесли? — спросил Филипп.       Пламя ушло вправо, «нет». Филипп почувствовал горячий воск на большом пальце и не сдвинул руки. За его спиной Лесли закашлялся, и впервые согнулся вперёд настолько, что чужие руки на его груди соскользнули на полдюйма ниже. Это было мало, почти ничего, но рубашка над ключицами перестала натягиваться до треска, и он сумел сделать один настоящий вдох. Филипп услышал его и только сильнее прижал пальцы к подсвечнику. — Вы хотите навредить Джейн? — произнёс он уже быстрее, потому что после первого ответа в комнате стало хуже ждать.       Пламя снова ушло вправо. На этот раз в зеркале отражение женщины сместилось ближе к середине стекла, туда, где был Филипп. Он удержал руку на подсвечнике, но плечо само подалось назад, к двери. Он тут же вернул его на место, зло, почти с вызовом к собственному телу. Лесли осел на колено у кровати, ладонь его ударила по покрывалу и сжала ткань. Её внимание отходило от него. — Вы хотите быть с Лесли? — спросил Филипп.       Пламя выпрямилось и стало высоким, на зеркале проступила копотная тень от фитиля. Лесли на полу за его спиной перестал кашлять. В отражении женщина стояла уже рядом с Филиппом — у самого его плеча, и зелёное кружево касалось отражённого рукава. Её целая рука поднялась. Пламя легло влево так резко, что горячий воск перелился через край свечи и упал на латунную чашечку. «Да». В тот же миг Лесли рухнул вперёд, свободный, ударившись плечом о ковёр.       Мокрые пальцы легли Филиппу на запястье.       Холод был острый, режущий до самой кости. Кожа тут же взбыдилась мурашками. Филипп не разомкнул рук. Подсвечник под его пальцами качнулся, но круг, жалкая половина круга, всё ещё держался. В зеркале женщина наклонилась ближе. Её пальцы сжались у Филиппа на коже. Потом отражение дёрнулось.       Свеча погасла.       Руки исчезли. Лесли лежал у кровати, хватая воздух ртом, с разорванным воротником и мокрыми следами на груди. Зеркало вернуло только Филиппа, подсвечник и тёмный кусок комнаты за спиной. Филипп стоял перед ним с рукой на подсвечнике и не двигался. Он не попрощался. Указания Татьяны вдруг сделались списком уже совершённых ошибок. — Благодарю, — произнёс он наконец в пустое зеркало, и голос вышел ниже, суше, чем обычно. — Можете уйти.       Это прозвучало чудовищно поздно. Филипп убрал руку от подсвечника только тогда, когда горячий воск окончательно остыл на большом пальце. На запястье, там, где его коснулась покойница, темнел мокрый след, обхватывающий кожу почти полным кольцом. Он посмотрел на него, потом натянул манжету ниже. Ткань тут же набрала влагу и потемнела по краю.       Лесли кашлял долго. Филипп помог ему сесть: сначала подложил плечо, потом, когда Лесли попытался подняться сам и тут же согнулся пополам, перехватил его под локоть и почти силой усадил в кресло у камина. Огонь там был слабый, больше красный, чем жёлтый. Тепла от него хватало только на то, чтобы подсушить край ковра, где грязь с кровью уже впитывались тёмной полосой. На рубашке Лесли проступали следы женских рук: мокрые вмятины, две дуги поперёк груди и ниже, под рёбрами.       Филипп налил воды, подал стакан, дождался, пока тот сделает первый глоток, и только потом убрал с пола оторванную пуговицу, подняв её двумя пальцами. — Ты её знал, — сказал он.       Лесли перестал пить. Стакан остался у губ, вода коснулась нижней губы и стекла по подбородку, но он не заметил. Потом заставил себя глотнуть, поставил стакан на подлокотник и промахнулся: стекло стукнуло о дерево слишком близко к краю. Филипп успел подхватить его, переставил подальше от края. — Нет, — выговорил Лесли.       Голос у него царапал, каждое слово выходило через кашель. — Нет. Я не… — Не торопись, — Филипп сел напротив. — У тебя сейчас плохо получается.       Лесли закрыл глаза и провёл ладонью по лицу. Рука дошла до горла, спустилась к воротнику, но на мокрых следах пальцы сразу остановились. Он отнял их так резко, что задел пуговицу у жилета, и та повисла на нитке. — Филипп, ради Бога. Ты сам видел, что это было. Я едва не задохнулся. Сейчас не время. — Как раз время, — Филипп поднял оторванную пуговицу, повертел её в пальцах и положил на столик рядом со стаканом.       Филипп откинул манжету. На запястье темнел след, похожий на неполное кольцо: четыре узкие полосы у самой косточки. — Она коснулась меня, — сказал он. — Потому что я заставил её смотреть не на тебя.       Лесли смотрел на след. Филипп это видел и ждал, пока тот наконец поднимет глаза. — Я сделал это один, — продолжил Филипп уже тише. — Хотя мне сказали, что одному нельзя. Что бывает, если всё-таки вызвать одному, мне не объяснили. Теперь у меня на руке вот это, а у тебя на груди её руки. Поэтому ты не будешь сейчас беречь ни моё спокойствие, ни свою фамилию, ни покойную даму. Ты скажешь мне, кто она.       Лесли сжал губы, и нижняя дрогнула. Он потянулся к стакану, но Филипп первым взял его и отставил ещё дальше. — Это было давно, — сказал Лесли. — Имя. — Ты не понимаешь… — Имя, — повторил Филипп.       В комнате что-то тихо капнуло. Вода собралась у нижнего края зеркала и сорвалась на пол. Лесли дёрнулся на этот звук, а Филипп даже не повернул головы. — Я не убивал её, — сказал Лесли. — Я не спрашивал, убивал ли ты.       Лесли резко поднял глаза. На лице у него осталось слишком мало крови, чтобы ещё куда-то бледнеть. Рука на подлокотнике замерла, пальцы перестали скрести ткань, даже кашель на несколько секунд ушёл. — Ты же думаешь именно это. — Я думаю, что мёртвая женщина сдавила тебя так, что ты не мог вдохнуть, но на вопрос, хочет ли она тебя убить, ответила «нет», — Филипп говорил ровно, но каждое слово ложилось отдельно, с сухим стуком. — Я думаю, что на вопрос, хочет ли она навредить Джейн, она тоже ответила «нет». А когда я спросил, хочет ли она быть с тобой, ответ был «да». Вот что я думаю. Остальное ты сейчас добавишь сам.       Лесли опустил взгляд к своим рукам. На ладони осталась грязная мокрая полоска от ковра, и он вдруг начал стирать её большим пальцем, будто именно эта мелочь мешала говорить. Тер, пока кожа не покраснела. Потом бросил, потому что грязь не сходила, только размазывалась. — Филипп… — Нет, — перебил тот. — Не «Филипп». Не надо делать из моего имени ширму. Я сейчас пойду к Джейн, если ты не скажешь. Я не оставлю её в доме, где ей лгут так, что мёртвые уже ходят по спальням и обнимают жениха до хрипа.       Лесли втянул воздух и сразу закашлялся. Филипп подал ему воду. Дал стакан в руку, дождался, пока Лесли выпьет два глотка, и снова забрал, прежде чем тот успел спрятаться за ним. — Она не должна знать, — сказал Лесли. — Тогда скажи мне. — Ты всё равно расскажешь ей. — Возможно, — Филипп посмотрел на мокрый след на своей манжете и медленно опустил руку на колено. — Это будет зависеть от того, сколько правды ты сейчас дашь. Пока у меня её достаточно только для того, чтобы увести Джейн отсюда немедленно.       Лесли говорил с трудом. Кашель ушёл глубже, оставив после себя только сорванный голос и неровную работу груди. Следы на рубашке темнели поперёк рёбер, и всякий раз, когда он пытался расправить плечи, ткань тянула кожу там, где мёртвые руки недавно держали его почти ласково.       Филипп сидел напротив. Он поставил стакан с водой на край столика, ближе к Лесли, чем прежде, но сам к нему больше не прикасался. На собственной манжете он всё ещё прятал кровавый след, хотя ткань уже набрала влагу и выдала его тёмной полосой у запястья. — Её звали Женевьева, — сказал Лесли.       Имя вышло тихо. Филипп не пошевелился. Только опустил взгляд к оторванной пуговице на столике, потом снова поднял глаза на друга. — Я познакомился с ней во Франции. Она была… не из тех женщин, о которых пишут в газетах, если они выходят замуж. Хорошая семья, но денег почти не осталось. Родственники строгие, скучные, с вечными разговорами о приличии. Она жила у тётки. Кажется, тётка считала, что кормит её из милости и имеет право за это пересчитывать каждый её шаг. Я любил её.       Филипп слушал без видимого движения, но на слове «приличии» угол его рта чуть дрогнул. Он слишком хорошо знал это слово: его в его семье произносили слишком часто. Он взял стакан, повернул его и только потом произнёс: — Ты обещал ей жениться?       Лесли резко поднял голову. Он сел прямее, но тут же поморщился от боли в рёбрах и снова опёрся о спинку кресла. — Нет, — сказал он. — Нет, Филипп. Никогда прямо. Я не был настолько безумен. — Прямо, — повторил Филипп.       Он произнёс это слово без нажима, пно оно легло между ними как нож — тонкий, холодный, пригодный для убийства. Лесли посмотрел на него, потом отвёл глаза к камину. Огонь там осел ниже. Один уголёк раскололся с коротким сухим щелчком, и Лесли вздрогнул так, будто это щёлкнули рядом с его ухом. — Я говорил, что мы могли бы, — сказал он. — Когда будут улажены дела. Тогда это не казалось… Я не думал…       Филипп поднял руку, и Лесли замолчал. — Не надо сейчас про «не думал», — сказал Филипп. — Этого достаточно, чтобы она могла ждать.       Лесли закрыл глаза. Пальцы его легли на подлокотник и начали тереть ткань в одном месте, туда-сюда, пока ворс не поднялся тёмным пятном. Он не спорил, и это уже было ответом. Филипп кивнул один раз, медленно, не как судья, а как человек, который поставил очередную отметку в неприятном счёте. — Потом я вернулся домой, когда отец умер, — продолжил Лесли. — Здесь всё было хуже, чем я оставлял. Долги, управляющий, поверенные, этот проклятый замок, который жрёт деньги быстрее, чем их успевают занимать. Джейн была… подходящим решением. Хорошим решением. Её семья, приданое, связи. Это не значит, что она мне безразлична. — Я этого не говорил. — Ты подумал. — Не используй мою голову, Лесли. Своей ты уже распорядился не блестяще.       Реплика вышла резче, чем прежние, но Филипп не повысил голос. Он только откинулся чуть назад. Это движение вдруг сделало расстояние между ними заметнее. Лесли сглотнул, провёл рукой по воротнику и сразу убрал пальцы, наткнувшись на мокрую полосу от призрачного кружева. — Я поехал во Францию заканчивать дела перед переездом, — сказал он после паузы. — Написал ей, что всё кончено, что я женюсь. Что я… что мне жаль.       Филипп посмотрел на него так внимательно, что Лесли снова начал тереть подлокотник. — Очень смелое письмо, — произнёс Филипп. — Для герцога.       Лесли дёрнул губами, но не ответил. На этот раз укол попал, и защищаться было нечем: письмо лежало в прошлом, как дохлая птица под кустом, его уже нельзя было переписать красивее. Он наклонился к стакану, но не взял его. Вода стояла рядом, прозрачная и чужая, и в ней отражался край его разорванного воротника. — Через несколько месяцев она написала мне снова, — голос у него стал тише. — Полгода назад. Она ждала ребёнка.       Филипп перестал двигать пальцем по краю кресла. Убрал руку с подлокотника и положил её на колено, ладонью вниз. Мокрая манжета коснулась ткани брюк, и тёмное пятно расползлось шире. Лесли увидел это, и взгляд его задержался на чужом запястье. — Её семья узнала? — спросил Филипп. — Да. — Выгнали?       Лесли кивнул. Слово «да» он, видимо, не смог бы произнести. Он снова закашлялся, но кашель был уже короткий, как последняя попытка тела прервать разговор. Филипп подал ему стакан. — Она просила тебя жениться? — спросил Филипп. — Она надеялась, — ответил Лесли глухо. — Она писала… — А ты? — Я не мог.       Филипп кивнул. Лесли, кажется, ждал удара именно на этих словах, но удара не было, и от этого лицо у него на секунду стало почти растерянным. — Да, — сказал Филипп. — Не мог.       Лесли посмотрел на него быстро, почти с благодарностью, но не успел ничего сказать. Филипп продолжил, всё тем же ровным голосом: — Ты герцог. Она обедневшая француженка без положения, с родственниками, которые уже выбросили её за порог. Даже если бы ты пожелали устроить из себя героя романа, твои поверенные, семья, кредиторы и половина тех, кто сейчас ест за Вашим столом, вцепились бы тебе в горло. Я понимаю это.       Лесли медленно опустил стакан. Рука у него дрогнула, и вода в стекле тихо звякнула. — Тогда ты понимаешь… — Я понимаю, почему ты не женился, — перебил Филипп. — Я не понимаю, почему ты решил, что деньги заменяют всё остальное.       Лесли перестал тереть подлокотник. Вода в стакане ещё колыхалась, и маленькие круги били в стеклянную стенку. Филипп наклонился вперёд, взял пуговицу со столика и положил её ближе к Лесли, почти у его руки. — Ты предложил деньги?       Лесли не ответил. — Сколько? — Филипп… — Сколько?       Лесли назвал сумму — достаточную для того, чтобы снять жильё, родить тайно, прожить какое-то время, исчезнуть с глаз приличных людей. Недостаточную для того, чтобы вернуть ей дом, имя, ребёнку отца и хоть какой-нибудь завтрашний день без чужой милости. Филипп ничего коротко провёл большим пальцем по мокрому следу на своей манжете, будто проверял, высох ли он, хотя было ясно: нет. — Она пришла к тебе? — спросил он. — Я приехал к ней, — сказал Лесли. — Она устроилась в какую-то глушь компаньонкой старухи, пока живота ещё не было видно. Мы встретились на окраине имения ночью, чтобы всё прошло тайно. Я уже уезжал. Шёл дождь.       Лесли отвёл взгляд от усталости держать лицо. Веки у него покраснели, на виске засохла тонкая грязная полоска от мокрых волос. Сейчас в нём не осталось ничего от человека, которого утром слуги называли «его светлость» с идеально вымеренным поклоном. Он сидел в кресле с разорванной рубашкой и говорил о женщине, которую при жизни не сумел назвать ни невестой, ни женой, ни ответственностью. — Она сначала просила. Потом кричала. Извозчик начал оглядываться. Я сказал ей… я сказал, что всё устрою. Что пришлю денег. — И она ушла?       Лесли посмотрел на него. Взгляд был такой пустой, что ответ уже не требовался, но Филипп не отвёл глаз. — Она бросилась под экипаж, — произнёс Лесли. — Видимо, надеялась остановить, но извозчик… не успел.       Голос потерял опору на середине фразы. Он вцепился в подлокотник, и мокрые следы на груди снова натянули ткань, когда рёбра попытались подняться глубже. Филипп сидел неподвижно. — Лошади испугались. Я помню, как извозчик орал. Колёса… — Лесли сглотнул. — Прошли по голове. Она уже не… — Она умерла.       Лесли кивнул. — Сразу?       Пауза вышла хуже ответа. — Не знаю.       Филипп медленно выпрямился. Вот здесь в нём наконец что-то окончательно отошло от прежнего «друга Лесли» к чему-то более холодному и беспощадному. — Ты позвал врача? — спросил он.       Лесли молчал. — Полицию? — Священника?       Лесли закрыл глаза.       Филипп поднялся, потому что сидеть напротив уже не мог. Прошёл к камину, взял щипцы, поправил уголёк, хотя тот не нуждался ни в какой помощи. Когда он повернулся, лицо его было спокойным до неприятности. — Что ты сделал с телом?       В комнате снова капнула вода с зеркала. Капля упала на пол, тёмная и круглая, и Лесли посмотрел на неё. — Извозчик помог, — сказал он наконец. — Мы… он сказал, что если её найдут, у нас будут неприятности. Я не думал ясно.       Филипп тихо усмехнулся, но смешного в этом звуке не было ничего. — Не сомневаюсь. — Мы завернули её в мешок. Он был у извозчика… я не помню. Камни нашли у набережной. Я держал фонарь.       Филипп увидел это сразу слишком ясно — не хотел, но увидел: дождь, мешок, камни, человек с титулом, освещающий работу чужих рук, чтобы не испачкать свои. На миг он посмотрел на собственную ладонь с мокрым следом призрака и медленно сжал пальцы. — Беременную женщину, — сказал он.       Лесли согнулся, закрыв лицо ладонями. Филипп стоял у камина, и красный свет огня ложился на его жилет. — Я не мог жениться на ней, — проговорил Лесли в ладони. — Ты сам сказал. — Да, — ответил Филипп. — Не мог.       Он подошёл ближе, остановился напротив, так что Лесли пришлось поднять голову, если он хотел видеть его лицо. — Ты мог снять ей дом. Мог отправить её в провинцию. Мог найти врача. Мог дать ребёнку содержание через поверенного. Мог хотя бы похоронить её нормально, Лесли.       Лесли посмотрел на него снизу вверх. Взгляд был измученный, но Филипп не смягчился. Не сейчас. Возможно, потом он сам будет сидеть где-нибудь в коридоре, стирать пальцами след на запястье и понимать, что всё ещё любит друга, которого в эту минуту почти ненавидит, но сейчас рядом была Джейн, свадьба, мёртвая Женевьева в зелёном платье и ребёнок. — Я испугался, — сказал Лесли. — Вот этому я верю, — ответил Филипп.       Лесли вздрогнул, будто его ударили.       Филипп пришёл к Татьяне уже после полуночи. За дверью его шаги остановились на несколько секунд. Татьяна услышала это раньше стука. Платье было уже сменено на тёмный халат, волосы распущены и кое-как перехвачены лентой. Затем раздался стук. — Войдите.       Филипп вошёл без обычной лёгкости. Воротник у него был сбит, на манжете темнело мокрое пятно, которое он то и дело пытался прикрыть рукавом. Он закрыл за собой дверь, задержал ладонь на ручке, потом всё же отпустил её и прошёл ближе к столу. В свете лампы его запястье выглядело хуже: след от чужих пальцев проступал под краем манжеты неполным кольцом, влажным и бурым. — Я сделал глупость, — сказал он.       Татьяна посмотрела сначала на его руку, потом на лицо. Она медленно поднялась, взяла лампу и поставила её ближе к нему. Свет сразу выхватил следы на манжете, и Филипп раздражённо натянул рукав вниз. — Насколько глупую? — спросила она. — Зависит от того, что бывает за вызов призрака в одиночку.       Он попытался сказать это почти шутливо, но голос не удержал привычной насмешки. На последнем слове он посмотрел на зеркало у туалетного столика. Татьяна сразу выпрямилась чуть сильнее. Несколько секунд она молчала. Она отставила лампу, подошла ближе и взяла его за запястье так, что он не успел спрятать руку. Пальцы её легли выше следа, на сухую кожу. — Вызывали? — произнесла она тихо.       Филипп кивнул. Он стоял перед ней, взрослый, красивый, уже успевший за этот вечер вытащить друга из чужих мёртвых рук, и выглядел при этом как мальчишка, который всё-таки полез туда, куда ему запретили. Татьяна большим пальцем отодвинула край манжеты и увидела след полностью: четыре узкие полосы. — Я говорила, что одному нельзя. — Говорили, — ответил он. — Очень убедительно. К сожалению, в тот момент Лесли почти не дышал, а убедительность Ваших инструкций проиграла его рёбрам.       Она подняла на него глаза, отпустила его и отошла к столу, где лежали ножницы, бинт и маленькая склянка с резким травяным запахом. Филипп понял это как разрешение говорить дальше и рассказал про комнату: про Лесли у кровати, про зелёные руки поперёк груди, про то, как он пытался разжать их и не находил плоти, хотя рубашка под пальцами призрака мялась. Про свечу, зеркало, три вопроса. На первом ответе Татьяна взяла ножницы. На втором — открыла склянку. На третьем, когда он сказал, что пламя ушло влево, она перестала двигаться совсем. — Она хочет быть с ним, — повторила Татьяна.       Филипп кивнул. Он ожидал, что она сразу спросит про Лесли, но она смотрела на его запястье. Потом она всё же смочила бинт, подошла и обернула его руку. Движения были аккуратными, даже бережными, только узел вышел туже обычного. Филипп поморщился, но ничего не сказал. Возможно, счёл боль заслуженной. — И он рассказал, — произнёс он после паузы.       Филипп сел в кресло у стола без приглашения, провёл здоровой рукой по лицу и начал рассказывать: Женевьева, Франция, обедневшая приличная семья, родственники со строгими устами и пустыми кошельками, роман, письма, возвращение Лесли в Шотландию, долги, наследство, Джейн, беременность, выгнанная из дома женщина.       На слове «беременна» Татьяна отвела взгляд к окну. Пальцы у неё начали медленно царапать ногтем полированное дерево, не оставляя следа, но звук вышел такой тонкий и мерзкий, что Филипп запнулся. Она не повернулась. — Продолжайте.       Он продолжил. Мешок, камни, река. На этом месте Татьяна закрыла глаза, но только на секунду. Когда открыла, лицо осталось тем же, а вот кулак оказался сжат так плотно, что ногти с силой впивались в зажатую ладонь. Филипп договорил и замолчал. — Бедная девочка, — сказала Татьяна.       Филипп поднял голову. От этих двух слов вся история Женевьевы вдруг перестала быть страшной легендой с зелёным кружевом и стала простой историей про девочку без дома, беременная от мужчины. — Она была уже не девочка, — сказал Филипп осторожно.       Татьяна повернулась к нему. Лампа скользнула по её лицу и показала, что рот у неё стал тоньше, а ноздри чуть раздулись, как у зверя, учуявшего кровь. — Правда? — спросила она. — Тогда, конечно, затолкать её в мешок было уместно.       Филипп опустил глаза первым. Он всё ещё сидел на краю кресла, с перевязанной рукой, уставший, злой, привязанный к Лесли всей той дружбой, которая не исчезает сразу даже после мерзости. Именно это заставило его заговорить, хотя умный человек, возможно, промолчал бы: — Я не оправдываю его. — Уже хорошее начало. Продолжайте. — А что ему было делать? — Филипп поднял взгляд. — Он не мог на ней жениться, Вы это понимаете, я понимаю. Лесли не первый мужчина, оказавшийся между женщиной и родом, долгами, наследством, всем этим…       Татьяна издала короткий звук, почти смех, но смехом он не был. Скорее хрипом, сорвавшимся прежде слова. Она отошла от стола, прошла к камину, остановилась перед, опиревшись на полку. Филипп замолчал на полуслове. — Не мог жениться, — повторила она. — Тогда ему не следовало ложиться с ней в постель. Он знал, что она женщина, которую некому защитить, что это девица из обедневшего рода, которая зависит от родственников.       Бинт на руке у Филиппа уже потемнел у запястья. Эта мокрая полоса, оставленная мёртвой женщиной, почему-то делала его возражение осторожнее. Он провёл большим пальцем по узлу повязки, сбил его чуть набок и сказал ниже обычного: — Он любил её.       Татьяна резко повернулась к нему. Воздух между ними словно получил пощёчину. Она смотрела на него несколько секунд, и в её лице было злое, почти звериное недоверие к слову, которым некоторые люди охотно прикрывали любую дрянь. — Поэтому утопил её в мешке с камнями? — спросила она.       Филипп открыл рот, но Татьяна не дала ему вставить в эту паузу объяснений. Она повернулась к столу, где после перевязки остались раскрытая склянка, ножницы и её испачканная перчатка. Она лежала ладонью вверх. Татьяна взяла её, собираясь, вероятно, просто переложить в сторону, но кожа под её пальцами смялась грубой складкой. Она заметила это, расправила край большим пальцем, потом бросила перчатку обратно небрежнее, чем собиралась. Ножницы рядом звякнули, склянка качнулась, и резкий травяной запах поднялся от стола. — Любовь — это не делить постель, Филипп. С этим справляются даже люди без особых умственных дарований. Любовь — это поберечь другого человека, когда он слабее тебя. Подумать не о том, как сладко тебе сейчас, а о том, что будет с ней завтра, если сладость вдруг обернётся ребёнком, письмом, скандалом, дверью, захлопнутой перед лицом. Если он не мог жениться, он мог сделать что угодно ещё: снять ей дом, найти врача, послать поверенного, устроить роды, дать имя ребёнку хотя бы через чужие документы, увезти её в провинцию.       Филипп опустил взгляд к своим рукам. Он уже не спорил — спорить было не с чем. Вся его защита Лесли держалась на слове «дружба». Он медленно выдохнул, потом кивнул — неохотно, с трудом, как человек, признающий не столько правоту, сколько собственную беспомощность перед нею. — Да, — сказал он. — Мог.       Татьяна посмотрела на него ещё мгновение, потом будто вся сила, которая держала её у стола, ушла из плеч и перешла в ноги. Она медленно обошла кресло, села рядом с ним. Рука её коснулась края подлокотника, пальцы нашли резьбу, провели по ней, остановились на маленькой трещине в дереве. — Он её не любил, — сказала она. — Возможно, хотел. Возможно, жалел, когда это ничего от него не требовало. Возможно, ему нравилось думать, что он способен на чувство красивее собственной выгоды.       Филипп повернул к ней лицо, и в этом движении было усталое ожидание удара. Татьяна всё ещё гладила трещину на подлокотнике, будто проверяла, насколько глубоко она уходит в дерево. — Настоящая сильная любовь, — произнесла она наконец, — живёт вопреки всему. Не красиво, не удобно, не всегда честно перед остальными, но вопреки. Юридически ему ничего не мешало жениться на ней, ничего: ни закон, ни церковь. Ему мешали деньги, родня, долги, приданое Джейн, разговоры за столами и страх проснуться человеком, который выбрал женщину вместо расчёта. Он испугался цены.       Филипп молчал. На бинте у его запястья снова проступила влага — уже розоватая вода, разбавленная призрачной кровью. Татьяна заметила это раньше него. Она потянулась к столу, где рядом со склянкой лежала свежая марля, подцепила ножницы за кольца и развернула ткань на ладони. — Вы говорите так, будто любовь одна способна всё решить, — сказал он наконец.       Татьяна сначала дорезала марлю до конца. Ножницы сомкнулись с тихим сухим щелчком. Потом положила их на стол, ровно, лезвиями к себе, и только после этого посмотрела на него. Филипп уже понял, что начал плохо, но остановиться, разумеется, не сумел. Он провёл здоровой рукой по перевязанному запястью, поморщился и продолжил: — Иногда выбрать женщину — значит разрушить не только себя. Дом, имя, деньги, людей, которые зависят от этого имени. Слуги, арендаторы, семья, будущие дети от законного брака, всё, что держится на одном человеке и его браке. Я не оправдываю мешок, Татьяна, не надо смотреть на меня так. Но в нашем мире нельзя всякую беду исправить тем, что мужчина встанет посреди комнаты и скажет: «Я люблю». Иногда от этого погибает больше, чем спасается. Она не отвела взгляда. В этих словах оказалось место, куда однажды могла бы лечь она сама — если станет бедой для него. Татьяна взяла свежую марлю и сложила её ещё раз, хотя складка уже была ровной. Под рёбрами развернулась боль. Она не обиделась. Обида была бы проще, почти удобнее: можно было бы уколоть его, уйти, хлопнуть дверью. Он только сказал правду своего мира. Её мира тоже. — Дайте руку, — сказала она.       Филипп протянул запястье не сразу. На лице у него появилось упрямое виноватое выражение. Татьяна размотала старый бинт, осторожно, не дёргая, хотя мокрая ткань липла к следу на коже. Татьяна смочила чистую марлю травяной настойкой, приложила к следу и только тогда заговорила снова, не поднимая головы: — Вы правы.       Филипп резко посмотрел на неё. Он явно ждал чего угодно, только не этого, и потому не нашёл ответа. Татьяна обернула марлю вокруг его запястья один раз, второй, затянула ровно настолько, чтобы ткань держалась, но не впивалась. — Любовь ничего не решает сама по себе, — продолжила она. — И имя не кормит арендаторов. И родовые долги не исчезают от красивого жеста. Я не девочка из французского романа, Филипп. Мне не нужно объяснять, что дома держатся на деньгах, браках, расчётах и чужих жизнях, сложенных в стены вместо кирпича.       Она завязала узел и пригладила край повязки большим пальцем. Только после этого подняла глаза — лицо у неё было спокойное, слишком собранное для того, что успело пройти под кожей. Он мог бы принять это за примирение, если бы не видел, как быстро она убрала руку, едва закончив, будто прикосновение стало теперь лишним. — Но если человек знает, что не сможет защитить женщину от последствий своей постели, — сказала она, — ему следует держаться от её постели дальше. — Татьяна, я не говорил о Вас. — Я знаю.       Ответ вышел сразу, без паузы, и от этого Филипп замолчал. Она действительно знала. Он не говорил о ней, не думал о ребёнке, невозможном браке между ними, о будущем, в котором она могла вдруг оказаться осложнением. Всё это сделала за него сама жизнь. Татьяна взяла старый мокрый бинт двумя пальцами, бросила его в тазик у стола и накрыла сверху салфеткой, чтобы не видеть розоватую воду. — Тогда почему Вы… — начал он. — Потому что у нас есть проблема поважнее и её нужно решать.       Если случится беда, первым делом она будет рассчитывать на себя. В этом не было ничего нового. Деньги нужно было держать в разных местах, документы — так, чтобы их можно было забрать быстро, слабость — показывать дозированно, как лекарство, которое может стать ядом. Любить его можно. Хотеть его можно. Смеяться с ним за завтраком тоже можно. Только в самой глубине, там, где решают, на кого опереться, когда пол уходит из-под ног, она снова поставила своё имя первым. Только почему привычный расклад вещей в этот раз делал так больно в груди?.. — Я не хочу, чтобы Вы думали обо мне так, — сказал Филипп наконец. — Я именно что думаю о Вас, — отрезала она. — Ещё раз говорю: у нас есть проблема важнее.       Филипп провёл большим пальцем по узлу повязки, но тут же убрал руку, вспомнив её взгляд. — Как она вообще здесь? — спросил он наконец. — Если умерла во Франции.       Татьяна подняла глаза. Вопрос был разумный. Несколько секунд она смотрела на него так, будто выбирала, ответить ли только по делу или пуститься в подробности, которые могли пригодиться ему в дальнейшем. Потом взяла со стола мокрую перчатку, отодвинула её от склянки. — Это глупое заблуждение, будто призрак непременно сидит там, где умер. Место имеет значение, но не всегда. Призрак — это не география. Это сгусток того, что человек унёс с собой или оставил после себя. Чаще всего страх, злоба, вина, отчаяние, потому что дрянное в людях почему-то держится крепче хорошего. Иногда бывает и счастливое, но такие случаи скучны и редки: счастье обычно не царапает дверь среди ночи и не душит женихов в спальнях.       Филипп медленно сел обратно, остался на краю кресла. Перевязанное запястье он держал чуть отдельно от тела, будто оно стало чужим предметом, который временно поручили ему носить. Татьяна отошла к окну, отодвинула край занавески и посмотрела вниз, во двор, где под дождём блестели камни и тёмная арка стояла почти чёрная. — Призраком может стать даже вещь, если человек вложил в неё слишком много себя, — продолжила она. — Портрет умершей возлюбленной, например. Днём висит себе чинно, собирает пыль и восхищает, а ночью шевелит глазами, меняет положение рук, иногда говорит. Кулон матери может холодить кожу. Письмо может оставаться тёплым в закрытом ящике. Всё это — остаток, след, слишком сильное чувство, которому некуда деваться.       Филипп посмотрел на зеркало, которое Татьяна накрыла шалью. Ткань лежала неровно, один угол чуть сполз, открывая тёмную полоску стекла у самой рамы. Он сразу перевёл взгляд обратно на Татьяну. Она подошла к зеркалу и поправила шаль так, чтобы стекло исчезло полностью. — Если покойник был слишком сильно привязан не к дому, а к человеку, он пойдёт за ним. Через города, границы, моря. До тех пор, пока тот жив, пока не будет сделано то, ради чего мёртвый держится. Женевьева при Лесли.       Филипп провёл ладонью по лицу и остановил пальцы у рта, не сразу убрав руку. После рассказа Лесли это объяснение делало всё хуже: Женевьева не заблудилась, не явилась случайно, не была местной легендой, которую можно передать дворецкому вместе с ключами от западного крыла. Она ехала за ним. Возможно, уже полгода. Возможно, стояла за его плечом в экипажах, в гостиницах, в столовых, пока он писал письма Джейн и считал расходы на свадьбу. Всё это время она постепенно крепла и теперь была готова потребовать своё. Филипп опустил руку и посмотрел на собственную повязку. — Значит, она не уйдёт просто потому, что мы закроем зеркало. — Нет, — ответила Татьяна.       Она вернулась к столу и начала убирать вещи. Ножницы положила в несессер, склянку завернула в салфетку, бинт оставила сверху. Потом открыла маленький дорожный ящик, вынула из него тонкую красную ленту, посмотрела на неё и всё же сунула в карман халата. Филипп следил за её движениями молча. — Что нам делать? — спросил он. — Для начала защититься. С этим нам поможет рябина, железо и соль.       Она произнесла это почти как список покупок для кухарки. Подошла к двери, прислушалась к коридору, затем вернулась за лампой. Огонь в стекле качнулся, отбрасывая на стены бледный жёлтый круг. — Это не избавит нас от неё, не надейтесь. Рябина считается защитой от ведьм, чар и всякой дряни, которая слишком настойчиво тянется к живому. Железо держит границу. Соль чистит и не даёт мёртвому так легко переступать туда, куда его не звали. Учитывая, что она уже достаточно сильна, чтобы сдавить Лесли до хрипа, а Вы изящно предложили ей собственную руку через одиночный вызов, нам придётся обложиться защитой.       Филипп поднялся, застегнул сюртук одной рукой, второй попытался поправить манжету поверх повязки и сразу поморщился. Татьяна молча подошла, перехватила край ткани и застегнула за него пуговицу. Филипп посмотрел на неё сверху вниз, но ничего не сказал, и впервые за вечер его молчание оказалось умнее возможных слов. — Где мы возьмём рябину? — спросил он. — Я видела её у служебного входа или возле конюшни. — Мы пойдём сейчас? — Разумеется. Или Вы хотите дождаться утра, чтобы Женевьева успела ещё раз кого-нибудь обнять?       Он взял лампу со стола прежде, чем она успела сама потянуться к ней. Татьяна посмотрела на его перевязанную руку, потом на лампу в его здоровой ладони и, к удивлению обоих, не стала отбирать. Она взяла со стола тяжёлый железный нож для бумаги, сунула его в карман халата и расправила ткань так, чтобы рукоять не выпирала слишком явно. — Если услышите за спиной мой голос, но я буду перед Вами, не отвечайте, — сказала она у двери. — Если Лесли позовёт Вас из пустого коридора, тоже не отвечайте. Если увидите Женевьеву в стекле, не задавайте вопросов. Сегодня Вы уже достаточно натворили. — Вы будете долго мне это припоминать?       Татьяна открыла дверь, и из коридора сразу потянуло холодом. За поворотом где-то скрипнула доска — звук был обычный для старого замка, но после полуночи обычные звуки тоже начинали вести себя слишком самодовольно. — Если мы переживём ночь, — сказала она, выходя первой, — у Вас впереди годы моего дурного характера. Постарайтесь не умереть до рассвета, иначе мне будет не на ком упражняться.       Они пошли узким ходом для прислуги, куда Татьяна свернула после короткой остановки у развилки. Здесь стены были проще, штукатурка местами вспучилась от сырости, на полу лежали голые доски, вымытые до серого блеска. Татьяна шла рядом, всякий раз, когда коридор сужался, становилась ближе на полшага — достаточно, чтобы при необходимости перехватить его за рукав.       Татьяна сняла засов осторожно, придерживая железо, чтобы не лязгнуло. Филипп поднял лампу выше. За дверью лежал чёрный двор, забитый дождём, и где-то левее, у стены конюшни, в слабом свете проступало дерево с тонкими ветвями и тяжёлыми гроздьями ещё зелёных ягод. Рябина.       Филипп держал лампу в здоровой руке, чуть выше головы, но свет от неё получался скудный, неровный: стекло изнутри сразу покрылось мутной испариной, пламя то вытягивалось в тонкую жёлтую иглу, то опадало к фитилю и чадило. У конюшенной стены, среди серых камней и чёрной мокрой земли, стояла рябина — тонкая, старая, с искривлённым стволом и тяжёлыми зелёными гроздьями. — Держитесь ближе к стене, но не прижимайтесь к ней, — сказала Татьяна, не оборачиваясь.        Она сунула руку в карман халата, нащупала железный нож для бумаги и проверила, легко ли выходит рукоять.       Филипп поднял лампу выше, и свет на мгновение выхватил его лицо: бледность держалась неровно, у губ и под глазами, как после долгой болезни, бинт снова потемнел от грязи и чужой крови. Под сапогом раздавилась ягода, оставив на каменной плите зелёную мокрую кашицу.       Татьяна и срезала первую ветвь железным ножом, потому что пальцами мокрая кора не поддавалась. Лезвие вошло под тонкий побег с тихим хрустом. В воздухе сразу поднялся горький, зелёный запах свежей рябины, резкий до слюны на языке. Она сначала сама провела пальцами по листьям, проверяя, не почернели ли они от её прикосновения, потом вложила ветвь ему в руку.       Филипп сжал её. Рябина оставалась живой. Он выдохнул через нос, подцепил следующую ветку и потянул вниз. Ветка сперва сопротивлялась, потом резко подалась. Ягоды осыпались ему на рукав, несколько застряли в складке у локтя.       Татьяна уже собиралась сказать что-нибудь насчёт его редкого таланта пачкаться, но слова не вышли. Там, где пальцы перевязанной руки случайно коснулись листьев, зелень потемнела по краю. Филипп тоже это увидел. Он несколько секунд смотрел на листья так пристально, что пламя лампы успело дважды качнуться и снова вытянуться. Потом медленно отложил ветвь, убрал перевязанное запястье за спину, словно можно было спрятать от себя.        Татьяна подошла ближе, взяла ветку и отрезала потемневший конец ножом. Лезвие скользнуло, задело её большой палец, но она не выпустила ни ножа, ни ветви. Кровь выступила мелкой тёмной точкой у ногтя, дождь тут же размазал её по коже. Филипп сделал движение к ней, но она подняла руку, не позволяя. — Не трогайте, — сказала она.       Он убрал руку. Неловкость этого послушания была почти хуже спора: Филипп стоял рядом с лампой, мокрый, собранный и впервые за вечер не пытался вернуть разговору прежнюю лёгкость.       В конюшне за стеной по-прежнему было тихо. Обычно ночью шевелились лошади, звякали цепи, кто-нибудь бил копытом или фыркал в кормушку. Татьяна повернула голову к дверям стойла, прислушалась, затем медленно посмотрела обратно на рябину.       Филипп потянулся выше. Лампа в его руке опустилась ниже, хотя он должен был держать её поднятой. Свет сполз с рябиновых ветвей на его сюртук. Татьяна заметила это раньше, чем он. Он ещё смотрел на ветку, выбирая, где удобнее срезать, а лампа уже шла вниз, будто кисть расслаблялась против его воли. Стекло коснулось края перевёрнутого ведра под навесом и тихо звякнуло. Только тогда Филипп резко поднял руку обратно. Пламя ударилось о стекло, копоть легла чёрным языком. — Лампа тяжёлая? — спросила Татьяна.       Он хотел ответить. Рот открылся, подбородок чуть поднялся, но звука не было. Филипп моргнул, нахмурился со злостью на собственное горло, и сделал вторую попытку. На этот раз изо рта вышел короткий влажный вдох. Он тут же сжал зубы, и на нижней губе проступила тонкая красная полоска: прикусил слишком сильно, намеренно или нет — Татьяна не стала разбирать. Пальцы разжались один за другим. — Филипп, — сказала Татьяна уже без насмешки.       Он повернул к ней лицо рывком, будто шея получила приказ с запозданием. Правая нога сделала шаг назад. Каблук скользнул по мокрому камню, задел раздавленную ягоду и оставил зелёную дугу. Филипп тут же попытался перенести вес вперёд, но колено не послушалось: согнулось не туда, дрогнуло, выправилось и снова отступило. Рука поднялась к манжете. Пальцы нащупали пуговицу, вывели её из петли, отогнули мокрую ткань, открывая бинт. — Не снимайте, — сказала Татьяна и шагнула к нему. — Я… — начал он, но дальше рот произнёс не то, что собирался.       Звук вышел мягче, с французским скольжением в середине, почти ласковым: — Leslie…       Он сам ударил себя зубами по языку, чтобы оборвать слово. За рябиной шевельнулась темнота, и это было не движение ветвей: ветви как раз висели неподвижно, тяжёлые от дождя. Между стволом и конюшенной стеной проступил край зелёного кружева. Сначала просто мокрая полоска ткани, липкая, темнее ночи. Потом белая рука с грязью под ногтями. Потом волосы, набухшие водой, с прилипшей к ним речной травой. Лицо показывалось не целиком.       Татьяна бросилась к Филиппу, но он уже шёл назад. Лицо его оставалось обращено к Татьяне, глаза не отрывались от неё, а ноги отступали от рябины. Бинт намок, прилип к коже, но пальцы подцепили край ногтем и потянули. Из-под марли показалась зелёная нитка. — На меня, — сказала Татьяна, хватая Филиппа за ворот.       Ткань сюртука сразу промокла под её пальцами, ворот врезался ему в шею, но шаг назад не оборвался. — Не туда. Смотрите на меня. Филипп Филиппович, я сейчас начну говорить с Вами полным именем.       Его губы дёрнулись, но улыбки не получилось. Перевязанная рука рывком поднялась к его собственному рту, таща бинт зубами, и Татьяна ударила его по щеке. Филипп моргнул, воздух с шумом вышел из груди, но тело снова качнулось от рябины. Тогда она наступила ему на носок сапога всем весом. Он выругался сквозь зубы уже своим голосом, грубо и очень живо, и на эту одну секунду нога перестала идти. Татьяна использовала её без милосердия: схватила с земли раздавленную ветку рябины, размяла ягоды прямо в ладони и вдавила зелёную горькую кашицу в мокрый бинт у него на запястье.       Филипп согнулся, будто удар пришёлся под рёбра. Рябиновый сок смешался с розоватой влагой на повязке, листья в её руке почернели по краю. Женевьева за подняла голову, на этот раз Филипп повторил её движение почти точно: подбородок вверх, плечи назад, рука чуть в сторону. Татьяна увидела это совпадение.       Железный нож для бумаги вышел из кармана с мокрым скрипом ткани. Она втиснула лезвие между бинтом и зелёной ниткой, не думая о том, что может разрезать кожу. Железо коснулось следа. Филипп резко выгнулся, зубы у него щёлкнули, лампа упала, ударилась о камень и покатилась, пламя внутри задохнулось и погасло. Двор провалился в темноту, где остались только бледная половина остатков лица Женевьевы и зелёнеые ягоды рябины. — Назовите себя, — приказала Татьяна, удерживая нож у его запястья. — Сейчас.       Филипп открыл рот. Зелёная нитка под железом почернела, но не рвалась. Под кожей у запястья прошла тонкая дрожь, будто там двигалась чужая жилка. Он попытался выдернуть руку, но плечо рванулось к Татьяне, кисть — к Женевьеве. Тело спорило само с собой, и этот спор был слышен в каждом скрипе сапога по мокрой плите. Татьяна схватила его за подбородок, повернула лицо к себе и почти прижала его затылком к конюшенной стене. — Филипп Филиппович Юрьев, — сказала она сама, зло. — Младший сын. Невыносимый болтун. Красивый мальчишка с самоубийственными привычками и отвратительной тягой к незнакомым ритуалам. Подтверждайте, пока я не начала перечислять Ваши прочие достоинства.       Губы у него дрогнули. Женевьева шагнула ближе, хотя её подол всё ещё не касался земли. Вода под ним разошлась кругом по камням. Она протянула руку к его запястью, и зелёная нитка снова ожила под железом. Филипп шумно втянул воздух, упёрся свободной рукой в стену, пальцы скользнули по мокрой кладке, но нашли щель между камнями и вцепились туда так, что ноготь на среднем пальце треснул у края. — Подтверждаю, — выговорил он.       Слово вышло рваным, но его. Татьяна сунула рябиновую ветку ему в здоровую руку и насильно сомкнула его пальцы поверх коры. Кора сразу впилась занозами в мокрую кожу, ягоды лопнули под ладонью. Филипп удержал ветку. Татьяна ударила железом по зелёной нитке у запястья. На этот раз та лопнула без звука, просто исчезла из-под лезвия, оставив на бинте чёрный тонкий след. Женевьева раскрыла рот, но крика не было. Вместо него из конюшни разом рванулись лошади: доски задрожали от копыт, цепь ударила о стойло, кто-то из животных захрипел. — В дом, — сказала она. — Ногами, сейчас. И если Вы снова начнёте говорить по-французски, я Вас укушу. — Это… — Филипп сделал шаг к двери, неровный, слишком широкий, и едва не поскользнулся на ягодах.       Татьяна подхватила его за жилет, потянула на себя, почти втащила под навес. — Это была угроза? — Предупреждение.       Он хрипло фыркнул, и этот звук окончательно вернул ему лицо. Левое плечо ещё шло туже, перевязанная рука висела неестественно, пальцы на ней не сразу сгибались, но взгляд снова стал быстрым, . Женевьева уже отступала в мокрую темноту. Каждый раз, когда Татьяна моргала от дождя, мёртвая женщина оказывалась дальше. На камнях оставались круглые мокрые пятна от её подола. Одно из них легло прямо поверх раздавленных ягод и стало почти чёрным.       До служебной двери оставалось несколько шагов. Филипп держал рябину в здоровой руке, но пальцы всё время норовили разжаться. Татьяна шла сбоку, почти под его плечом, удерживая направление, и каждый раз, когда его тело начинало сворачивать, она толкала его чем придётся. У двери он наконец сам вцепился в косяк. Дерево хрустнуло под пальцами. Татьяна успела увидеть, как из темноты к ним потянулся узкий край зелёного кружева, и захлопнула створку перед ним.       Железный засов не сразу вошёл в паз. Металл был мокрый, пальцы у Татьяны скользили от рябинового сока, и старый стержень дважды ударился о край гнезда, оставив на дереве свежие царапины. Филипп попытался помочь, но его перевязанная рука прошла мимо засова и с глухим стуком ударила ниже, в доску. Он выругался, теперь уже без всякого чужого звука, и прижал руку к груди. Татьяна потянула дверь на себя изо всех сил, загнала засов до конца и только тогда позволила себе отступить. Снаружи что-то мягко легло на створку. — Соль, — сказала Татьяна, не глядя на него. — Полка у кухни. Быстро. Если рука снова начнёт жить отдельно, бейте ею о стену.       Первый шаг получился коротким, второй — уже почти нормальным. У полки он сорвал бечёвку с полотняного мешочка зубами, просыпал половину соли себе на сапог, но оставшееся донёс в ладони. Татьяна провела солью вдоль порога, не заботясь о ровной линии. Крупинки тут же намокали, темнели там, где к ним подбиралась вода из-под двери. В одном месте соль зашипела. Филипп услышал это и медленно отнял руку от груди.       За дверью провели ногтем по дереву. Татьяна подняла нож и приставила его остриём к щели, как если бы железо могло удержать сам звук. Скрежет умолк. Вода перестала ползти внутрь, соль у порога собралась мокрыми серыми комками. Где-то за стеной лошади ещё били копытами, но уже не в общей панике: по одной, сбивчиво.       Филипп опустился на нижнюю ступеньку служебной лестницы, не выбирая места. Колено у него задрожало только после того, как он сел. Он тут же прижал ладонь к бедру, заставляя ногу остановиться, и начал застёгивать манжету. Пуговица не попадала в петлю. Он пробовал дважды, потом третий раз, уже с такой аккуратной злостью, что Татьяна молча отняла у него руку. — Дайте сюда. — Я могу сам, — сказал он, но руку не забрал. — Несомненно. Вы сегодня вообще многое можете сами. Вызывать, открывать, предоставлять своё тело в распоряжение посторонних дам. Пуговица, право, пустяк на этом фоне.       Она расстегнула манжету окончательно, сняла намокший бинт и осмотрела след. Под кожей уже ничего не двигалось, но сам отпечаток стал шире. Между четырьмя полосами от пальцев проступала тонкая зеленоватая кайма, как плесень на старой нитке. Татьяна обмотала сверху свежую рябиновую ветку красной лентой, которую достала из кармана, затем привязала её к повязке так, чтобы кора касалась кожи через тонкий слой марли. Узел затянула туго. Филипп дёрнул уголком рта, но не пожаловался. — Это надолго? — спросил он, наблюдая, как она прячет испачканный бинт в пустой мешочек из-под соли.       Голос у него снова стал сухим, но сухость теперь приходилось собирать по кускам. Одно слово держалось, следующее садилось на хрип. — Нет, — ответила Татьяна. — Это её оттолкнёт, запутает и, возможно, не пустит через порог. На время.       Филипп опустил взгляд к своей руке. Большой палец здоровой ладони лег на край красной ленты, но он не стал её трогать, только проверил, держится ли узел. В служебном коридоре стало тесно от мокрой одежды, погасшей лампы, соли на полу и того, что осталось за дверью без звука. Кто-то из испуганных непонимающих слуг показался в коридоре, но Татьяна жестом велела оставить их. — Как избавиться от неё? — произнёс он. — Совсем.       Татьяна нашла и зажгла новую лампу, поставила её на ступеньку и проверила, чтобы свет не падал прямо на маленькое оконце у служебной двери. Потом собрала оставшиеся ветви рябины, завернула их в кухонное полотенце и сунула свёрток Филиппу под мышку. Он поднялся со ступеньки медленно, опираясь здоровой рукой о стену. На штукатурке остался влажный след его ладони. Татьяна увидела, что указательный палец на перевязанной руке сгибается с запозданием, на долю секунды позже остальных. — Окончательно? — она начала шептать так, что даже Филиппу приходилось прислушиваться. — Вариантов мало. Первый — самый грязный и самый честный: Лесли признаёт вину, называет место, где бросил тело, достаёт останки, если река ещё не растащила их по камням, и хоронит Женевьеву по обычаю.       Филипп стоял у стены, держа рябину под мышкой, и слушал без возражений. Он опустил глаза к соли у порога — там, где вода пыталась пройти внутрь, крупинки собрались в грязный комок. Он перестал поправлять воротник, хотя тот сидел криво и раньше обязательно получил бы внимание. — Второй? — спросил он. — Второй можно назвать самым просты. Ничего не делать. Она получит то, что хочет, — Лесли. Она будет ходить за ним, в комнаты, в экипажи, к завтраку, к постели, к Джейн, если та останется. Будет стоять у изголовья, когда он уснёт, будет давить на рёбра, когда он попытается лечь с женой, будет смотреть на детей, если они у них появятся. Замок привыкнет к мокрым следам. Слуги научатся не оставлять зеркала открытыми. Через год это начнут называть семейной особенностью.       Филипп переставил свёрток с рябиной из-под мышки в руку, сжал полотенце, и одна ягода внутри лопнула. — Третий, — сказала Татьяна сама. — Привязать её к предмету — заточить. Запереть, как джина в бутылке. Нужна вещь, через которую её можно зацепить: зеркало, письмо, украшение, кусок ткани. Потом имя, железо, соль, круг и очень мало права на ошибку. Она останется там, пока предмет цел. — Третий, — сказал Филипп сразу. — Третий вариант.       Татьяна коротко выдохнула через нос — воздух вышел чуть резче, чем нужно. Она взяла у него свёрток с рябиной, потому что он сжал его так, что ещё одна ветка треснула под полотенцем, и положила на полку рядом с мешочком соли.       Самый удобный вариант: Лесли оставался живым, Джейн могла получить мужа, приданое могло лечь туда, куда его давно уже мысленно потратили, замок восстановят. Женевьева при таком решении тоже получала своё место — не могилу, а предмет — запертую темноту, приличную замену мешку. — Я так и думала, — сказала она.       Филипп снова посмотрел на служебную дверь. Его горло сдвинулось, когда он сглотнул. Татьяна видела, как рука у него чуть поднялась к воротнику и остановилась на полпути. — Джейн нужно сказать? — спросил он.       Татьяна медленно убрала нож в карман. Джейн — живая, тёплая, ещё не знающая, что её свадьба стоит на мешке с камнями. Татьяна могла ответить сразу: да. Сказать, разбудить, поставить перед Лесли. Пусть хоть одна женщина в этой истории получит правду до того, как ей придётся платить за чужую трусость. — В самом начале, — сказала она, подходя к полке и беря две рябиновые ветки, одну ему, одну себе, — я обещала Вам, что если речь пойдёт о судьбе Вашего друга, решать будете Вы.       Филипп принял ветку. Листья коснулись его перевязанной руки, не почернели, только чуть свернулись у кончика. Татьяна протянула вторую ветку к дверной ручке и привязала её красной лентой поверх железа. Лента вышла неровной: один конец длиннее другого, ягоды легли боком, пара листьев попала под узел. — Если бы я оставила это право за Вами, как бы Вы поступили? — спросила она.       Он открыл рот, чтобы ответить.