Упыри 2

      Татьяна остановилась, край шали соскользнул с плеча и повис на локте. Пальцы на подсвечнике разжались на мгновение, и латунная ручка чуть не выскользнула из ладони. Она перехватила её выше, слишком крепко, так что тонкий обод врезался в кожу. Воск капнул на блюдце. Хотелось закрыть дверь — всем телом навалиться на створку, задвинуть засов и стоять спиной к дереву, пока сердце не перестанет колотить в рёбра так громко. Вместо этого она медленно подняла подбородок, играя в высокомерие. Только большой палец, спрятанный за ножкой подсвечника, раз за разом скользил по одному и тому же месту на металле, стирая с него невидимую грязь. — Какая забота, — сказала Татьяна.       Она сама услышала, как голос сел. Пришлось прокашляться, чтобы голос мог звучать ровно, а она — продолжать играть храбрую. — Решили узнать, как я разместилась в своих покоях?       Собственный голос продолжал предавать её — он дрожал, и интонация выходила рваной, а Татьяна захлёбывалась собственным дыханием. Она слышала это сама и сильнее сжала ручку подсвечника, будто могла задавить страх в ладони вместе с латунью. За долгие годы она видела достаточно мертвецов, но изуродованная покойница всё равно заставила её сделать полшага назад, отступая. Татьяна прикусила щёку до солёного привкуса, прижала язык к нёбу и заставила себя смотреть прямо — на зелёное кружево, сорванные ногти и мокрую кашу вместо лица. — Только без внезапных театральных эффектов, голубушка, — произнесла она, выдавливая из себя слова почти силком. — Я уже вышла в одной сорочке, не рассчитывайте на гостеприимство.       Пальцы прошли сквозь ткань, не встретив ни кожи, ни влаги, ни сопротивления. Этого могло быть достаточно, чтобы убедиться в легенду о призраке, но Татьяна всё равно стала вспоминать способы, как ещё можно распознать привидение от умелой иллюзии. Призраков проверяли чем придётся: тенью на стене, отражением в зеркале, поведением свечи, солью у порога, железом в руке. — Документов при Вас, я полагаю, тоже нет, — сказала она, осторожно смещаясь в сторону. — Очень жаль.       Тени у женщины не было. На стене возле косяка дрожал только силуэт руки Татьяны с подсвечником. В маленьком зеркале над туалетным столиком отразились край постели, кресло, её собственное лицо, открытая дверь и пустой проём. Женщины там не было. Зато перед живым взглядом она стояла всё там же. Татьяна задержала взгляд на пустом зеркальном проёме, потом снова перевела его на женщину у двери. Большой палец перестал тереть латунь сам по себе — рука легла твёрже.       Всё казалось очевидным, но Татьяна в такое давно не верила: люди уже придумали синематограф, научились заставлять тени двигаться на белом полотне и каждый год вытаскивали из лабораторий какую-нибудь новую электрическую дрянь. Татьяна, при всём своём упрямстве, в науке разбиралась примерно так же, как монастырская коза в балете.       Татьяна опустила подсвечник ниже и увидела, что зелёное кружево у пола уже сереет, теряет плотность, пропуская сквозь себя шов между плитами. То, что осталось от лица, пока ещё ясно держалось в свете. — Нет-нет, — сказала она резко. — Не смейте исчезать, пока я с Вами не закончила. Это крайне дурная манера.       В комнате вдруг запахло мокрой землёй, кожаной сбруей, конским потом и железом. Под этим держался другой запах — мясной. Татьяна уловила его и сжала зубы. Пламя пригнулось к порогу. Где-то за спиной тихо звякнула бутылка на подносе, и Татьяна на миг скосила туда глаза, но сразу вернулась к двери.       Женщина начала исчезать. Сначала погас блеск крови у лифа, потом подол стал прозрачным, и швы пола проступили сквозь кружево окончательно. Дольше всего держались пальцы — тонкие, грязные, с обломанными ногтями. Татьяна смотрела именно на них, не позволяя себе моргнуть. Когда исчез последний палец, свеча выпрямилась, огонь стал круглым и спокойным, а холод осел вниз, к камню и её босым ступням.       В дверном проёме больше никого не было. Татьяна провела пальцами по плите там, где только что просвечивал подол: камень был сухой. Она понюхала пальцы. Пыль, слабый привкус железа. — Ну что ж, — сказала она пустому дверному проёму. — Если Вы хотели добиться внимания, Вы его добились.       Татьяна прошла к подносу, нашла там маленькую солонку и вернулась к порогу уже с ней в руке. Несколько крупинок просыпались ей на ладонь. Тонкой белой дорожкой посыпала порог изнутри, от косяка до косяка. Только когда линия замкнула комнату, Татьяна позволила себе отступить на шаг, но взгляд то и дело возвращался к щели под дверью. Уже ничего не шевелилось, но подсвечник в её руке оставался поднятым. — Даже призраки, — сказала она, сердито стряхивая крупинки с пальцев, — должны понимать: если дама легла спать, значит, не нужно её беспокоить. Иначе к утру одним покойником может стать больше.       Камин треснул в глубине комнаты, и она дёрнулась от этого звука сильнее, чем хотела бы. На одеяле всё так же лежала раскрытая книга, у шкатулки поблёскивала серьга, в кувшине у зеркала стояла вода, которой она уже вряд ли рискнула бы умыться. Всё осталось на местах, будто дверь не впускала в комнату окровавленную гостью.       Татьяна села на край кровати. Дерево под матрасом чуть скрипнуло, и она тут же подняла глаза к двери, хотя за порогом не было ни звука. Соль лежала тонкой белой чертой у самой щели — жалкая, смешная защита, но взгляд всё равно цеплялся за неё, как за оплот.       Филиппу она обещала не лезть без повода. Теперь повод был, и именно это злило сильнее всего. Можно было, конечно, приказать себе остановиться. Сказать, что Лесли, может быть, вовсе ни при чём. Что в замке не случилось страшного преступления. В замке через несколько дней свадьба. Один неловкий вопрос, один лишний взгляд — и пойдёт трещина по всему дому.       Татьяна запретила себе думать об этом. Однако стоило ей закрыть глаза, как перед ней опять вставало то лицо, вернее, то, что от него осталось. Души не остаются без причины. Эта осталась с рваной, измятой, искалеченной плотью, с тем упорством, с каким возвращаются из-за боли, которую не дали высказать. Если бы смерть пришла к той женщине тихо, душа не скреблась бы теперь у чужих дверей, не показывала бы ногти, руки, платье, жалкий остаток того, что с ней сделали.       Она без конца повторяла себе, что обещала Филиппу не лезть, что впереди свадьба, что Лесли мог прятать скандал, а не труп. Она почти даже поверила в это — люди могут вести себя странно, когда прячут семейную мерзость, любовниц, странных родственников и сплетни. Однако это была не сплетня и не пятно на репутации. Это была женщина, которую, возможно, долго и страшно убивали, а потом оставили без имени, без правды, без последнего человеческого права — быть похороненной и упокоенной. Если Татьяна отвернётся сейчас, то бросит её мёртвую, которая, возможно, пришла к ней за помощью, не в силах сказать словами. Если Горчакова что-то и выучила за годы службы в Дружине, как-то, что равнодушие и невмешательство порой хуже самого преступления.       Утром Мэри появилась на пороге с кувшином воды, щётками и свежим бельём. Уже занесла ногу в комнату, но не поставила её: взгляд скользнул вниз, к тонкой белой линии соли от косяка до косяка. Пятка зависла над камнем, вода в кувшине тихо ударилась о стенку. Потом Мэри осторожно переступила через соль, не задев ни крупинки, и вошла до конца. Кувшин у умывальника стукнул громче обычного; к шторам она подошла слишком быстро и дёрнула шнур так резко, что кольца сухо заскрежетали. — Доброе утро, мэм, — сказала Мэри. — Небо сегодня ясное. Его светлость велел передать, что завтрак будет через час.       Татьяна сидела у туалетного столика уже одетая в нижнюю сорочку и халат, с распущенными волосами. Она видела в зеркале и Мэри, и порог, и то, как девушка старательно не смотрит на соль второй раз. Татьяна взяла гребень, медленно провела им от виска вниз и задержала зубцы в волосах чуть дольше, чем нужно. — Как заботливо, — произнесла она. — Здесь все так гостеприимны.       Мэри слабо улыбнулась, но улыбка исчезла сразу же. Она подошла к креслу, взяла приготовленное платье, встряхнула его, проверяя подол. Ткань шуршала слишком громко в утренней комнате. На улице действительно стало светлее: серое небо разбавилось молочным солнцем, и от этого все ночные ужасы выглядели вымыслом. У порога всё ещё белела соль. Мэри сделала к ней шаг с платьем в руках, остановилась, будто вспомнила о чём-то, и обошла линию сбоку, почти у самой стены. — Вы плохо спали, мэм? — спросила она, глядя на крупинки под порогом. — В здешних комнатах иногда… слышно трубы. И ветер. — Я понимаю, — Татьяна положила гребень на столик и повернулась к ней вполоборота. — Место старое.       Мэри наклонилась к комоду за чулками, но открыла ящик с шалями и несколько секунд смотрела на них. Потом закрыла его слишком бережно и потянулась к соседнему. Татьяна молча взяла с блюдца шпильку и посмотрела в зеркало, чтобы видеть Мэри у комода: прямой вопрос сейчас дал бы только испуг и заученное молчание. — Здесь наверняка много легенд, — сказала Татьяна почти лениво, будто продолжала разговор о трубах. — должно быть, есть рассказы и про здешние приведения? Право, я так люблю страшные истории, поведайте мне такую.       Мэри выпрямилась с чулками в руках, но не сразу нашла, куда их положить. Она переложила свёрток из одной руки в другую, зацепила ногтем тонкую ткань и тут же принялась разглаживать зацепку, хотя та была почти незаметна. Татьяна заметила, как девушка большим пальцем провела по краю чулка туда-обратно, туда-обратно, пока тонкая ткань не натянулась у неё на ногте. — Замку несколько столетий, мэм, — сказала Мэри с натянутой лёгкостью. — Конечно, здесь умирали.       Татьяна поднялась, чтобы Мэри могла помочь ей с платьем. Халат соскользнул с плеч, и утренний холод тут же прошёл по коже мелкой неприятной рябью. — У владельцев замка наверняка своё отдельное кладбище? — Да, мэм. Неподалёку отсюда. Место весьма живописное, со своим собственным склепом. — Вот как? И кто его ныне охраняет?       Мэри подняла платье, помогая ей попасть руками в рукава. На миг ткань закрыла обзор: зелёно-серый утренний свет пропал, остался запах крахмала, мыла и слабого лавандового порошка. В этой короткой темноте Мэри задержала движение. Платье застряло у Татьяны на локтях, и та почувствовала, как пальцы горничной сжались на ткани чуть крепче положенного. Потом всё снова пошло как надо: рукав сел, ворот расправился, пуговицы застучали одна за другой под быстрыми пальцами. — Почти никто здесь не жил последние годы, мэм, — сказала Мэри тише. — Прошлый герцог, отец нынешнего, приезжал очень редко из-за состояния замка. Нынешний герцог ещё реже. Можно сказать, замок стоял заброшенный десятилетиями. И вот, год назад… прошлый герцог приехал сюда впервые за много лет, а потом… он умер тут.       Мэри стояла у неё за спиной и застёгивала пуговицы. Лицо девушки отражалось над её плечом маленьким бледным пятном.       Старый герцог, прошлая весна, пустой замок, редкие приезды сына, свадьба — всё это пока не складывалось в ответ. Татьяна готова была поклясться, что ночью к ней приходил не покойный герцог — ночная гостья точно была женщиной. Значит, где-то рядом оставалась другая смерть.       Татьяна не стала спрашивать, от какой болезни умер прошлый герцог. В зеркале она увидела собственные глаза и опустила ресницы, чтобы Мэри не прочла в них лишнего. Старый хозяин мог умереть от болезни, это ничего не меняло. Женщина в зелёном платье могла быть кем угодно — многих женщин впускали через вход для слуг, а выпускали боковыми лестницами. Любовница, служанка, гостья, бедная родственница — имена таких мертвецов забывали быстро. — Он приезжал один? То есть… остались ли ещё родные у нынешнего герцога? Их нет в замке, они прибудут позже?       Служанка чуть помотала головой. — Нет, мэм. После смерти старого герцога у нынешнего хозяина никого не осталось. У него не было ни братьев, ни сестёр, мать умерла много лет назад. Словом, отец был его последним родственником.       О самом Лесли она знала слишком мало, и это раздражало. В таких домах расстояние, фамилия и молчание часто работали лучше алиби. Сначала следовало выяснить все обстоятельства. — А нынешний герцог давно вернулся? — спросила она, беря со стола серьги и примеряя одну к уху. — Он ведь не всё время жил здесь, как я понимаю.       Мэри взяла со стола не те шпильки — нарядные, с перламутровыми головками, — но у зеркала заметила ошибку. Татьяна молча протянула простые, костяные. Мэри взяла их слишком поспешно, чтобы не дать лишней заминки. — Его светлость приехал после смерти отца, — сказала она. — До того он жил далеко. Во Франции, кажется. Я не знаю точно, мэм. — Во Франции, — Татьяна вставила серьгу и чуть повернула голову, проверяя застёжку. — и когда же он решил жениться?       Мэри начала собирать волосы Татьяны, разделяя пряди осторожно, почти благодарно: работа руками позволяла не встречаться с глазами в зеркале. — Вскоре после смерти старого герцога, мэм. Кажется, мисс Гилмор и новый герцог познакомились на похоронах его отца. Конечно, ещё месяцы после смерти его отца никто не торопился, было неприлично, но говорили так, будто свадьба — лишь вопрос времени. Мол, как только дела покойного герцога будут приведены в порядок, его светлость женится на мисс Гилмор.       Татьяна взяла с туалетного столика флакон духов. Лесли, Франция, отец умер год назад, свадьба почти сразу после улаживания дел. Если в замке прятали женщину, убитую из-за свадьбы, надо было понять, когда именно она исчезла и кто тогда находился здесь. Лесли у запертой оранжереи задержался чуть дольше, чем стоило, но для вывода этого было мало. Один взгляд на дверь ещё ничего не доказывал. За запертыми дверями обычно прятали старый хлам, неоплаченные счета и прочие вещи, которые хозяева не успели убрать до приезда гостей. Татьяне сейчас нужно было другое: понять, когда именно Лесли вернулся, кто тогда жил в замке и о ком после этого прислуга вдруг перестала говорить. — Мисс Гилмор бывала здесь прежде? — спросила Татьяна, наконец открывая флакон. — Нет, мэм. То есть… Отец мисс Гилмор приезжал, но не она. Их представили в лондонском имении.       Она поднялась, позволила Мэри поправить складки на талии и сама сняла с плеча приставшую нитку. Нитка была зелёная. — Благодарю, Мэри, — сказала она спокойно.       Девушка вскинула на неё глаза быстро, испуганно, но Татьяна уже отвернулась к перчаткам. Похвала прозвучала почти ласково, и оттого Мэри, кажется, испугалась сильнее, чем если бы её отчитали. Она подобрала щётки, сложила бельё в корзину и только у двери снова задержалась. Взгляд её упал на соль у порога. — Здесь сквозит, мэм, — сказала она, не поднимая головы. — Лучше держать дверь закрытой. — Непременно, — ответила Татьяна.       За завтраком замок снова стоял тихий, мирный, почти уютный, как будто в его стенах никогда не происходило ничего дурного. В столовой было светло, почти нарядно: на длинном столе стояли серебряные кофейники, корзины с тостами, холодная ветчина, яйца под белыми крышками, джем в хрустальных вазочках. Всё это выглядело слишком мирно после появления призрака.       Татьяна сидела между Константином и Филиппом, с чашкой чая в руке, и смотрела на Лесли и Джейн. Невеста говорила негромко, но оживлённо, поправляя вилкой крошечный кусочек хлеба на тарелке. Лесли слушал её внимательно и иногда нежно — на счёт последнего Татьяна была не вполне уверена. Только пальцы его, лежавшие у ножа, то и дело слегка сдвигались, будто ему хотелось чем-то занять руки. Когда Джейн смеялась, он улыбался почти сразу, но взгляд его был прикован не к ней, а к сервировке стола. Татьяна отметила это — люди могли плохо спать перед свадьбой. Люди могли быть рассеянны от забот. Люди, как показывал опыт, могли прятать мёртвых женщин, улыбаясь невесте над чашкой кофе. — Вы сегодня подозрительно тихи, — сказал Филипп вполголоса, наклоняясь к ней так, будто просто просил передать масло. — Это внушает мне тревогу.       Татьяна не сразу ответила. Она дождалась, пока Лесли подаст Джейн сахарницу, и посмотрела, коснутся ли их руки. Коснулись — коротко, почти случайно. Джейн улыбнулась сразу и чуть покраснела у скулы. Лесли ответил мягче, чем говорил с остальными, но руку убрал первым. Татьяна отпила чай. — Наслаждаюсь семейным уютом, — сказала она наконец. — Не мешайте. Я редко вижу его.       Филипп бросил на неё короткий взгляд. В другое утро он бы улыбнулся, теперь только провёл большим пальцем по краю чашки и посмотрел туда же, куда смотрела она.       Константин, занятый тостом и вареньем, всё же скосил на них глаза. Взгляд был полон братской проницательности, которая обычно появлялась у него в самые неудобные мгновения. Впрочем вмешиваться он не стал. — Татьяна, — сказал Филипп ещё тише, когда Джейн повернулась к матери, а Лесли отвлёкся на дворецкого. — Вы обещали.       Она поставила чашку на блюдце без звона. Слова были сказаны спокойно, но в них оказалось больше, чем он хотел показать: просьба, упрёк, попытка удержать, и всё это — из-за друга. Татьяна повернулась к Филиппу чуть боком. Под столом край её юбки коснулся его колена, и она почувствовала, как он на мгновение замер. — Я помню, — сказала она. — Именно поэтому я ем, пью чай и не переворачиваю Вашему другу дом вверх-ногами.       Филипп сжал губы. Ответ был почти шуткой, но он услышал в ней то, что хотел услышать меньше всего: она не отступила. Татьяна видела это по его руке: он потянулся к чашке, передумал, взял нож, снова положил его, оставив на белой скатерти тонкий след масла. Она собиралась рассказать ему всё про прошедшую ночь — про привидение в дверях, соль на пороге её комнаты, но позже, не за завтраком. Татьяна только взяла тост, отломила от него край и сделала вид, что занята крошками.       После завтрака Лесли предложил пройтись к верхней дороге, пока дождь снова не загнал всех в дом. Джейн сразу согласилась. Её мать попыталась было возразить из-за сырости, но невеста настояла. Через полчаса они вышли из замка: Лесли, Джейн, её родители чуть позади, Константин, Филипп рядом с Татьяной. Воздух был чистый, промытый ночным дождём. Гравий на дорожке хрустел, трава у каменных бордюров блестела, с кустов падали тяжёлые капли.       Впереди Джейн остановилась у низкой стены, за которой дорога уходила к пастбищам, и позвала Татьяну посмотреть на долину. Это было удобно до неприличия. Татьяна подошла к ней, оставив Филиппа с Константином на несколько шагов позади.       Джейн стояла рядом в прогулочном платье, с поднятым воротником и шляпкой, которую ветер всё время норовил сдвинуть набок. Она удерживала её рукой и смеялась всякий раз, когда очередной порыв портил ей тщательно уложенные волосы. Татьяне от этого становилось только неприятнее: хороших людей всегда сложнее подозревать. — Вы держитесь бодрее всех нас, — сказала Татьяна, глядя на долину, а не на девушку. — Я после вчерашней дороги готова была продать душу за сухие чулки. К счастью, покупателя поблизости не нашлось. — Я просто успела переобуться, — Джейн чуть приподняла подол, показывая ботинок, уже испачканный у ранта.       Татьяна чуть повернула голову. Джейн, заметив её взгляд, улыбнулась уже спокойнее и опустила подол. Внизу, у ручья, пастух перегонял овец. Сзади Филипп что-то сказал Константину, но Татьяна слышала только общий тон: напряжённый, короткий. — Вы давно знакомы с Лесли? — спросила Татьяна мягко, будто вопрос вырос сам из прогулки, ветра и предстоящей свадьбы. — Простите моё любопытство. Вы просто чудная пара, такое чувство, что давно знакомы.       Джейн не ответила сразу. Она стёрла большим пальцем мокрую грязь с камня, испачкала перчатку и, заметив это, тихо фыркнула себе под нос. Потом посмотрела на Лесли: он шёл впереди рядом с её отцом, чуть наклонившись к нему. Татьяне почему-то показалось, что во взгляде этом было сомнение. Впрочем, в других женщинах она нередко видела отражение собственных мыслей и чувств. — Наши отцы были знакомы, — сказала Джейн. — Отец Лесли незадолго до смерти написал моему отцу. Он хотел, чтобы мы поженились. Мы познакомились в Лондоне на его похоронах чуть больше года назад. — Значит, герцог получил семейное распоряжение, — произнесла Татьяна, убирая ладонь с мокрого камня. — Трудно представить более удобное начало для нежных чувств.       Джейн сперва опустила глаза на испачканную перчатку, потом всё же рассмеялась с каким-то облегчением. Лесли обернулся на звук, и Джейн чуть подняла руку, успокаивая его. Он улыбнулся в ответ, но взгляд его сразу скользнул к Татьяне. Филипп заметил это тоже: за спиной его речь оборвалась. — Сначала это и правда звучало ужасно, — призналась Джейн тише. — Почти как сделка. Мой отец говорил, что я должна хотя бы познакомиться с ним, прежде чем отказываться. Я приехала в Лондон с твёрдым намерением быть очень холодной и разумной. — А потом?.. — Лесли оказался… не таким, как я ожидала. Не блестящим, не самодовольным. Немного усталым. Очень вежливым. Он не пытался убедить меня, что это судьба. Сказал, что если я откажусь, он поймёт, — Джейн посмотрела на неё с улыбкой, в которой теперь было немного смущения, но не стыда.       Татьяна слушала, медленно идя рядом с ней вдоль стены. Под ногами хлюпала мокрая земля, ветер приносил запах овечьей шерсти и торфа. Слова Джейн не были похожи на ложь — и интонация, и сам рассказ звучали слишком правдоподобно, к тому же слова Мэри это подтверждали. Брак по воле умирающего отца, богатая невеста, старый замок, свадьба. Это всё не делало Лесли убийцей. Всё это делало его человеком с причинами жениться и, возможно, сделать это удачно. — И Вы всё же не отказались, — сказала Татьяна. — Значит, жених пришёлся Вам по нраву?       Джейн пожала плечом. Она сорвала с камня влажный листок, повертела его в пальцах и отпустила — лист прилип к подолу. Джейн этого не заметила. Возможно, потому, что думала не о платье. — Да. Мы стали чаще видеться. Сначала при родителях, потом на прогулках, на обедах. Лесли мне понравился. А я, кажется, понравилась ему. Потом это перестало быть только разумным.       Филипп подошёл ближе. Он остановился у стены по другую сторону от Татьяны и стал смотреть на долину слишком внимательно. — Простите, — сказал он легко, но в этой лёгкости уже было усилие. — Вы обсуждаете нас, мужчин? — Угадали, — ответила Джейн, натянуто улыбаясь. — Хорошо, — бодро подхватил Филипп. — в таком случае уточню: вы обсуждаете нас в качестве стихийного бедствия или источника финансов? — В качестве предметов воздыхания, — ответила Татьяна, не давая Джейн смутиться. Филипп посмотрел на Татьяну, и она увидела в этом взгляде предупреждение. Она и была осторожна, по крайней мере, старалась быть таковой. Это, к несчастью, выглядело почти так же, как начало расследования. Татьяна отвернулась к Джейн и продолжила задавать вопросы так, чтобы они звучали, как светское любопытство: — Ваши семьи давно связаны делами? Или это знакомство больше… светское?       Джейн, кажется, не увидела в вопросе ничего опасного. Она поправила шляпку, на которую снова налетел ветер, и улыбнулась. — Мой отец не титулован, но он всегда говорил, что титулы хороши для писем и дверных табличек, а счета всё равно оплачивают деньгами. Он вложился в угольные шахты ещё до моего рождения. Сейчас его люди занимаются нефтью. Я не слишком разбираюсь в этих делах, но мама говорит, что папа умеет находить грязь, которая потом становится состоянием.       Татьяна чуть улыбнулась. Уголь и нефть, значит, семья невесты была не просто обеспеченная семья — очень богатая. Причём богатая новым, тяжёлым, пахнущим землёй способом. Деньги Гилморов могли привести в порядок замок, закрыть долги, выкупить земли, отремонтировать оранжерею, навести блеск на старую фамилию. Если старый герцог перед смертью действительно хотел этого брака, он был человеком, который умел считать. Татьяна посмотрела на Лесли: тот стоял впереди с отцом Джейн и слушал его с вниманием, чуть наклонив голову. — Ваш отец, должно быть, человек практичный, — сказала Татьяна. — Очень, — Джейн улыбнулась теплее.       Филипп тихо вдохнул через нос — совсем тихо, почти незаметно, но Татьяна услышала. Он стоял ещё ближе, так, что рукав его пальто почти касался её локтя. Она не знала, что именно вывело его окончательно: её вопросы, деньги Гилморов, мысль о расчёте, или то, что всё это начинало походить на расследование очередного дела. Возможно, всё сразу. — Разумеется, — сказал Филипп, прежде чем Татьяна успела ответить. Голос его был вежливым, но суховатым. — Лесли не из тех, кто стал бы принуждать женщину к браку.       Джейн повернулась к нему с благодарной улыбкой. Татьяна увидела, как он убрал руку с каменной ограды и спрятал её за спину, сжав перчатки в кулак. Он защищал друга. Татьяна ощутила под сердцем неприятный укол досады. Почему-то правда в расследованиях чаще всего приносила боль ей и окружающим: близкий оказывался предателем, вскрывались семейные тайны или нужно было сделать выбор, который казался невозможным. Почему почти никогда правда не давалась легко, без страданий? — Я и не утверждала обратного, — сказала она мягко. — Мне просто многое любопытно. Простите, если этим Вас смутила.       Прогулка продолжилась почти так же мирно, как началась. Джейн говорила о Лондоне, о том, что после свадьбы они, возможно, поедут туда на несколько недель, Лесли показывал гостям дальнюю башню и старую конюшню, Константин спасал разговор от неловких пауз своими шутками. Татьяна шла рядом, отвечала вовремя, улыбалась там, где следовало, и всё же взгляд её частенько возвращался к стенам замка. — Татьяна, — произнёс он тихо, когда остальные отошли вперёд.       Она поправила перчатку и посмотрела на него с самым невинным выражением, на какое была способна. — Что? — спросила она. — Я всего лишь гуляю.       Филипп не ответил сразу. Он посмотрел на её лицо, потом на оранжерею, потом туда, где Джейн смеялась над какой-то репликой Константина. Ветер тронул его волосы у виска. На секунду он снова превратился в того юношу в костюме Пьеро, который когда-то в подвале ещё не знал, сколько неприятностей может принести женщина. Потом он медленно кивнул, но без настоящего согласия. — Именно этого я и боюсь, — сказал он.       Татьяна отвернулась первой и пошла за остальными, не ускоряя шага. На вид она и правда гуляла: приличная гостья, утренний воздух, разговоры о свадьбе, замок на холме. Только в голове у неё теперь лежали рядом зелёное платье, соль, Франция, уголь, нефть и дорога, по которой ночью будто прошли железные колёса. — Я расскажу Вам всё вечером, — прошептала она. — когда мы останемся без посторонних. Обещаю.       К вечеру замок снова притих. После ужина гости разошлись раньше обычного: Джейн увели родители, Лесли задержался у двери столовой с дворецким, Константин, по обыкновению, сделал вид, что уходит спать, хотя по лицу его было ясно, что он ещё час будет шататься по коридорам и разглядывать замок. Филипп почти не говорил весь остаток вечера. За столом он сидел напротив Татьяны, отвечал вовремя, улыбался Джейн, вставлял короткие реплики для брата, но взгляд его то и дело возвращался к ней.       Она вернулась в свою комнату. У порога соль лежала неровной белой чертой — часть крупинок ушла в щель, часть потемнела от влажного воздуха. В это мгновение в дверь постучали. — Войдите, — сказала она, не оборачиваясь сразу.       Филипп вошёл без своей обычной лёгкости. Он прикрыл за собой дверь, задержал взгляд на соли у порога и только потом поднял глаза на Татьяну. Днём он был насторожен, за ужином — сдержан, теперь же в нём проступало раздражение, которое он прежде держал на цепи. Он прошёл в комнату не дальше, чем позволяла вежливость, и внимательно осмотрелся. Молодой, красивый, упрямый — и уже достаточно хорошо её знающий, чтобы понимать: если она молчит, значит, дело плохо. — Вы сегодня весь день задавали вопросы, — сказал Филипп. — Очень аккуратно. Местами даже очаровательно.       Татьяна подошла к столику, взяла спичечницу и поправила фитиль одной из свечей, хотя тот горел ровно. Она наклонилась к огню, дождалась, пока фитиль вспыхнет ярче, и только после этого посмотрела на него через плечо. — Какой ужас, — сказала она сухо. — Женщина на прогулке говорила с невестой о женихе. Срочно зовите полицию и священника! — Не надо, — Филипп резко провёл рукой по волосам и тут же, будто рассердившись на этот жест, опустил руку. — Не сейчас. Вы понимаете, о чём я.       Он наконец сел, но не вольготно, как обычно, а на самый край кресла, с локтями на коленях и сцепленными руками. — Я понимаю, — сказала она. — Именно поэтому весь день говорила аккуратно. Дело в том, что прошлой ночью произошло кое-что, после чего я уже не могу оставаться в стороне.       Филипп коротко усмехнулся, но улыбка не удержалась. Он посмотрел на соль у порога, и взгляд его на миг изменился. Ночной коридор, видимо, вспомнился ему без приглашения. — Я открыла дверь, — Татьяна продолжила. — и увидела женщину в зелёном платье. Она стояла на пороге. Лицо разбито так, что опознать её невозможно. Потом она исчезла.       За стеклом было темно. В нём отражались свечи, край кровати и лицо Филиппа, бледнее обычного. Татьяна заметила, как он посмотрел не в ночь, а именно в отражение. — Вы что-то видели? — спросила она.       Филипп поднялся, подошёл к камину. В лице его проступила злость, но направлена она была не на Татьяну — скорее на собственное молчание, которое теперь стало выглядеть глупо и трусливо. Тайна почти всегда кажется благоразумием ровно до того момента, пока не начинает смердеть. — Вчера, когда я шёл от Вас к себе, — сказал он, — мне показалось, что в окне… в отражении… кто-то стоял за моей спиной.       Татьяна не перебила. Он сжал губы, посмотрел на дверь и продолжил: — Женщина. Я повернулся — коридор был пуст. Потом на полу будто появились капли, но когда я проверил, ничего не было. Я решил, что это усталость, разговоры прислуги, старый дом. И, да, — он поднял глаза прямо на неё, — я не сказал Вам. Потому что Вы и без того уже хотели устроить расследование, а я не собирался сам приносить Вам лишний повод.       Татьяна смотрела на него несколько секунд молча. Ей хотелось съязвить — очень хотелось, почти физически, до приятного зуда в языке. Что-нибудь про осторожность, которая удивительно похожа на желание спрятать голову в подушку — однако тут она вспомнила, как за три месяца не нашла в себе силы рассказать ему о решении Комитета. Да и Филипп стоял у камина слишком сердитый на себя. От этого вида её рьяное желание размахивать собственной правотой вдруг улетучилось и сменилось потребностью прижать его к себе и утешить. — Значит, она приходила не только ко мне. — Это может быть старое приведение. Замку не одно столетие. Кто знает, может быть, это давнишняя местная страшилка и… — Не может, — резко отрезала Татьяна. — Да почему? — Крой платья — он весьма современный, я бы сказала почти свежий. Раньше такие платья не носили.       После этих слов Филипп замолчал. На улице за окном прошёл ветер. В раме тихо дрогнуло стекло, и он снова посмотрел туда, будто ждал увидеть за своим плечом вторую фигуру. Татьяна тоже посмотрела, но в отражении были только они. Очень милая сцена для людей, которым накануне свадьбы друга следовало бы заниматься чем-нибудь более простым — например, высыпаться. — Призраки не цепляются за мир от лёгкой досады, — сказала Татьяна тише. — Я не собираюсь читать Вам лекцию о посмертных страданиях, это было бы жестоко даже для меня. Но поверьте мне: если эта женщина здесь застряла, обстоятельства её смерти крайне бесчеловечны. Вероятно, смерть была насильственной, а её причина — жестокой. От несчастного случая привидения редко остаются, да и те возвращаются, чтобы проститься, присмотреть за родными, а затем уходят на тот свет. Эта тоже не успокоится, пока не закончит то, что её тут держит.       Филипп отвернулся от окна и посмотрел на неё. В нём всё ещё держалось сопротивление, но оно начало трескаться под тяжестью того, что он сам видел. Татьяна поднялась, подошла к двери и остановилась у соли, не наступая на белую линию. Она не хотела сейчас открывать створку: за ней был обычный коридор, но она слишком хорошо помнила события вчерашней ночи. — И я не та женщина, Филипп, — сказала она, глядя не на него, а на соль у порога, — которая может пройти мимо чужого горя и несправедливости такого масштаба.       Он подошёл, но остановился в стороне. Филипп смотрел на её профиль, на руку, лежавшую у пояса, на то, как большой палец подцепил край ткани. Он уже знал этот жест: Татьяна принимала решение. — А если Лесли ни при чём? — спросил он. — Я надеюсь, что это так, — ответила она сразу. — Я не хочу портить жизнь Джейн, Вашему другу и всем этим людям ради удовольствия быть правой. Если в доме старый грех, который уже никому не угрожает, я узнаю, что случилось, и попробую помочь привидению упокоиться. Жильцам же лучше — я думаю, вид чужого изуродованного лица плохо сказывается на сне.       Филипп фыркнул тихо, без веселья. Ему явно хотелось поверить в это обещание, и так же явно он понимал, насколько хрупко оно звучит из уст Татьяны. В лице его впервые за вечер появилась почти болезненная усталость. — «Если». Вот это меня и тревожит.       Татьяна опустила глаза. Она и правда собиралась ответить колко, но не сделала этого. Филипп был не противником и не помехой. Он стоял между дружбой и подозрением — Татьяна сама не раз оказывалась на его месте. Она отлично знала, как чувства затмевают рассудок, когда речь заходит о дорогих людях. Винить его у неё не получалось — год назад Полина также запудрила ей голову. — А если Лесли виновен? — спросил он наконец. — Тогда зависит от того, в чём именно он виновен, — сказала она осторожно. — В убийстве, в трусости, в молчании, в том, что испугался чужого скандала и спрятал его под замковый ковёр? Это разные вещи, Филипп.       Он смотрел на неё не мигая, и это было хуже упрёка. В прежние месяцы он, может быть, вспыхнул бы, перебил, потребовал бы простого ответа. Теперь же он только молчал, да большим пальцем медленно тёр край манжеты. В нём боролось сразу несколько вещей: страх за друга, злость и усталость. — Я не стану рубить с плеча, — добавила она тише. — Обещаю. Если выяснится, что Лесли правда замешан, я сначала скажу Вам. Это Ваш друг. И Вы решите, что с ним делать.       Филипп провёл ладонью по лицу, задержал пальцы у переносицы, потом опустил руку и кивнул — не сразу, с усилием, будто тело перестало его слушаться. — Хорошо, — сказал он.       Несколько секунд они молчали. — А всё же, что бы Вы сделали? — спросила она наконец.       Филипп поднял глаза. — С чем? — Если бы Ваш друг оказался жестоким убийцей.       Он сразу отвернулся. Татьяна почти пожалела, что спросила, но слов было не вернуть. — Не знаю, — ответил Филипп после паузы. — И знать не хочу.       Он посмотрел на неё уже с раздражением, но оно быстро погасло. Филипп устал спорить с ней. — А Вы? — спросил он. — Что бы сделали Вы?       Татьяна провела языком по внутренней стороне щеки. — Я почти убила Полину, — сказала она. — И убила бы, если бы меня не отравили серебром.       Филипп ничего не ответил. — Я буду осторожна, — неожиданно мягко прошептала Татьяна. — Очень осторожна. Я не хочу ссоры между Вами и Лесли, не хочу сорванной свадьбы, не хочу, чтобы Джейн плакала. Если кто-то начнёт подозревать, чем я занимаюсь, я сразу остановлюсь. — Совсем? — Совсем. Я не стану лезть в открытую. Не буду задавать вопросов, после которых весь дом начнёт шептаться. Не полезу в восточное крыло с факелом и выражением лица святой инквизиции, хотя, признаюсь, соблазн есть.       На этот раз Филипп всё-таки фыркнул. В этом звуке было мало веселья, но напряжение на миг дало трещину, и Татьяна ухватилась за неё. Она подошла ближе к Филиппу. — Но я не могу просто стоять в стороне, — сказала она наконец. — Там женщина, Филипп. Она мучается так сильно, что смерть не забрала её. И где-то рядом, возможно, ходит тот, кто это сделал очень жестоким способом. Я просто не могу, простите. В мире достаточно жестокости — женщина должна стоять за женщину. Вы правда хотите, чтобы я сделала вид, будто ничего не было?       Филипп медленно провёл рукой по лицу. Расследование было ему чуждо само по себе — он так и не вкусил прелести происходящего, которой так наслаждались Татьяна и Дашкевич. Ему хотелось простого: Лесли невиновен, Джейн счастлива, Татьяна не лезет ни в какое расследование, а сидит на съёмной квартире в безопасности и ждёт его. Простое, кажется, не хотело случаться в его жизни. Он посмотрел на дверь, потом на Татьяну. — Я помогу, — сказал он.       Татьяна подняла брови. Филипп это заметил и тут же раздражённо выпрямился. — Не смотрите на меня так. — Как? — Как будто я предложил Вам не помощь, а фокус. — Простите, я просто не знала, что Вы решили вступить в ряды безответственных людей, которые задают вопросы в чужих домах. — Я решил проследить, чтобы Вы не разрушили чужой дом, — сказал он сухо. Потом, помолчав, добавил уже тише. — И если в замке правда кто-то опасен, лучше я буду рядом, чем узнаю об этом после.       Филипп остался стоять рядом, всё ещё напряжённый, но уже не отстранённый. В комнате сделалось странно спокойнее. — Хорошо, — сказала Татьяна. — Что Вы хотите сделать дальше?       Татьяна подошла к столику, взяла подсвечник. Ладонь скользнула прямо над языком пламени, заставив его задрожать, но не потухнуть. — Призвать её к ответу, — сказала она.       Филипп посмотрел на неё так, словно на мгновение всё-таки пожалел, что предложил помощь. Потом опустил взгляд на белую линию у двери, потом на свечи, и тихо выдохнул через нос. — Я боялся, что Вы скажете что-нибудь подобное. — Зато со мной Вам не будет скучно, — ответила Татьяна.       Татьяна поставила подсвечник перед зеркалом на туалетном столике. Свеча горела неровно: тонкий огонь вытягивался и вскоре перестал дрожать от малейшего сквозняка. — Идите сюда, — сказала она, подманивая Филиппа ладонью.       Филипп подошёл к зеркалу, сунул руки глубже в карманы и несколько раз перевёл взгляд с тёмного пятна в углу амальгамы на лицо Татьяны. — Разве не только ведьмы-медиумы могут разговаривать с умершими? — уточнил он лениво.       Пальцы у него уже легли на край столика и слишком крепко удержали полированное дерево. — Чаще всего — да, — ответила Татьяна и наконец посмотрела на него через отражение, не поворачивая головы. — Медиум нужен, чтобы поговорить с теми, кто ушёл как положено. Либо с обычными, слабыми призраками — такие просто хлопают дверьми, могут остудить холоду, поскрипеть половицами. Таких не видят, не слышат толком, только чувствуют. Однако чем тяжелее смерть, чем сильнее физическая и душевная боль во время смерти — тем больше у него силы. Таких уже можно увидеть невооружённым глазом, такие могут оставлять следы, создавать запахи и звуки.       Татьяна вспомнила, как прошлой ночью явственно ощутила запах человечины и крови. Дёсны снова начали противно зудиться.       Она взяла его за руки, и Филипп не успел возразить. Татьяна сомкнула их пальцы вокруг ножки подсвечника, потом накрыла сверху своими, замыкая круг. Теперь свеча стояла между ними, а зеркало ловило их обоих: их напряжённый профиль, общий венец рук вокруг латуни. Пламя качнулось, вытянулось выше. Свеча перестала быть частью уюта и превратилась в орудие — узкое жёлтое остриё света, выставленное в темноту, как маяк и приманка для того, кто должен был прийти из зеркала. — Если смерть была тяжёлой, а то, что держит душу здесь, — сильнее обычной тоски, — продолжила она уже тише. — Тогда иногда говорить с ним может не только медиум. Главное — соблюдать правила. Однако гарантий нет, но я хочу попробовать. Одной вызывать никак нельзя, говорить другим о нашем занятии — тоже, так что мне понадобится Ваша помощь. Был бы здесь Дашкевич — Вам бы не пришлось в этом участвовать самому.       Филипп опустил взгляд на их сцепленные руки, потом снова поднял его к зеркалу. В отражении всё пока оставалось обычным. Филипп сглотнул громче, чем хотел, и молился, чтобы Татьяна этого не услышала. — Кажется, я только что начал скучать по Дмитрию Александровичу сильнее, чем прежде. — Не размыкайте рук, — сказала Татьяна, чуть сильнее прижимая его пальцы к латуни. — Глаза от зеркала не отводите до самого конца, что бы не увидели. В конце обязательно попрощайтесь. Вопросы только такие, чтобы ответ был «да» или «нет». Если да — пламя склонится влево. Если нет — вправо. У нас три вопроса. — Чудесные правила, — выдохнул Филипп, не отрывая взгляда от зеркала. — Особенно радует, что Вы объясняете их уже после того, как втянули меня в это. — Я берегу время: своё, Ваше и покойницы. Последней, полагаю, особенно надоело ждать.       Татьяна медленно вдохнула. Она смотрела в зеркало поверх пламени, в тот пустой участок за их плечами, где отражалась открытая дверь и тёмный прямоугольник комнаты за ними. — Если Вы здесь, — произнесла Татьяна ровно, удерживая пальцы Филиппа, когда его ладонь едва заметно дёрнулась, — выйдите с нами на контакт. Мы не причиним вреда — мы хотим помочь.       Филипп первым заметил ноготь. У самой кромки зеркала на миг проступило что-то белёсое, тонкое, как заноза в стекле. Потом под ним обозначился палец, второй, край ладони, прижатой к тёмно-зелёной ткани. Привидение собиралось в отражении по частям, будто зеркало не сразу решалось вернуть его целиком. Сначала рука с содранной кожей у ногтей, потом мокрый подол платья, потом смятое кружево у горла. Лица ещё не было — только мутное пятно.       Татьяна не обернулась. Мёртвая женщина проступала всё яснее. Вместо лица была всё та же расплющенная кровавая масса — в темноте ещё сложнее было предположить, на каком месте раньше какая черта лица была.       Филипп резко втянул воздух, пальцы впились в подсвечник. Женщина в зеркале медленно подняла руку — два сорванных ногтя оставили на зелёной ткани грязные полосы, и пальцы потянулись к его плечу. — Тебя убил Лесли? — резко спросил Филипп.       Татьяна чуть повернула голову, но пламя свечи дрогнуло. Она посмотрела на него через зеркало так, что любой умный человек сразу отошёл бы подальше, желательно — за Ла-Манш. Потом глубже вдохнула и промолчала. Она понимала, почему он так поступил, поэтому не стала возникать.       Пламя свечи потянулось влево, потом с тем же упрямством ушло вправо, замерло почти прямо, снова закачалось, будто призрак не мог определиться. В отражении женщина остановилась за их плечами, и изуродованное лицо наконец проступило.       Татьяна снова сосредоточилась на отражении. Времени оставалось мало: призрак уже стоял ближе, чем прежде. Она крепче сжала подсвечник, чувствуя, как латунь нагревается от свечи и от их рук. Ей нужно было выбрать вопрос так, чтобы не потратить остаток впустую. Лесли не дал ясного ответа. Значит, либо вина была не прямой, либо мёртвая не могла сказать, либо сам вопрос бил мимо. Можно же убить не напрямую — можно нанять для этого человека, можно спилить ограду на балконе, можно угрозами убить родных заставить спрыгнуть. Это не исключало вины, просто делало формулировку более неоднозначной. — Ты умерла меньше года назад? — спросила Татьяна.       Пламя сразу легло влево. Филипп чуть заметно подался назад, но Татьяна удержала его руки на месте. Призрак в зеркале снова стал ближе. Женская фигура в окровавленном кружевном платье уже почти стояла за их отражениями, хотя Татьяна знала: в самой комнате за спиной никого нет. Она не могла отвести взгляд от стекла и потому видела только то, что показывало зеркало: мутную раму, край шкафа в отражении, пустой проём двери — и мёртвую женщину между ними, всё ближе с каждым дрожанием свечи. — Третий вопрос, — напомнил Филипп едва слышно, и в голосе у него не осталось ни прежней лености, ни бравады. — Твоя смерть связана с герцогом и его свадьбой? — спросила она наконец.       Пламя снова ушло влево. На этот раз так резко, что воск потёк по краю свечи и горячей каплей упал на латунную чашечку. Филипп дёрнулся. В зеркале мёртвая женщина уже стояла у него за плечом: разбитое лицо наклонилось к самому уху, мокрые пряди коснулись его воротника в отражении. Бледная рука с тёмными, обломанными ногтями легла поверх сюртука. В комнате за ним по-прежнему никого не было, но ткань на плече вдруг продавилась вниз и пошла мелкими складками, как от настоящей хватки. Филипп вдохнул резко, через зубы. Пальцы на руке, удерживавшей круг, сдвинулись, почти сорвались.       Татьяна успела перехватить его раньше, чем круг окончательно распался. Филипп дёрнулся резко, и на миг её пальцы поехали по его запястьям. Она вцепилась крепче, прижав его руки вниз, к линии обряда. Подсвечник между ними качнулся, а пламя метнулось в сторону и лизнуло воздух. В зеркале отражение смазалось, зелёное платье мёртвой женщины расползлось тёмным пятном, а изуродованное лицо на мгновение оказалось близко к виску Филиппа. Ткань его сюртука на плече снова продавилась под невидимой ладонью, и Филипп рванулся ещё раз. — Нет, — сказала Татьяна резко. — Руки не размыкать. Смотрите в зеркало.       Несколько секунд его пальцы ещё пытались вывернуться из её хватки, и Татьяне пришлось буквально удерживать его на месте, сжимая запястья так сильно, что под её большими пальцами забился быстрый, злой пульс. Филипп не сразу подчинился. Рот у него дёрнулся, будто он хотел что-то сказать и передумал на полуслове. Воздух выходил коротко, через нос. Плечо всё дёргалось назад, пытаясь смахнуть невидимую руку, а взгляд всё равно срывался вниз, к смятой ткани сюртука. Татьяна подалась ближе и прижала его запястья к линии круга, не давая пальцам съехать даже на вершок. Свеча трещала, воск стекал по латунной чашечке, пачкая её пальцы горячими каплями. Филипп не посмотрел на Татьяну, не ответил, только втянул воздух через зубы и снова прижал ладони к кругу. — Она стоит прямо за мной, — выдохнул он глухо. — Пока мы соблюдаем правила — вреда она нам не причинит, — отрезала Татьяна.       Мёртвая женщина осталась в зеркале. В комнате за его спиной по-прежнему не было никого, зато в зеркале покойница уже наклонялась к нему так низко, что разбитое лицо оказалось рядом с его щекой. Рваный рот открылся, закрылся, снова открылся. На стекле перед ним выступило мутное пятно, будто кто-то дыхнул с той стороны. Свеча треснула, воск капнул на латунь, и отражение Филиппа на миг дрогнуло отдельно от него — запоздало, с чужим, неправильным движением. — Теперь повторяйте за мной, — тихо, но твёрдо начала Татьяна.       Она чуть ослабила хватку, но не отпустила его совсем. Филипп не попытался больше вырваться — только пальцы его дёрнулись, когда в зеркале мёртвая женщина наклонилась ниже, и влажные пряди в отражении коснулись его воротника. На настоящем воротнике тут же проступило тёмное пятно чужой крови. Татьяна заметила это, но не дала глазам задержаться. Ритуал требовал смотреть в стекло, держать круг, закончить правильно. Живые, как обычно, вспоминали о правилах в последний момент. Мёртвые, проклятье, готовы были воспользоваться каждой их ошибкой. — Благодарим Вас за ответ, — произнесла Татьяна медленно, выговаривая каждое слово так, чтобы Филипп мог подхватить ритм. — Благодарим за явление. Возвращайтесь туда, откуда пришли.       Филипп повторил не сразу. Сначала сглотнул, потом глянул на её руки поверх своих, на свечу, на тугую линию круга, и только после этого заставил себя говорить: — Благодарим Вас за ответ, — сказал он. — Благодарим за явление. Возвращайтесь туда, откуда пришли.       Пламя резко дёрнулось, и тень подсвечника скакнула по столу. В зеркале зелёное платье оттянуло назад, в мутную глубину стекла, но рука на плече Филиппа задержалась: сперва исчез мизинец, затем безымянный, потом остальные, оставляя после себя четыре свежие вмятины. Пламя резко мотнулось в сторону, и тень от подсвечника прошла по столу кривой чёрной полосой. Филипп выдохнул через нос и удержал руки в круге. Ладонь Татьяны ещё лежала поверх его запястья, пока в отражении покойница качнулась к самой свече, раскрывая разбитый рот всё шире. Звука не было. — Ещё раз, — сказала Татьяна. — Сколько нужно? — спросил Филипп, не отводя взгляда от зеркала. — Пока она не поймёт, что мы не настолько гостеприимны.       Они повторили вместе, и на этот раз слова прошли ровнее: без сбитого дыхания, без прежнего рывка в голосе. Комната перестала разъезжаться по краям. Тени снова легли под мебель, свеча больше не тянулась к стеклу тонким жадным языком — только низко трещала, выбрасывая в латунную чашечку мелкие капли воска. В отражении зелёное платье отступило сначала на один короткий рывок, потом на второй. Мокрый грязный шёлк потемнел, кружево ушло в мутную глубину. Разбитое лицо ещё держалось у самого края, слишком близко к пламени, с раскрытым ртом, из которого так и не вышло ни звука. — Прощайте, — сказала Татьяна наконец. — Мы услышали Вас.       Филипп повторил за ней уже без подсказки: — Прощайте. Мы услышали Вас.       Филипп не двигался, пока она не кивнула. Тогда они вместе выдохнули на свечу почти одновременно. Огонь сперва скукожился до синей точки у фитиля, потом исчез, оставив в комнате запах горелого воска. Зеркало стало пустым.       Татьяна отпустила его руки не сразу. Филипп сразу убрал ладони к себе. На плече сюртука остались вмятины и влажное пятно тёмное у воротника — Татьяна чувствовала запах чужой крови. — Я очень надеюсь, что этот раз для Вас был первым и последним, — произнесла она сухо, — но если когда-либо Вам придётся повторить это — строго соблюдайте правила. Это очень важно.       Филипп поднял на неё глаза. Лицо ещё оставалось бледным, но взгляд уже держался с прежней колкостью. Он поправил манжету, хотя она не сбилась, потом коснулся плеча двумя пальцами и сразу убрал руку. Вмятины на сюртуке не исчезли. Филипп посмотрел на них. — Учту, — сказал он хрипло. — Хотя, признаться, я предпочёл бы, чтобы в следующий раз мёртвые дамы держали руки при себе. — Она не ответила на вопрос про Лесли, — заметила Татьяна. — Ни «да», ни «нет». Может быть, он подстроил несчастный случай, или принудил к самоубийству, или…       Филипп поднял глаза. Он в эту секунду думал о том, что может просто встать, выйти и оставить проклятое зеркало Татьяне, у которой явно отсутствовал инстинкт самосохранения. Он хотел что-то сказать, но только провёл языком по внутренней стороне щеки и опустил взгляд к подсвечнику. — Удобно, — произнёс он наконец. — Даже покойники здесь отвечают так, чтобы потом было невозможно ни к чему придраться. Вы же это трактуете так, как Вам удобно.       Татьяна почувствовала, как кожа лица стала горячей. — Я вовсе не трактую это против Лесли. Я лишь перебираю варианты, которые приходят мне на ум, которые можно было бы трактовать и как «да», и как «нет». Если бы он был совсем не причастен к гибели этой девушки — ответ был бы чётким. На вопрос о свадьбе она ответила ясно, на срок тоже. Если она умерла меньше года назад — смерть свежая.       Филипп чуть заметно повернул голову к двери, будто оттуда мог войти кто-нибудь. За дверью было тихо, только где-то дальше по коридору прошли шаги, потом стихли. Филипп взял стакан, сделал один глоток, поставил обратно и сразу поправил его положение на столике, совместив грань с вышитым краем салфетки.       Татьяна задержала взгляд на его руках. Филипп разглаживал ткань на плече сюртука с таким усердием, будто от этого зависел порядок во всём замке. Складка не исчезала, он всё равно проводил по ней снова и снова. У Татьяны уже была готова фраза про покойников, но она посмотрела на его плечо, на смятый воротник, на то, как он избегает касаться следа чужих пальцев, и фраза осталась там, где ей и следовало: за зубами. — Но призрак мог и соврать, — произнесла Татьяна, медленно поворачивая подсвечник на столе рукой.       Филипп посмотрел на неё прямо, почти жадно. Татьяна тут же прикусила следующую фразу. Та была уже готова: про то, что мёртвые редко оказываются достаточно хитры для такого. Чаще всего, им достаточно рассказать правду, чтобы добиться желаемого и упокоиться с миром. За годы работы Татьяна с таким духом столкнулась лишь однажды. — Такое бывает. Мёртвые, когда им очень нужно добиться своего, становятся удивительно изобретательны во лжи.       Филипп впервые за несколько минут он перестал поправлять ткань на плече, стакан, манжету — всё то, за чем прятался с момента обряда. — Вот как? — спросил он.       Татьяна кивнула и отодвинула от себя подсвечник. Потом взяла огарок свечи, провела пальцем по почерневшему фитилю и только после этого продолжила, уже деловитее: — Я не стану сейчас делать из Лесли убийцу. Спрошу, как он познакомился с невестой, где провёл последний год, когда вернулся в замок, кто жил здесь до свадьбы. Узнаю у слуг, кто начал первым говорить о призраке, как давно. Если мёртвой меньше года, шуметь она тоже должна была начать недавно. Обычные вопросы гостьи, которой скучно вышивать.       На миг его взгляд задержался на собственном отражении, потом перескочил на пустое место за спиной. В комнате никого постороннего не было. В стекле тоже. Филипп всё равно не повернулся проверить. — Вы ведь не собираетесь идти к нему сейчас? — спросил он.       Татьяна подняла бровь. — Нет, — сказала она. — Сейчас я никуда не пойду.       Филипп коротко кивнул, но плечи у него не опустились. Он потянулся к воротнику, остановился на полпути и вместо этого взял со стола перчатку. Начал расправлять её по пальцам — медленно, слишком тщательно. Татьяна видела, как он держится за это занятие: за перчатку, за манжету, за стакан, за любую мелочь, которая позволяла не смотреть на подсвечник и не говорить вслух, что теперь его друг стал частью дела. Филипп разгладил большой палец перчатки, затем вдруг сжал её в кулаке и тут же разжал. — Вы обещали, — произнёс он. — Помню. — Так, чтобы никто не заподозрил, чтобы завтра весь замок не шептался, будто русская гостья устроила дознание между завтраком и примеркой фаты.       Татьяна медленно отодвинула блюдце ещё дальше. Филипп следил за её рукой до конца, и только когда блюдце остановилось, посмотрел ей в лицо. — Я буду аккуратна, — сказала Татьяна. — Без обвинений. Без спектакля. Без разговоров, которые нельзя оправдать обычным светским любопытством.       Филипп выдохнул через нос. Он положил перчатку на колено, разгладил её ещё раз и только после этого позволил себе сесть чуть свободнее. Плечо коснулось спинки кресла. Ткань на плече смялась, и он сразу изменил позу, будто случайно выбрал неудобное место. — Вы это говорите мне или себе? — спросил он тише. — Вам, — ответила она.       Филипп всё-таки посмотрел на неё, и в лице у него впервые за последние минуты дрогнуло что-то почти живое: не улыбка, нет, до неё было далеко, но прежняя колкость на миг вернулась в глаза и тут же погасла. Он кивнул ещё раз, уже без прежней резкости, потом взял стакан и допил воду до конца. Пустое стекло поставил на столик аккуратно, но не стал выравнивать по салфетке.