Упыри 2

      После ужина, когда разговор с Лесли иссяк сам собой и хозяин замка удалился, Татьяна с Филиппом поднялись в её покои. Огонь шипел на сырых поленьях, свечи горели неровно, а на столике у стены стоял принесённый наверх поднос с вином.       Татьяна прошла от двери к окну, остановилась у тяжёлой портьеры. Она медленно провела большим пальцем по холодной ножке бокала и наконец усмехнулась краем губ, глядя в тёмное стекло, где отражались камин, свечи и её собственное лицо.       Замок жил неправильно: прислуга явно врала, Лесли улыбался вовремя, но почти не ел, обрывки фраз складывались в весьма таинственную и пугающую картину.       Три месяца из положенных шести Татьяна провела в вынужденной праздности рядом с Филиппом. Она уже почти научилась делать вид, что прогулки, обеды, разговоры и чужие родовые владения способны заменить ей службу. Почти, потому что в шотландском замке что-то было не так, и это ощущалось мелкой назойливой занозой под кожей. Татьяна слушала вполуха, смотрела без интереса, но привычка, выработанная за годы службы, заставляла её отмечать лишние паузы, мимику на лицах прислуги, эти странные обрывки слов про даму в кружеве, которая отчего-то всех пугала. Где-то внутри, под дорожной усталостью и всей этой приличной скукой, уже начинал разогреваться давно знакомый зуд: пальцы сами тянулись что-нибудь проверить, расспросить, приподнять край чужой лжи ногтем. Три месяца без работы, оказывается, не вылечили её от этой болезни, наоборот, стоило замку дать слабину, как Татьяна почувствовала, что ей до неприличия хочется сунуть нос именно туда, куда её, разумеется, никто не приглашал. — Не делайте такого лица, — сказал Филипп негромко.       Филипп успел выучить, как это у неё начиналось. Сначала пропадала праздная живость в руках: она уже не играла бокалом, не поправляла складку рукава. Потом лицо становилось почти скучающим. Татьяна могла слушать, кивать, даже вставить ленивое замечание, но взгляд её в это время уже становился пустым, рассеянным. — Какого? — Татьяна подняла на него глаза поверх бокала и задержала его так аккуратно, что любой другой счёл бы этот взгляд ленивым.       Татьяна чуть склонила голову, и у уголка её рта появилось почти невинное движение. — У меня, кажется, лицо утомлённой путешественницы, которую сначала качало на море, потом трясло по шотландской грязи, а теперь пугают местными кружевами.       Филипп не улыбнулся. Это было само по себе дурным знаком: обычно он хватался за любую её шпильку, как за поданную руку, даже если эта рука перед тем собиралась вцепиться ему в волосы. В нём боролись две привычки: доверять ей и не давать ей превратить чужой дом в место службы. Вторая сегодня явно начинала брать верх. — У Вас такое лицо бывает не после дороги, — сказал он. — Перед тем как Вы начинаете работать.       Татьяна поставила бокал на стол. Стекло коснулось дерева мягко, без звона. Она нарочно рассчитала движение, потому что резкий звук выдал бы её. — Меня, насколько я помню, действительно никто сюда не звал расследовать, — сказала она. — Но дом при мне уже успел показать перепуганную горничную, девицу с подносом, которой чудится женщина в кружеве, и хозяина, который при каждом звуке из коридора смотрит на дверь. Согласитесь, довольно странно.       Филипп медленно откинулся на спинку стула и посмотрел в сторону двери, за которой скрывался коридор. Там было тихо, ни одного звука, даже слуг не было слышно. Всё пока держалось на намёках, криво поставленных подносах и испуганных лицах, а Татьяна уже тянулась к этому внутренним слухом. — Вас отстранили три месяца назад, — сказал он тише, но жёстче. — Мы только начали думать, что, может быть, жизнь без Вашей службы не равна смерти от скуки. И вот мы доезжаем до места, где нет ни Дружины, ни Ваших начальников, ни обязанности бросаться на каждый скрип половиц, а Вы уже ищете себе работу.       Татьяна чуть подняла брови. В обычный вечер она бы ударила словесно сразу, с удовольствием, нашла бы у него в словах покровительственный тон и разорвала его на тонкие ленточки. Филипп же, кажется, говорил не сверху. Он говорил из того самого места, которое в себе не любил: из упрямой заботы. Это не смягчало её, нет, это заставляло выбирать нож тоньше. — Вы сейчас ревнуете меня к убийствам или к жалованию, которого меня, возможно, лишат? — спросила она. — Я сейчас пытаюсь не дать Вам устроить расследование на свадьбе моего друга, — ответил Филипп, и на слове «друга» в голосе его впервые появилась настоящая шероховатость.       Он наклонился вперёд. — Лесли говорит, что ничего не происходит. Это его дом. Он мой друг. Я склонен ему верить. — Я верила Полине, — сказала Татьяна.       Филипп застыл. Нижняя челюсть плотно сжалась почти до скрипа, а взгляд снова ушёл в сторону коридора. Он вдохнул через нос глубоко. На секунду это воспоминание ощутилось телесно — будто он проглотил острый осколок. — Это нечестный удар, — сказал он наконец.       Полина была ударом действительно нечестным. Мёртвые девушки с перевязанными ступнями тоже не соблюдали правил хорошего тона, когда ложились в дела Дружины. — Зато точный, — сказала она. — Вы просите меня верить человеку только потому, что он Вам близок. Я уже пробовала. Получилось скверно.       Филипп положил ладонь на колено. Он не начал спорить сразу. Это было хуже для неё: с его вспышкой она бы справилась легко, отбила бы её шуткой, поддела бы, заставила бы разозлиться. Молчание же означало, что он услышал. Ей на секунду показалась, что внутреннее колебание проступило в его глазах: на одной чаше — верность Лесли, на другой — её жёсткие аргументы. — Лесли не Полина, — произнёс Филипп наконец. — Я знаю его не первый год. Он мой друг. Я не хочу приехать в его дом накануне свадьбы и начать портить с ним отношения из-за того, что Вы услышали шёпот слуг в коридоре.       Татьяна чуть повернулась, чтобы видеть его лучше. Она не любила, когда ей ставили границу, особенно мягко, особенно разумно. — Допустим, — сказала она. — А если Ваш Лесли скрывает не сквозняки? Если в его доме действительно что-то происходит, и он не желает этого афишировать не из страха перед скандалом, а потому что сам в чём-то замешан? Что я должна буду сделать? Сесть ровно, похвалить суп и попросить ещё пирога? — Да, — сказал Филипп слишком быстро, и сам тут же поморщился, потому что ответ вышел глупее, чем звучало у него в голове.       Он провёл рукой по волосам, сбив и без того неидеальную укладку. Когда он заговорил, звучал уже осторожнее — явно с усилием подбирал подходящие слова. — Нет. Не так. Я прошу Вас не лезть из-за пары пустяков. Не превращать каждую странность в преступление, пока нет ничего, кроме испуганных слуг и старого дома. Дайте мне хотя бы поговорить с ним. — Поговорить? — Татьяна чуть склонила голову, и в этом движении уже чувствовалось сопротивление. — Вы спросите у друга, не прячет ли он случайно покойницу в кружеве под лестницей?       Филипп фыркнул бы в другой раз. ДОн посмотрел на неё так прямо, что шутка осталась между ними недоразвитой. — Я попрошу Вас не смеяться сейчас, — сказал он. — У меня мало друзей. Настоящих — ещё меньше. Лесли из тех, кому я не хочу вставлять нож в спину только потому, что дом у него дрянной и прислуга суеверная.       Татьяна сперва приготовилась ответить привычно: что нож в спину обычно вставляют как раз друзья, потому что стоят достаточно близко, что прислуга редко бывает суеверной без причины, что плохие дома не становятся плохими сами, им помогают живые люди. Все эти ответы, уже готовые, щёлкнули зубами и остались внутри. Филипп сидел напротив в чужом замке, и выглядел не красивым бездельником, а человеком, который заранее понял цену её любопытства. — Филипп, — сказала она тише.       Она редко произносила его имя, и от этого он поднял глаза быстрее, чем собирался. Внутри уже работал расчёт: кухня, коридор у восточного крыла, арка во внутреннем дворе, вода после заката, женщина в кружеве, Лесли, который пришёл поздно и почти не ел. Всё это не исчезало от его просьбы. Просто теперь рядом с ним стоял ещё один факт, живой и неудобный: Филипп просил не лезть. — Хорошо, — произнесла она наконец. — Я не стану первой поднимать шум.       Он всмотрелся в неё с недоверием, которое при других обстоятельствах её бы оскорбило, но было заслуженным. Татьяна выдержала этот взгляд без обиды. Она знала, что сказала не всё. Он, возможно, тоже. — Это обещание? — уточнил Филипп. Татьяна взяла бокал, но не отпила. Вино у самого края поймало свет камина и стало почти рябиновым. Обычно люди прятали странности в собственном доме по двум причинам: одни боялись скандала, чужих языков, другие прятали следы — тела, вину. В таком случае вежливость становилась уже не добродетелью, а соучастием. Татьяна медленно повернула бокал за ножку, следя, как вино лениво меняет линию у стекла, и только потом подняла глаза. — Не требуйте от меня святости в шотландском замке. Однако я обещаю, что попытаюсь. По крайней мере, обещаю не лезть, пока не найду более весомый повод.       Филипп смотрел на неё ещё несколько секунд, потом всё-таки выдохнул. Он кивнул, принимая тот малый кусок порядка, который ему удалось выпросить. — Я поговорю с Лесли, — сказал он. — Сам. Без Ваших шпилек, без допроса. Как-нибудь аккуратно… Уверен, если в замке что-то происходит — мне он расскажет.       Татьяна отпила вино, но вкус уже почти не разобрала. Её внимание снова расползалось по дому: за дверью, по коридорам, вниз. Она понимала Филиппа, понимала даже слишком хорошо. Лесли был его другом, и сломать эту дружбу одним неверным вопросом было бы мерзко. Однако если в доме прятали преступление, если кто-то уже пострадал или мог пострадать ещё, её согласие не лезть становилось преступно само по себе.       Филипп, видимо, тоже это понял — он больше не настаивал, не давил, не повторял свою просьбу снова и снова.       Татьяна повернула к нему голову. Пламя камина выхватило усталость у него под глазами, дорожную бледность, маленькую царапину у костяшки пальца, которую он, должно быть, получил ещё на корабле и сам не заметил. В нём было слишком много доверия к дружбе, к словам, к возможности поговорить и всё выяснить без крови на полу. В ней — слишком много лет, за которые люди врали именно так, гладко и убедительно, пока в соседней комнате остывало чьё-нибудь тело. — Если не найду весомый повод начать искать, — повторила она.       После полуночи в замке стало слышно то, что днём пряталось. Днём его ещё можно было принять за старую родовую громаду, где камень, сырость, сквозняки и перепуганная прислуга сговорились портить гостям настроение. После полуночи вся эта благопристойная ветхость сбросила с себя приличие и осталась тем, чем была: огромным, плохо прогретым телом с пустыми кишками коридоров, с лестницами, где каждый шаг отзывался слишком далеко, с дверями, за которыми люди умирали столетиями.       Она уже не могла делать вид, что просто ищет подходящее время. Его было достаточно: утром, когда Филипп пил кофе у окна, когда он зашёл к ней днём после дороги, сейчас. Каждый раз она находила новый пустяк, за который можно было ухватиться. Татьяна понимала: чем дольше она молчит, тем меньше это похоже на осторожность и тем больше — на предательство. — Филипп… По поводу Вашего обращения.       Он заметно напрягся, затем застыл, превратившись в каменное изваяние. Татьяна уже собралась закончить фразу, как он вскинул руку. — Стойте. Я… не хочу знать, — протянул он.       Она видела, как он боялся. — Расскажите мне потом. В конце нашей поездки. До нашего возвращения в Петербург это ничего не изменит, но так это не омрачит наш летний отдых.       Филипп вышел из покоев Татьяны, придерживая подсвечник. Пламя вытянулось, хотя окна в коридоре были закрыты. Тонкие огненный язычок дрогнул, стоило ему прикрыть за собой дверь. На губах ещё держался вкус её кожи и терпкого вина, на воротнике рубашки остался лёгкий запах её духов. За спиной уже щёлкнула дверь, и ночь словно отрезала его от тепла комнаты и сбившихся простыней. Она проводила его к двери, будто он был не любовником, а приличным гостем, засидевшимся после ужина.       Он постоял у её двери несколько секунд, не сразу делая первый шаг. Сам на себя за это рассердился. Больше года они были любовниками и по-прежнему расходились по разным комнатам. В приличных домах, конечно, так и было принято, но для супругов. Они же были любовниками. Ему хотелось засыпать и просыпаться рядом с ней, а не спешить в другую комнату, стоило только вытащить член. Татьяна была человеком старой выучки, как бы смешно это ни звучало. Возможно, в ней и правда осталось что-то от прежних правил: женщина принимала мужчину ночью, но не отдавала ему право остаться до утра, не делала из постели общий быт. Возможно. Эта мысль была разумной, а потому почти не помогала. — Дурак, — сказал он себе под нос.       Филипп остановился, прислушался и тут же поморщился. В стенах скрипело, где-то под потолком шуршала мышь, в глубине старого дома то и дело отзывались трубы, недавно прилаженные к новому удобству, которым хозяева, вероятно, гордились. Электричества здесь, разумеется, не было — замок держался на свечах, лампах и угле. Канализацию, как сообщил за ужином Лесли, провели всего несколько лет назад, после чего часть прислуги две недели крестилась при каждом шуме в стене. Филипп тогда смеялся. Теперь, стоя в узком коридоре с подсвечником в руке, он нашёл эту историю заметно менее смешной. Камень вокруг не был просто холодным: он отдавал в тело сырым холодом.       Он свернул в длинный проход восточного крыла. Днём на стенах отчётливо виднелись семейные портреты, а теперь лица превратились в пятна белёсых лбов, губ, жутко сверкающие блики в глазах. Пламя подсвечника жевало темноту неровно, отбрасывая на стены его собственную тень, вытянутую и непохожую на человека: плечо прыгало по камню, рука с подсвечником то удлинялась до нелепости, то ломалась на стыке панелей. Всякий раз, когда он проходил мимо очередной двери, тень на миг прилипала к ней.       Филипп шёл медленнее, чем собирался. Он был Юрьев, а Юрьевы, как известно, предпочитали погибать от собственной гордости, а не от испуга в коридоре. Пол под ковром местами проседал, свечи коптили, а в голове всё ещё ворочался разговор с Татьяной.       На середине галереи свеча дрогнула и едва не потухла. Пламя не погасло, но стало мелким, синим у основания. Вокруг сразу проступили детали, которые прежде свет милостиво сглаживал: влажные швы между плитами, старые потёки на стене у самого пола, царапины на тёмной панели, идущие не поперёк, как от мебели, а вниз, как от когтей. Он задержался у них на миг, наклонился, но рассмотреть не успел.       Позади, где коридор уже должен был остаться пустым, раздался лёгкий звук: тихое волочение ткани по камню. — Кто там?       Ответа не было. Только где-то в стене глухо ударила вода, будто по трубе прошёл тяжёлый пузырь воздуха. После этого снова потянулось то самое волочение ткани. Вместе со звуком пришёл запах: сперва сырой камень, потом душок мокрой стухшей ткани, и под ним — железо. Филипп почувствовал, как кожа у него под воротником покрылась мелкими жёсткими пупырышками мурашек. По коже пошёл холодок, будто кто-то открыл окно.       Он заставил себя сделать шаг вперёд, потом ещё один. Свеча затрещала, и фитиль загнулся, выплюнув чёрный комочек нагара. Коридор перед ним оставался пустым, вытянутым, с рядом дверей по правую руку и узкими окнами по левую, за которыми не было видно ничего, кроме бледного отражения его собственного лица. Только отражение не слушалось — рядом с его плечом, чуть позади, в тёмном прямоугольнике окна проступило второе пятно. Оно было выше и тоньше человеческой тени. В отражении за ним стояла женщина.       Филипп не повернулся. Тело отказалось делать самое разумное и самое страшное движение сразу, оцепенев. Он слышал собственное дыхание, короткое, поверхностное, и ещё другое — очень близкое у затылка. Волосы у него у самого воротника слегка зашевелились… Или это был сквозняк? Разумеется, сквозняк.       В глубине коридора что-то тихо капнуло — ддин раз, затем второй. Под его ногами, там, где секунду назад ничего не было, появилась тёмная точка. Потом рядом ещё одна. Капли падали, оставляя на узоре почти чёрные пятна.       Он повернулся.       Филипп развернулся всем корпусом, отступая спиной к окну. Он был готов увидеть её прямо перед собой. Коридор был пуст. Ковёр тянулся ровной тёмной полосой, двери были закрыты, в щелях под ними не дрожал свет. Ни женщины, ни мокрых следов, ни тёмных капель. Только холод ещё держался возле его лица и воротника.       Филипп стоял, прижавшись лопатками к раме окна. Несколько секунд он не мог заставить себя опустить подсвечник ниже — рука затекла, плечо начало ныть от напряжения. Он всё равно держал его перед собой, как жалкое оружие: латунь, свеча и тонкую надежду, что мёртвые боятся света.       Старый замок, дурные разговоры, усталость, поздний час, догадки Татьяны, Лесли с его семейными сказками — всё это вместе, и вот пожалуйста, Филипп Юрьев пугается собственной тени в окне. Он опустил подсвечник, провёл ладонью по лицу и тут же поморщился: пальцы оказались холодными.       Филипп заставил себя сделать шаг назад по коридору — туда, где только что стояла женщина. Ковёр под ногой был сухой. Он наклонился, поднёс свечу ближе к полу, проверил узор, провёл пальцем по ворсу. Ничего — только пыль и старое шерстяное волокно. Он выпрямился уже увереннее, почти зло, потому что страх, не находя предмета, быстро превращался в раздражение и требовал хоть кого-нибудь сделать виноватым.       Утром замок был не похож сам на себя — солнце заливало каждый уголок, отчего каменные стены казались беззащитными. В восточном крыле задвигались служанки: за дверями зашуршали щётки, послышался торопливый бег по лестнице, внизу кто-то уронил связку ключей. После вчерашней настороженной тишины дом вдруг принялся изображать подготовку к свадьбе с суетливой добросовестностью. Через холл несли длинные коробки с цветами, белую ткань для драпировок, корзины с лентами, новые свечи, пучки зелени, от которой пахло мокрой землёй и срезанным стеблем.       Утро подействовало на Константина целебно: лицо было свежее, почти светилось. Филипп же, напротив, выглядел так, будто спал мало и проснулся уже раздражённым и уставшим. Татьяна отметила это ещё за завтраком: он слишком долго смотрел в чашку, не сразу отвечал на шутки и даже улыбался как-то криво.       После завтрака Татьяна стояла у подножия лестницы и смотрела, как дом преображается на глазах. Слуги всё ещё говорили тише обычного, взгляды у некоторых срывались в сторону внутренних коридоров, и всё же в руках у них были цветы, блюда, складки белого шёлка, а не свечи для покойника. Это немного помогало Филиппу.       В этот миг снаружи послышался шум колёс, стук копыт по влажному гравию и сразу несколько голосов у парадного входа. Вся прислуга в холле как-то разом подтянулась, будто невидимая нитка прошла по спинам. Даже Лесли, который до того разговаривал с Константином о завтрашних гостях, резко повернул голову к дверям. На лице его впервые за утро проступило что-то, похожее на облегчение. Татьяна увидела это и мысленно отметила, но полностью её это не успокоило. Человек может радоваться невесте и всё равно прятать под лестницей целый склеп. Люди вообще поразительно деятельны, особенно когда дело касается пакостей. — Джейн, — сказал Лесли.       Двери распахнулись, и в холл вместе с холодным воздухом, дорожной сыростью и запахом лошадей вошла девушка. За ней мелькнули горничная, камеристка, мужчина с дорожным футляром, и её родители.       Джейн Гилмор не была ослепительной красавицей из тех, кому общество заранее прощает дурной характер за красивые глаза. И всё же даже у Татьяны спёрло дыхание — у неё были огромные глаза, которые на фоне аккуратного носика и тоненьких губ казались огромными. Цвет у них тоже был яркий — небесно-голубой. Плащ её был мокрым по подолу, на перчатке темнело пятно от дорожной грязи. Прежде чем дворецкий успел поклониться, она сама наклонилась к служанке, у которой из рук почти выскользнула коробка с лентами. — Осторожнее, я сама её держу, — сказала Джейн, подхватывая коробку за край.       Лесли подошёл к ней почти быстро, на грани нарушения приличий, но остановился вовремя, только взял её руку и поднёс к губам. — Вы опоздали на целое утро, мисс Гилмор, — сказал Филипп, подходя ближе после того, как Лесли представил его первым. — Мы уже успели решить, что Вы не приедете на собственную свадьбу.       Джейн повернулась к нему сразу, быстро оценила лицо, голос, выражение глаз и, кажется, в ту же секунду решила, что с ним можно обращаться без излишней осторожности. Она протянула руку, не дожидаясь слишком долгой церемонии, и улыбнулась так светло, что даже стоявший у стены лакей невольно моргнул, словно в холле прибавили ламп.       Татьяна чуть склонила голову, когда Лесли подвёл невесту к ней, и уже заранее приготовилась к обычной светской проверке: женщина смотрит на женщину, считывает платье, возраст, происхождение, степень угрозы, возможную сплетню, цену перчаток, слабость в манерах. Но Джейн сделала не это — она посмотрела прямо, внимательно, почти радостно. Это простое отсутствие яда оказалось настолько редким, что Татьяна на миг не нашла, куда поставить привычную защиту. Впрочем, она не расслабилась — змеи бывали и неядовитыми, но всё равно смертоносными. — Мисс Гилмор, — сказал Лесли, и голос его стал мягче, хотя он явно пытался держаться без лишней сентиментальности при гостях. — Татьяна Алексеевна Горчакова. Она приехала с Юрьевыми и, если согласится вынести нашу шотландскую погоду, будет на свадьбе нашей дорогой гостьей. — Пожалуйста, зовите меня Джейн. — Тогда зовите меня просто Татьяна, — ответила она после короткой паузы.       Филипп отметил ещё одну редкость: Татьяна не всякой молодой женщине позволила бы такую простоту сразу. Она заметила его взгляд и предпочла заняться складкой на перчатке.       Следом Лесли представил и родителей своей невесты. Ничего особо примечательного Татьяна в них не заметила — лишь отметила, что те были одеты дорого и тут же прикинула, во сколько могли обойтись их наряды.       После беспорядка с багажом Лесли предложил показать угодья, пока не начался ливень — тучи упрямо сгущались с самого утра. Через полчаса они уже вышли из замка, миновали низкую каменную террасу, где в кадках стояли лавровые деревца и спустились к дорожке, уходившей между холмами. Солнце не вышло, но небо стало светлее. Серые облака разошлись неровными пластами, и сквозь них пробивался бледный перламутровый свет, от которого мокрая трава сияла холодно и упрямо. Шотландия вокруг была землёй с тяжёлым характером: камни торчали из склонов, ручей резал низину серебристой полосой, овцы вдали казались грязными клочками шерсти, приставшими к зелени, а ветер пах торфом, мокрым вереском и морем, хотя море отсюда не было видно. — Вот здесь, — сказал Лесли, указывая тростью на дальний склон, где среди бурой травы тянулись остатки старой стены, — раньше проходила граница нижнего пастбища.       Джейн шла рядом с ним, приподнимая подол дорожного платья над мокрой травой, но делала это без капризной брезгливости. Она посмотрела в сторону стены, потом на Лесли, и в её взгляде мелькнуло живое, чуть дерзкое веселье. Татьяна заметила, как Лесли, пока говорил, всё время смотрел куда-то в сторону, оживлённо рассказывая невесте о своих очередных владениях. Был ли он так уж рад невесте? Говорил с ней охотно, почти весело, но сам не стремился коснуться её руки.       Филипп шёл рядом с Татьяной, и время от времени бросал на неё проверяющий взгляд: не сорвётся ли она сейчас в сторону ближайшей подозрительной арки, не начнёт ли допрашивать пастуха или рассматривать землю у ручья? Татьяна делала вид, что не замечает этой проверки, хотя замечала каждую. Ей было почти смешно от того, как старательно он оберегал чужую идиллию: шел на полшага ближе, чем обычно, вставлял шутки чуть раньше, чем её взгляд успевает зацепиться за что-то. Иными словами, вёл себя как человек, который пытался удержать на поводке катастрофу.       Дорожка вывела их на открытую площадку над низиной. Перед ними легли угодья замка: влажные холмы, пятна вереска, тёмная линия леса у дальнего края, несколько тонких ручьёв, бегущих вниз между камней. Трава у подола платья была мокрой, ботинки уже, вероятно, погибали. Филипп рассказывал Джейн про петербургский маскарад у Юрьевых, благоразумно вырезая из рассказа погреб, поцелуй и все прочие детали. От этой прогулочной нелепости, от ветра и от Джейн, смеющейся над шутками без опаски, Татьяна вдруг поймала себя на непривычном телесном расслаблении: плечи опустились, дыхание пошло глубже, так что голова скоро начала кружиться от перенасыщения кислородом. — Лондон после ваших рассказов начинает казаться очень скучным, — скромно заметила Джейн. — О, уверяю, дело вовсе не в городе, — ответила Татьяна, опираясь пальцами о холодный камень ограды. — Это эти негодники приносят с собой хаос.       Джейн рассмеялась снова. Татьяна отметила, что Лесли улыбался, слушая, как ветер разносил этот звук. Впрочем, все остальные присутствующие улыбались тоже — смех у невесты оказался ещё более заразительным, чем ветрянка. Татьяна пыталась сопротивляться желанию улыбнуться в ответ, и всё равно проигрывала.       Филипп стоял рядом с Татьяной, близко, но не касаясь её. Она чувствовала тепло его тела и знакомый запах фужерного одеколона, который не шёл ему совершенно. Он был здесь, не требовал от неё немедленных решений, не тянул в сторону, только время от времени, когда камни под ногами становились скользкими, молча предлагал руку. И она, к собственному раздражению, иногда принимала. — Вы бывали в Лондоне? — спросила Джейн, повернувшись к Татьяне. — Ни разу. По правде, я прежде даже не выезжала из России.       Разговор легко покатился дальше: новые пьесы, неприлично дорогие цветы в зимних садах, пейзажи Шотландии и петербургские зимы. Потом Филипп принялся пересказывать сплетни с чудовищным удовольствием, не упоминая главную сплетню столицы — роман Михаила по мотивам «Башни», персонажами которого они все стали. К счастью, до Великобритании они не дошли в полной мере. Татьяна иногда вставляла короткое замечание, и Джейн каждый раз ловила его сразу — ей не нужно было объяснять второе дно её фраз, даже несмотря на присутствующий языковой барьер. Это располагало: умный человек, не пытающаяся немедленно показать, что он умный, — редкое явление. — А Вы, Татьяна, — сказала Джейн уже позже, когда дорожка пошла вниз к старому саду, где яблони ещё стояли голыми и мокрыми, — надолго останетесь у нас? До свадьбы, надеюсь?       Татьяна не ответила сразу. Вопрос был простой, но он вдруг задел другую мысль: ещё неделя в Шотландии, затем лето в Лондоне, потом возвращение в Петербург. Что её ждало там? Квартира, которую Филипп предлагал снять, зима недалеко от него, платья, духи, нарциссы в Ораниенбауме. Утро без Моховой, без отчётов, без Дашкевича, без барона, без чужой крови. Странное дело: эта жизнь, на которую ещё недавно она без конца жаловалась, сегодня перестала выглядеть клеткой. — Разумеется, — сказала она наконец.       Лесли предложил свернуть к старой оранжерее, откуда открывался вид на нижний пруд. Вся компания двинулась дальше, и Филипп на узком месте дорожки подал Татьяне руку. Она положила пальцы на его рукав и позволила ему помочь ей перейти через мокрый камень. Подошва чуть скользнула, он удержал её. — Видите? — сказал он тихо, когда остальные отошли на несколько шагов вперёд. — Иногда можно просто гулять.       Татьяна посмотрела на его профиль, на воротник, поднятый от ветра, на руку, которую он уже убрал, не удерживая её лишней секундой. Она перевела взгляд на Лесли и Джейн: он наклонялся к невесте, показывая ей что-то на дальней башне, она слушала, придерживая шляпку, и смеялась. В этой картине не было места преступлению. Были мокрые камни, свадебная суета, двое братьев Юрьевых и роскошные шотландские пейзажи. — Иногда, — согласилась Татьяна.       Она произнесла это без издёвки. Филипп не стал развивать свою словесную победу, умница.       Они догнали остальных у оранжереи. Стёкла в ней были мутные, часть рам перекосилась, внутри виднелись кадки с цитрусовыми деревцами, укрытыми от холода. Лесли, проходя мимо, чуть задержал взгляд на запертой боковой двери. Татьяна это заметила. И тут же, с усилием, отвернулась к пруду. Она обещала не лезть. Нельзя же, в самом деле, превращать каждую запертую дверь в улику, видеть в каждом потенциального преступника. Хотя, надо признаться, Татьяне иногда казалось, что люди это заслуживают. — Вы задумались, — сказал Филипп.       Он произнёс это без прежней тревоги, скорее осторожно, почти шутливо, но всё равно смотрел внимательно. Татьяна повернула к нему голову. Сейчас она, вероятно, выглядела просто уставшей женщиной, которой впервые за несколько дней дали посмотреть на пейзаж без обязанности кого-нибудь подозревать. Эта мысль ей не понравилась, но и не вызвала прежнего сопротивления. Джейн смеялась у воды, Лесли держал её плащ, и всё вокруг вдруг стало почти невозможной роскошью: пять человек гуляют, говорят глупости, ветер не несёт запаха крови, никто не умирает. — Размышляю, — ответила она. — Это иногда случается даже со мной, как ни прискорбно. — О работе? — спросил он после крошечной паузы.       Он ждал ответа с тем выражением лица, с каким ждут дурную новость. Татьяна могла бы сказать правду, что да. Но была и другая правда, ещё более опасная для неё — она думала о возвращении в Петербург, о его деньгах, о съёмной квартире, о платьях и нарциссах. А ещё о том, что она так и не сказала ему, что ему уже отказано в прошении об обращении, а слов сообщить ему не было. В этом была ирония: Татьяна могла кидаться на ведьм, волколаков, упырей и призраков, но боялась сказать правду, которая могла уместиться в одно предложение. Такие признания требуют больше храбрости, чем поход за призраком. Татьяна только поправила перчатку и посмотрела обратно на пруд. — О сапогах, — сказала она. — После здешнего рельефа вся моя обувь придёт в негодность.       Филипп улыбнулся. Облегчение, мелькнувшее у него в лице, было таким быстрым, почти детским. Татьяне захотелось одновременно поцеловать его и наступить ему на ногу, но она не сделала ни того ни другого.       День двигался дальше, мягко, почти обманчиво. Замок сверху казался не гробом, а домом — немного суровым, сильно обветренным, но всё-таки домом. Татьяна, поднимаясь обратно по дорожке рядом с Филиппом, впервые за всё время позволила себе подумать, что, возможно, вчера ошиблась. Возможно, ей правда не следовало искать здесь призраков. Возможно, некоторые дома просто выглядят жуткими от старости, сырости и дурного освещения.       У самых ворот старого сада она обернулась на пруд ещё раз. Вода была тёмная, неподвижная, как старое мутное зеркало. На её поверхности отражались ивы, серое небо, линия стены. Ничего больше. Ни женщины в кружеве, ни крови, ни трупа. Ветер прошёл по поверхности и смял отражение рябью. Татьяна задержалась на полшага, потом всё же пошла дальше, догоняя остальных. Филипп протянул ей руку на подъёме, и она взяла её без колкости.       К вечеру замок снова начал снимать с себя дневную суету. Сперва из холла унесли последние ящики с лентами, потом внизу стихли голоса Джейн и Лесли, где-то в западном крыле закрыли тяжёлую дверь.       Татьяна вернулась к себе после ужина раньше обычного, сославшись на усталость, хотя она была тут ни при чём. Филипп смотрел на неё с почти благодарной осторожностью, Джейн была очаровательна до раздражения, Лесли держался странно при невесте.       В её комнате горел камин, но тепло держалось только у решётки. У окна же стоял холод, портьеры были сырыми, а вода в кувшине на туалетном столике имела привкус железа.       Мэри помогала ей разоблачаться молча. Татьяне хотелось одного — взять девушку за подбородок и заставить наконец смотреть прямо. Горничная стояла позади неё у зеркала, снимала шпильки с причёски и складывала их на блюдце по одной. Пальцы работали не ровно: одна шпилька звякнула о фарфор, вторая упала на пол, третья зацепилась за прядь и больно потянула кожу у виска. Татьяна не дёрнулась. Только подняла глаза на отражение. Девушка заметила взгляд в зеркале и тут же принялась расправлять локон излишне старательно. — Простите, мэм, — выдохнула Мэри, делая крошечный шаг назад и прижимая руки к переднику. — Больше не повторится. — Разумеется, не повторится, — сказала Татьяна. — Я слишком дорожу остатками волос. Что с Вами?       Вопрос был задан почти лениво, но Мэри всё равно вздрогнула. На каминной решётке осыпалось полено, подняв мелкий рыжий сноп искр — девушка повернула голову на этот обычный звук с такой скоростью, будто в комнате выстрелили. Днём эта же девица смущалась, боялась, врала, но ещё держалась в границах службы. Теперь страх проступал в каждом бытовом движении: она обходила кровать дальше, чем нужно, не становилась спиной к двери. — Ничего, мэм, — сказала Мэри слишком быстро. — Просто много хлопот перед свадьбой. Все устали. — Все устали, — повторила Татьяна, взяла со столика гребень и провела им по волосам медленно, от макушки до плеча, наблюдая за девушкой поверх зубцов. — Удивительно удобное объяснение.       Мэри раскрыла рот, но не ответила. Девушка хотела сказать, язык уже толкнулся к зубам, но привычка молчать ухватила её раньше. Она нагнулась за упавшей шпилькой, хотя та лежала у самой ножки стула, и задержалась внизу дольше, чем требовалось, пряча лицо. Когда выпрямилась, глаза у неё блестели, но слёз не было. Хорошо вымуштрованная прислуга умела не плакать при господах — бедные люди умели страдать без лишнего шума. — Вам лучше лечь пораньше, мэм, — сказала она, взяв себя в руки с такой видимой натугой, что слова вышли почти деревянными. — В доме сегодня… в доме сегодня не стоит долго ходить.       Татьяна опустила гребень на колени. Вот оно. Татьяна не подалась вперёд, не схватилась за вопрос, хотя тело требовало именно этого. Она только чуть передвинула ногой подол платья, освобождая ботинок, и улыбнулась так мягко, что Мэри, если бы знала её лучше, немедленно попросила бы увольнения. — Сегодня? — переспросила она. — А вчера, значит, ходить было можно? — Я не это хотела сказать, мэм.       Мэри отвернулась к шкафу, достала ночную сорочку, тёплую шаль, сложила их на спинку кресла так старательно, будто спасалась от разговора. Татьяна позволила ей закончить. Спрашивать дальше сейчас было бесполезно: девушка уже заперлась внутри себя же, а ломать её ради пары слов не хотелось. Человек, доведённый до паники, говорит много, но полезное в этой куче потом приходится откапывать, как жемчужину в зерне. Татьяна поднялась, взяла шаль и сама накинула её на плечи. Мэри тут же шагнула помочь, но остановилась, когда Татьяна посмотрела на неё. — Ступайте, — сказала Татьяна.       Мэри не улыбнулась, даже уголок рта не дрогнул. Она присела в поклоне, взяла пустой поднос с чашкой и двинулась к двери. У самого порога девушка задержалась — стояла спиной, худые плечи под чёрным платьем поднялись чуть выше, пальцы сжали поднос за край, и фарфор на нём жалобно цокнул. Татьяна ждала. — Если Вы услышите… — начала Мэри и осеклась.       Татьяна не шелохнулась, только положила ладонь на спинку кресла. Мэри повернула голову совсем немного, так что в щель между щекой и воротником легла полоска каминного света. Лицо её было уже не просто испуганным, а виноватым. — Что услышу? — Не открывайте, мэм, — сказала Мэри почти без голоса. — Если будут стучать. Если будут звать. Не открывайте.       Она вышла сразу после этого, слишком быстро, не дав Татьяне ни спросить, ни удержать её. Дверь закрылась. Татьяна осталась стоять возле кресла, не меняя позы. Потом медленно повернула голову к коридору. Из коридора не доносилось ничего, кроме далёкого движения прислуги внизу. Мэри уже, вероятно, бежала по служебной лестнице и ненавидела себя за сказанное.       Татьяна вернулась к туалетному столику, сняла серьги, положила их в маленькую дорожную шкатулку и задержала пальцы на крышке. Сорочка легла на кожу прохладным батистом, шаль прикрыла плечи, волосы она заплела в рыхлую косу и перевязала лентой. Никакого оружия, достойного разборок с покойниками, у неё при себе не было. Впрочем, по опыту, большинство бед начинались не из-за отсутствия оружия, а из-за её самоуверенности.       За чтением Татьяна провела час. Она уже собиралась лечь, когда за стеной раздался первый звук. Скрежет. Низкий, сухой, медленный. Татьяна замерла у края кровати, держа шаль на груди. Звук пришёл из толщи стены слева, там, где за гобеленом тянулась каменная кладка. Она повернула голову, прислушалась. Несколько секунд не было ничего. Потом скрежет повторился — ближе к двери, уже не в стене, а за ней, на полу коридора. За скрежетом последовал мокрый шорох ткани.       Татьяна медленно взяла со стола подсвечник. От щели из-под двери потянуло холодом. Татьяна остановилась в двух шагах. Ей послышалось, что за дверью кто-то прошёл. — Ну разумеется, — сказала Татьяна тихо. — Надо было дождаться, пока я переоденусь в сорочку.       Собственный голос помог — он успокоил её. Татьяна подошла к двери, но не распахнула её сразу. Сначала наклонилась к щели у порога — ног не было видно. Затем она выпрямилась, провела большим пальцем по ручке подсвечника, примеряя в уме, насколько удобно будет ударить им по лицу человеку, если за дверью окажется всё-таки человек. Свободная рука легла на ручку. Мэри велела не открывать, Филипп просил не лезть, Лесли уверял, что в доме ничего нет. За эти сутки многие люди пытались объяснить ей, что не стоит копаться в тайнах этого замка. За эту секунду Татьяна успела решить, что было бы невежливо по отношению к их общим усилиям взять и послушаться.       Она повернула ручку. Коридор лежал перед ней чёрным. Каменные плиты пола уходили в обе стороны. На правой стене висел ряд потемневших гравюр, слева тянулись двери гостевых комнат. Татьяна вышла босиком на камень и сразу пожалела, что не взяла туфли: холод ударил в подошвы так резко, что пальцы на ногах поджались сами. Она плотнее закутала шаль на груди, подняла подсвечник и сделала несколько шагов к повороту, где жёлтая лампа дрожала на стене.       В ту же секунду где-то справа, совсем рядом, за ближайшей дверью, послышалось дыхание. Татьяна медленно повернула голову к двери. Дыхание повторилось, стало длиннее, более скрипучим, и после него за деревянной створкой тихо скребнуло по внутренней стороне доски.       Татьяна чуть сместила вес на правую ногу, чтобы при необходимости отступить к своей комнате или ударить подсвечником. Холод усилился — он уже не просто поднимался от камня, а проникал под подол сорочки и ложился на кожу. Пламя свечей пригнулось к двери, хотя никакого сквозняка оттуда не было. За створкой снова скребнули.       Татьяна сделала шаг назад. Клыки больно двинулись вниз, отзываясь на запах крови. Дёсны заныли, язык коснулся острого края, и Татьяна сжала рот так сильно, что нижняя губа на миг попала между зубами. — Довольно, — сказала она сквозь зубы. — Покажитесь или убирайтесь.       Дверь не открылась. Вместо этого дыхание за ней оборвалось, и наступила короткая, пауза, будто все звуки исчезли разом — даже ветер, казалось, перестал выть на улице. Позади неё тихо щёлкнула створка собственной двери. Татьяна резко обернулась. Рядом с порогом было окно, сквозь которое лился свет цвета парного молоко. В этом прямоугольнике вдруг начал проступать край ткани — зелёный кружевной подол, испачканный кровью и грязью. Следом показалась переломанная нога в грязной туфле. Затем рука — пальцы были вытянуты и слегка согнуты, ногти на двух сломаны слишком глубоко, до чёрно-красной мякоти.       Она подняла подсвечник. Пламя осветило сначала грудь женщины. Зелёное платье было залито кровью и грязью. Лица не было: там, где должны были быть черты, оставалась разбитая, распухшая масса из крови, содранной кожи и тёмных провалов. Кровь, кожа, осколки зубов и клочья ткани смешались так плотно, что глаз не находил, за что зацепиться. Ни лба, ни рта, ни щёк — только раздавленная, влажно поблёскивающая каша. Лишь по платью да по тонкой руке становилось ясно, что перед ней лежала женщина. На груди, среди кружева, кровь собралась в маленькие блестящие пузыри. Один лопнул у самого края лифа, и тонкая струйка поползла вниз, оставляя на ткани новую дорожку поверх старых, уже подсохших пятен.