THRILL OF TOUCH

POV Алексия

      Я так и не успела привыкнуть к тишине. После гостиниц, студий, общих квартир и вокзалов собственное пространство звучало слишком громко. Каждый шаг отдавался в стенах, каждый шорох пакета с вещами был как выстрел. Даже шум улицы за окном казался чем‑то далеким, не по‑настоящему моим.       Я сидела на полу посреди гостиной, опершись спиной о ещё не распакованный чемодан. Квартира уже не выглядела пустой — полка под винил стояла, несколько пластинок из Токио и Парижа занимали свои почётные места, на кухне ждала посуда и прочая кухонная утварь.       Хо ушёл минут двадцать назад, пообещав «держать линию» и ещё три раза напомнив, что я могу в любой момент сказать «стоп» — кому угодно и где угодно. -Ты не гостиница, — сказал он напоследок, застёгивая куртку в прихожей. — Это твоя территория. Даже если сюда приходит весь HYBE, правила здесь — твои. И да, если что, я тот человек, который выкинет любого за порог. Даже если это Чон Чонгук. Даже если он будет мыло смотреть.       Я тогда только усмехнулась, сделав вид, что не зацепилась за последнее. А теперь сидела в тишине и ловила, как в голове по кругу крутится эта фраза: «Это твоя территория». Зазвонил телефон. Экран телефона мигнул. Min Yoongi       Я пару секунд смотрела на имя, как будто оно могло поменяться, потом всё‑таки смахнула зелёную кнопку. -Алло? -Ты живёшь, — вместо приветствия констатировал ровный голос. -Пока да, — отозвалась я, оглядываясь на коробки. — Квартира меня ещё не сожрала. Жду, когда шкафы восстанут и объявят забастовку. -Не шути, — пробурчал он, но в голосе слышалось едва уловимое облегчение. — Я хотел узнать, как ты… обустроилась. -Я? — переспросила я. — Обустроилась. Кровать есть, чайник есть, полка для винила стоит, меня никто не выселил. Это, считай, рекорд. — он хмыкнул. -А голова? — я замолчала на секунду, прижимая телефон плечом и проводя пальцами по шершавому корешку пластинки. -Голова… собирает чемоданы, — честно сказала я. — На всякий случай. На том конце повисла маленькая пауза. Я почти слышала, как он что‑то перебирает на столе — ручку, флешку, крышку от стакана. -Ты не в гостинице, — напомнил он тем же тоном, каким Чон Хо говорил о «территории». — HYBE не снимает квартиры на «до завтра». Ты уже официально не временный гость. -Формулировка мечты, — усмехнулась я. — «Официально не временный гость». Я знаю, что на бумаге это надолго. Просто… опыт подсказывает, что бумага — очень горючий материал. -Мой опыт подсказывает, что ты иногда слишком доверяешь прошлому, — ответил Юнги. — А это плохой менеджер. -Ты звонил, чтобы устроить мне мини‑сеанс психотерапии или есть ещё что‑то? -Есть, — сказал он. — Работа. — это слово прозвучало как нормализация. На него я всё ещё лучше реагировала, чем на «чувства» и «безопасность». -Слушаю, господин продюссер. -Во‑первых, — начал он, — завтра с утра ты идёшь не в танцевальный зал, а ко мне в студию. — краем уха я уловила шорох бумаг. Он явно смотрел в расписание. -Мы начинаем уже не просто тасовать демки, а собирать альбом. Arirang. И мне нужен твой мозг. -Мой мозг — это опасный инструмент, — предупредила я. — С ним обычно всё усложняется. -С этим у нас у всех проблема, — отрезал он. — Так что впишешься органично. Я улыбнулась в пустую комнату. -А во‑вторых? — осторожно спросила. -Во‑вторых… Намджун сегодня скидывал новый драфт сетлиста для концерта. Декабрь у нас — записи и обсуждения. Январь–февраль — прогон. Март — камбэк. Нам нужно начать думать о том, как альбом живёт на сцене. Уже с тобой. — внутри у меня что‑то дрогнуло. Не «вокруг», не «рядом», а «с». В слове «с тобой» было больше веса, чем в «восьмая участница». -Я думала, мы ещё год будем делать вид, что я просто диджей из Токио, который случайно забрёл в ваши коридоры и залы. — попыталась я съехать в шутку. -Ты не «просто диджей», — сухо напомнил он. — И чем дольше мы будем притворяться, что ты не часть, тем больнее будет, когда это всё-таки вылезет наружу. Я поджала одну ногу под себя, опираясь затылком о стену. -Ты понимаешь, что у меня в голове до сих пор нет картинки, как это вообще должно выглядеть? — спросила негромко. — Не клуб, не сет, не бэк под сценой, а… я, вы, альбом, сцена. -У нас тоже нет, — честно сказал он. — Именно поэтому мы будем её вместе рисовать. В студии. — он кашлянул, как будто сбрасывая лишнюю серьёзность. — Короче. Перекуси, распакуй хотя бы самую важную коробку и ложись спать. Завтра в девять — у меня. И да. Молодец, что не сбежала из квартиры через час. -Дай ей время, — выпалила я. — Я ещё могу. -Не можешь, — сказал он. — Потому что завтра у нас свидание с «Body to Body».       И отключился, не дав мне ответить. В его стиле. Я ещё пару минут сидела с телефоном в руке, уставившись в чёрный экран. «Свидание с Body to Body» звучало как заголовок странного ромкома, но на самом деле означало только одно: работа.       Я поднялась, прошлась босиком по прохладному полу. Кухня. Гостиная. Спальня. Небольшой балкон с видом на кусочек Сеула. Этого было достаточно, чтобы назвать пространство «местом, где я ночую». Но чтобы назвать это «домом», требовалось что‑то ещё. Например — первая ночь, когда ты не держишь чемодан наполовину собранным.       Я вернулась в гостиную, наклонилась над коробками, вытащила ещё пару пластинок — любимые, те, которые всегда стояли ближе всего к проигрывателю. Поставила их в полку рядом с уже расставленными. «Дом — это то, что ты повторяешь из города в город», — вспомнилась фраза Фила.       Кажется, в этом городе мне придётся повторять не только винил, но и ещё кое‑что. Например, то, как я снова позволяю людям заходить в моё пространство. В прямом и переносном смысле.       Спать, конечно, я не смогла. Тело устало, голова — перегружена, а внутри всё равно что‑то вибрировало, как незакрытый проект на ноутбуке. Я какое‑то время честно лежала в темноте, уставившись в потолок, считала вдохи, пыталась вспомнить дыхательные упражнения, которые мне когда‑то показывал Хо. Помогло ровно до того момента, как рядом со мной в воображении всплыл список: Body to Body. Hooligan. Aliens. FYA. 2.0…       К третьему треку я поняла, что не усну, даже если меня оглушат. Я села на кровати, прислушалась к квартире. Она дышала очень тихо: где‑то щёлкнуло дерево, за окном проехала машина, в соседней квартире что‑то промычал телевизор. «Окей. Раз уж мозг решил устроить ночную смену, пусть работает не впустую».       Пройдя босиком в гардеробную. Я продолжала вытаскивать из чемодана жизнь по слоям. Сверху — самое простое: худи, футболки, пару платьев, джинсы. Всё это привычными рядами отправлялось в новый шкаф. Движения были механическими, почти успокаивающими: взять, встряхнуть, повесить, сложить. Как будто, если разместить по полкам ткань, автоматически разложится и голова. На дне чемодана оставался тяжёлый, неровный комок. Я уже по весу знала, что это — не одежда. Сумка.       Та самая, которую я перед отъездом, всё же вытащила и сунула в чемодан. Как будто память — это аптечка, которую можно не открывать, пока не прижмёт.Я приволокла её в гостиную и опустила на пол. Воздух в квартире сразу стал плотнее, будто я втянула внутрь ещё один город. Присела напротив, подтянув одну ногу под себя. Руки сами нашли бегунок молнии. -Ты этого хотела, — тихо сказала себе по‑русски. — Значит, придётся смотреть.       Молния прошуршала. Под пальцами зашуршали пластиковые коробки. Внутри, как и ожидалось, — видеокассеты. Чёрные, тяжёлые. На каждой — наклейка, иногда с двумя почерками сразу: кривыми детскими буквами и аккуратными мамиными или Филовыми пометками. «Балет мама» «Папа — концерт» «НГ + др. Лёкси 7» «Во двор — я и Гева» «Балет — первое занятие»       Я провела пальцем по наклейке «Балет мама». Бумага слегка шуршала, край уже начал загибаться от времени. Сердце ударило чуть сильнее. На тумбе под телевизором ждал видеоплеер, который через сотню вопросов я попросила приобрести для меня Хо. Я вставила первую кассету. Пальцы на секунду задержались на торце, будто спрашивая: «точно?». Ответа не потребовалось. Я толкнула её внутрь до щелчка.       Экран мигнул серым, лента зашуршала, звук из прошлого развернулся в настоящем. Сначала — темнота. Потом — размазанный силуэт зала. Первый ряд кресел, оркестровая яма, блёклое пятно сцены. Камера явно в руках — чуть трясётся, пытается поймать ракурс. Музыка поднимается из‑под сцены. Классика. Те самые первые ноты, от которых у меня в детстве по спине шли мурашки. Свет выхватывает фигуру в белом. Мама       Я невольно придвигаюсь ближе к экрану, как будто если сократить расстояние на полметра, станет легче. На записи она моложе, чем в самых чётких воспоминаниях. Лицо более гладкое, глаза — ярче, движения — резче. Но я всё равно узнаю каждую мелочь: как она расправляет плечи, как у неё при подготовке к повороту левая рука чуть мягче, чем правая — до конца жизни «не по школе», но до конца — по ней.       Я знаю этот танец наизусть. Я видела его десятки раз, пока папа ещё мог включить кассету «просто так». Потом — реже. Потом — почти никогда. Но тело помнит. Первое па Разворот Прыжок       Я ощущаю, как мышцы в моих собственных ногах невольно отзываются — будто они тоже помнят, как это делается. Мама двигается так, как я всегда хотела уметь: не столько идеально, сколько… правдиво. Не машина, а человек, который превращается в музыку. Где‑то в середине она поворачивает голову чуть в сторону и смотрит туда, где сидели мы. Там, на плёнке, — только темнота. А мне на долю секунды кажется, что она смотрит в объектив. А через объектив — в меня, сидящую на полу в корейской квартире. Сердце сжимается так, что боль отдаёт в рёбра. -Привет, — шепчу в пустоту. — Ты бы сейчас… точно не одобрила мой стиль…       Не одобрила бы, да. Вся эта моя уличная пластика, хип‑хоп, хаос… Она улыбалась бы, но в глазах было бы «мы поговорим об этом позже». Я чувствую, как в горле встаёт тугой комок. Пальцы на коленях сжимаются сильнее, чем нужно.       К концу вариации дыхание сбивается — хотя это даже не я танцую. Музыка стихает, мама делает последний реверанс. Камера дёргается, кто‑то за кадром — папа — тихо говорит «браво». Экран мигнет и погружается в серый шум. Я тянусь к пульту и жму «Стоп» чуть раньше, чем успевает начаться следующая сцена. Мне нужно хоть три вдоха. Я откидываюсь назад, упираясь ладонями в тёплый пол. Голова чуть запрокинута к потолку, глаза закрыты.       В районе груди — тяжелый, распирающий тепло и боль шар. Он не лезет ни вверх, ни вниз. -Зачем я это сделала, — тихо спрашиваю комнату. Ответ очевиден: потому что рано или поздно всё равно я бы это посмотрела. Вторая кассета — более тяжёлая. «Папа — концерт»       Я меняю кассету почти машинально — как диджей трек за треком, но этот трек я не смогу свести ни с чем, кроме тишины. Щелчок. Лента прокручивается. Экран оживает уже привычной зернистостью. Сцена. Совсем другая, не балетная. Чёрный задник, пара софитов. В центре — микрофон. Папа стоит у стойки, держа в руках гитару. Чуть длиннее волосы, больше лёгкости в плечах, но взгляд тот же: слегка виноватая улыбка, как будто он до сих пор не поверил, что люди пришли его слушать по собственной воле. Он что‑то говорит — камера слишком далеко, чтобы разобрать слова, но я и не пытаюсь. Я знаю это вступление наизусть: «Спасибо, что пришли, это много значит…» Сколько раз я слышала его, сидя в зрительском зале, прячась за спинами взрослых или вылезая на подоконник в коридоре? Первые аккорды.       Я непроизвольно сжимаю пальцы в кулаки, ногти впиваются в ладони. Всё, что потом стало моей профессией, в этот момент — просто жизнь. Его голос. Его гитара. Его манера чуть останавливать время на последнем слове строки.       Камера делает зум. Лицо крупнее. Я вижу, как у него чуть дёргается уголок губ на особенно личной строчке, как он делает вдох перед припевом — поглубже, чем обычно, как будто сам готовится нырнуть.       Я сижу на полу и чувствую, как что‑то в груди ломается. Не хрустит, не трещит — именно ломается, с треском, который слышен только мне. -Ну и кто тебе разрешил, — шепчу в экран, голос срывается, — умереть настолько рано, а? Глупый вопрос. Неправильный адресат.       Глаза начинают жечь уже на втором куплете, но я упрямо не мигаю — как будто если проморгать хоть секунду, потеряю его ещё раз. К последнему припеву слёзы всё равно прорываются. Сначала одна — теплая дорожка по щеке. Я машинально стираю её запястьем. Потом вторая, третья — уже бессмысленно.       Камера чуть дрожит — потому что папа попросил кого‑то другого снять этот фрагмент, или потому что снимает мама, и у неё тоже подрагивает рука. Он поёт. И поёт. И всё время смотрит куда‑то над камерой, дальше.       Я опускаю голову. Нельзя сделать паузу в прямом эфире концерта. Меня этому учили и в Москве, и в Токио, и в Сеуле. Но сейчас нет ни сцены, ни публики. И нет никого, кто скажет «не ломайся». И я ломаюсь.       Пульт падает рядом негромким стуком. Я подтягиваю ноги ближе к груди, обхватываю их руками и утыкаюсь лицом в колени. Плечи сводит судорогой — от попытки сдержать звук. Не выходит. Первые всхлипы вырываются почти беззвучно — только воздух цепляется за горло. Потом — громче. Глаза уже не просто влажные — больно, будто по ним прошлись наждачкой. Слёзы солёные, горячие, текут по коже, набираются в уголках, капают на ткань штанов тёмными пятнами. Грудь сжимается так, будто внутри кто‑то согнул органы пополам. Дыхание сбивается: вдох — рывок, выдох — как стон.       Я ненавижу плакать так. Стараюсь никогда не доводить себя до этого состояния. Лучше цинизм, лучше сарказм, лучше пустота. Но старые кассеты из Москвы не спрашивают, как тебе комфортнее. Я не знаю, сколько так сижу — время расползается. В голове — каша из образов: мама в белом, папа с гитарой, Фил с камерой, маленькая я где‑то за кулисами, зовущая их с двух сторон сцены. Всё — сразу, всё — поверх друг друга.       Телефон вибрирует рядом — тихо, но в этой тишине как удар. Я дёргаюсь, делаю резкий вдох, который тут же переходит в очередной всхлип. Нащупываю ладонью мобильник, подношу ближе к глазам. Экран расплывается через влажную пелену, приходится моргать, чтобы увидеть. Jeon Jungkook       От всех ночных вариантов название контакта именно это как будто бьёт током. Я на секунду закрываю глаза. Часть меня автоматически хочет сбросить — «потом», «не сейчас», «ты в таком виде, Лекси, ну серьёзно». Но другая, уставшая часть — та, которая вечно вытаскивает себя за шкирку сама, — вдруг решает: не убегать. Я провожу пальцем по зелёной кнопке. -Алло. — выдыхаю я. Голос выходит хриплым, охрипшим, с остатками рыданий в каждой букве. -Лекси? — говорит Чонгук. Ночной. Без фанфар, без улыбок. Только лёгкая тревога, прорезавшаяся на первом же звуке моего голоса. — Ты где? -Дома, — отвечаю я автоматически, сглатывая. Горло болит. — Где ж ещё. — пытаюсь выровнять дыхание, но лёгкие всё ещё протестуют. Он молчит долю секунды. Этого достаточно, чтобы он всё понял. -Ты плакала, — не спрашивает, констатирует. Тихо, но без обходных манёвров. Мои уголки губ дёргаются — не то чтобы в улыбке, скорее в какой‑то кривой гримасе. -Немного, — признаюсь. Сопротивление оставляю на потом. — Открыла… архив.       На том конце что‑то шуршит — как будто он резко изменил положение, встал или пошёл. -Ты одна? — коротко спрашивает, меняя интонацию голоса на более резкую. -Да. — следом снова тишина. Я успеваю подумать, что сейчас начнётся стандартный набор: «если хочешь, я перезвоню завтра», «попробуй отдохнуть», «держись». Но слышу другое. -Я еду. — чётко говорит он. — Жди. -Чонгук, — включается рефлекс, — не надо. Поздно. Всё нормально. Я просто… — голос снова предательски срывается на последнем слове. Тишина в трубке становится более плотной. -Я еду. — повторяет он без «если» или «может». — Я недалеко. — тон спокойный, но стальной. — Откроешь, когда позвоню. Поняла?       Я зажмуриваюсь. Слёзы ещё не успели высохнуть, но к ним подмешивается что‑то новое — не паника, а странное, непривычное тепло. -Хорошо, — шепчу я. — Поняла. -Скоро буду. — и отключается, не давая мне опять начать отговорки. Я остаюсь на полу, с влажными от слёз руками, с остановленным черным экраном телевизора и сумкой кассет, приоткрытой, как рана.       Мне нужно было чем‑то занять руки. После того как связь оборвалась, я ещё пару секунд сидела на полу, прижимая телефон к ладони, будто от него шёл хоть какой‑то физический жар. Слёзы всё ещё текли, но уже не так безостановочно. Плечи по инерции вздрагивали — остаточное эхо рыданий. Вставать было тяжело — не телом, головой. Всё внутри просило свернуться на этом месте и не шевелиться. Но обещание «через пятнадцать минут буду» тихо подталкивало: в таком виде встречать… тоже вариант, конечно, но хотелось хотя бы попытаться собрать себя по частям.       Я поднялась, опираясь ладонью о пол. Ноги были ватными. На секунду закружилась голова — я глубоко вдохнула, выровнялась. В ванной у зеркала отразился человек с красными глазами, распухшим носом и мокрыми следами на щеках. -Красотка, — буркнула я сама себе по‑английски. — Новый айдол. Мечта фанатов.       Открыла кран, плеснула в лицо холодной водой. От резкого контраста кожу свело, но это помогло чуть включить тело обратно. Вытерлась полотенцем, провела пальцами по волосам — чуть пригладила. Макияж сегодня был минимальный, так что хоть тушь не потекла до подбородка. Уже плюс.       Кухня встретила привычным светом. Маленькая, ещё почти пустая, но тут хотя бы были понятные действия: чайник, кружка, чай. Я достала из шкафчика железную банку Открыла крышку. Аромат вырвался наружу — чёрный чай с лёгкой, еле заметной цитрусовой нотой. Бергамот всегда напоминал мне о Москве и Париже одновременно, странная смесь двух жизней. Пока закипал чайник, я доставала кружки. Одна — моя, с какой‑то английской надписью, купленная в аэропорту. Второй у меня не было — только пара простых белых.       Чайник зашипел, и я на секунду застыла, вслушиваясь в этот звук. Он был слишком домашним, почти не вязался с грудным стягивающим ощущением. Я насыпала заварку в обе кружки, залила кипятком. Пар поднялся вверх, на секунду закрывая лицо. Вдыхая аромат, я почувствовала, как внутри чуть отпускает — совсем немного, но достаточно, чтобы не сорваться обратно в плач. Телефон лежал на столе рядом. Я бросила на него взгляд. Десять минут прошли быстрее, чем казалось.

POV Чонгук

      Я ехал быстро. Не играл в гонки, но педаль газа прожималась сильнее сама собой. Ночной Сеул был привычным: редкие машины, неон вывесок, холодный воздух, который обжигал лёгкие. После звонка я не особо думал. Было только чёткое ощущение: она не должна сейчас сидеть с этим одна. И ещё — неприятный отклик где‑то в груди от её охрипшего «открыла… архив».       На подъездном табло я набрал код. В динамике щёлкнула защёлка, дверь поддалась. Поднимаясь по лестнице, я слушал собственное дыхание и стук кроссовок по бетону. Уже в лифте попробовал успокоить биение сердца — странно, оно било сильнее, чем после танцевальной репетиции. Будто впереди была не просто квартира, а сцена. У её двери я на секунду задержался. Не чтобы передумать — чтобы не ворваться слишком резко. Дотянулся до звонка — и прежде чем нажать, экран телефона мигнул. Я глянул — вызов ей. Поднёс к уху: -Открывай. — сказал коротко. — Я уже здесь.       Замок щёлкнул почти сразу. Дверь распахнулась, и первое, что я увидел — её голубые глаза. Красные, чуть припухшие. Она выглядела… не как в танцевальном зале, не как в коридорах HYBE. Уязвимой. Живой. Волосы собраны кое‑как, пара прядей выбилась и липла к вискам. На ней — простой топ и лёгкие домашние штаны. В руках — кружка, от которой поднимался пар. Аромат чая с бергамотом ударил в нос сразу, смешавшись с чем‑то еле уловимым — запахом от её духов. Она на секунду замерла в дверном проёме, как будто не до конца верила, что я правда пришёл. Потом чуть отступила в сторону, освобождая проход. -Заходи, — голос всё ещё шершавый, но уже с привычной интонацией. — Я… чай сделала. С бергамотом.       Я прошёл внутрь. Квартира казалась более «жилой», чем в прошлые разы: кое‑где уже висела одежда, на кухне стояла кастрюля, плед лежал на спинке дивана. Но главное внимание притягивала гостиная. На полу — открытая сумка. Возле телевизора — разбросанные кассеты. Одна коробка без крышки так и торчала наполовину вытащенной. Видеоплеер мигал синим индикатором. Экран был чёрный — она успела выключить, но шнур к плееру всё ещё был подключён. Дальше не нужно было додумывать. -Ты… — начал я и оборвал себя, понимая, насколько глупо звучит вопрос «что ты делала». Она опустила взгляд, машинально поправляя кружку в руках, как будто проверяла, не вылилась ли вода. -Ничего особенного, — невнятно сказала. — Архивы. Решила проверить, не забыли ли меня в прошлой жизни.       Горькая шутка. Слова сказаны легко, но по тому, как дернулась у неё мышца на щеке, было понятно — внутри всё ещё рвёт. Я сделал шаг ближе, мягко прикрыл за собой дверь. Снял кроссовки, оставил у порога. Куртку повесил на крючок, не отрываясь взглядом от комнаты. Квартира была наполнена её следами. Музыка — в виде аккуратно расставленного винила на полке. Кухня — чай, посуда. И вот — прошлое, раскиданное вокруг телевизора. Я почувствовал, как внутри сжимается что‑то неприятное — не из‑за кассет, а из‑за того, что для неё это место сейчас буквально стало перекрёстком всех времён: Москва, теперь — Сеул, HYBE, группа. -Можно? — спросил я, кивая в сторону гостиной. Она дернулась, будто только сейчас осознала, насколько всё на виду. -Там… — она повела плечом. — Там… просто… мои… Да, проходи. Просто не наступи на Москву, ладно?       Я прошёл вперёд осторожно, обходя сумку. Присел на корточки рядом с кассетами. Взял одну. Читал подписи, даже если не понимал язык — по интонации линий можно было догадаться, что тут для неё главное.       Я на секунду увидел перед собой кусочки, которые она уже говорила обрывочно: мама‑балерина, папа‑музыкант, Москва, Париж, танцевальная труппа, Мулен Руж… Всё это сейчас как будто развернулось в физический объект — старую ленту. Чуть повернул голову и посмотрел на неё. Лекси стояла у стены, прижавшись лопатками к светлой штукатурке, будто искала ей опору. Одной рукой держала свою кружку, другой — бессознательно теребила край футболки. Глаза всё ещё блестели от недавних слёз, ресницы слиплись местами. Лекси смотрела на меня настороженно — как человек, который не до конца верит, что его не осудят за открытую рану.       В её позе было странное сочетание: внутренний бой и внешняя усталость. Как будто она всё ещё готова среагировать шуткой, уколом, отмазкой, но сил на это уже почти нет. Я почувствовал, как внутри поднимается что‑то очень чёткое: желание стать не тем, кто ещё раз скажет «ну, ты держись», а тем, кто просто сядет рядом и выдержит. -Ты уже… всё посмотрела? — аккуратно спросил я. Она мотнула головой. -Только… две, — призналась. Губы дрогнули. — Маму. И папу. Этого хватило на… — она усмехнулась безрадостно, — на бесплатный сеанс психотерапии со слезами.       Я поставил кассету обратно. Медленно выдохнул. В груди были и жалость, и восхищение, и какая‑то своя собственная боязнь — не оценочная, а та, что возникает, когда видишь чью‑то очень настоящую боль. -Хочешь… — начал я и позволил словам сложиться сами, — продолжить вместе? -Что? — в голосе слышалось искреннее удивление. -Посмотреть, — я кивнул на сумку. — Вместе. Если ты… — здесь я сделал паузу, подбирая слово, — если тебе это важно. А это, судя по всему, важно. — она прикусила губу. Я видел, как внутри неё начинается привычная борьба: сказать «нет, не надо, я сама справлюсь» или рискнуть и допустить кого‑то в своё «самое». -Это… — она отвела взгляд на телевизор, потом снова на меня. — Это… очень… личное. -Я знаю, — сказал я. — Именно поэтому и предлагаю не оставлять тебя с этим одну.       На пару секунд в комнате стало так тихо, что я слышал только шум улицы за окном и еле уловимое потрескивание чего‑то в проводке. Она медленно кивнула. -Ладно, — выдохнула. — Только… не смейся. Там я… не восьмая участница BTS. Там я… семилетний идиот с косичками. — на её лице мелькнуло что‑то вроде настоящей улыбки — коротко, но живо. — Садись. — сказала она. — Я пока за твоей кружкой схожу.       Она оттолкнулась от стены и пошла на кухню за второй кружкой. Я смотрел, как она движется — чуть медленнее обычного, как будто каждый шаг ещё измерен тем, что было на этих кассетах. Плечи всё ещё немного опущены, но в походке уже меньше хрупкости, чем десять минут назад по телефону. Я опустился на пол, скрестив ноги. Прислонился спиной к дивану. Пол был тёплым — отопление работало, но сквозь джинсы всё равно чувствовался холод от квартиры, ещё не до конца нагретой её присутствием.       Я обернулся и посмотрел на неё украдкой — на эту девушку, которая успела быть балериной, хореографом, диджеем и теперь — участницей группы, которая изменила мир. Сейчас передо мной Алексия была просто человеком, у которого болит прошлое. И это, как ни странно, было привилегией — видеть её именно такой. Не в зеркалах зала, а здесь, между старыми пленками и её квартирой.       Я решил — если она даёт мне войти в это пространство, значит, важно не ломать его своей неуклюжей заботой. Просто быть. Рядом. Смотреть в один экран. Она вернулась с двумя кружками. Поставила одну рядом со мной, другую — держала в руках, вдыхая пар. Я двинулся чуть в сторону, оставляя ей место. -Давай, — сказал я, глядя ей уже не в глаза, а на телевизор. — Покажи мне свою Москву. Если… готова.       Она села рядом. Её колено слегка коснулось моего — не специально, просто так вышло. Тепло её тела было ощутимым, очень реальным. Я поймал боковым зрением её профиль: влажные ресницы, тень от носа, чуть прикушенная губа. Лекси без грима и масок — уставшая, растрёпанная, но удивительно настоящая. И в эту секунду понял, что для меня этот момент не меньше важный, чем трек на альбоме или новая хореография: быть свидетелем того, откуда она вообще пришла в музыку. Она глубоко вдохнула, потянулась к пульту. -Ну что, — сказала, глядя на экран. — Добро пожаловать в документальный фильм «Как это всё началось». Главные роли: мама, папа и маленький хаос по имени Алексия.       Я усмехнулся краешком губ. И приготовился смотреть — и держать её рядом, если в какой‑то момент ей снова станет слишком больно.       Лекси вставила первую кассету. Экран дрогнул, посыпались пиксели. Театр. Тёмный зал. Свет, режущий сцену. И она — её мама. Я смотрел, не отрываясь. Танец — это язык, который я знаю лучше, чем любой разговор. Я видел, как у женщины на экране держится корпус, как вытянуты стопы, как поджаты мышцы спины. И ещё — то, чему не учат в школе: как глаза у неё теплели на некоторых акцентах. В этом было больше, чем просто «отработанный номер». -Она… очень лёгкая, — вырвалось у меня. — Ты похожа на неё… сильно. -Она почти ничего не весила, — откликнулась Лекси. Голос её стал немного ровнее, когда она заговорила о матери. — И ела как птичка. Мы с папой вечно её дразнили.       Где‑то в середине вариации камера приблизила лицо. Я увидел её глаза — мамины. И тут подтвердились мои слова: да, они очень похожи. Лекси — это не копия, но в ней много отсюда: в линии шеи, в том, как загораются или темнеют глаза. Я перевёл взгляд на Лекси. Она смотрела, прижав кружку к груди. Плечи чуть дрожали, но не от плача — от напряжения. Словно каждая мышца вспоминала свои собственные занятия у станка. Взгляд — где‑то в прошлом и в настоящем одновременно.       В тот момент она не была восьмой участницей BTS, диджеем из Токио или девочкой, которая отлупила Тэхёна пощёчиной. Она была ребёнком, который когда-то сидел в зале и смотрел на эту женщину на сцене, веря, что так будет всегда. Я почувствовал к ней такое уважение, что на секунду перехватило дыхание. Когда номер закончился, я хотел что‑то сказать, но увидел, как у неё в уголках глаз снова блеснуло. Она перевела дыхание и сама потянулась к пульту. -Ладно. Хватит аристократии. Я сменю кассету.       Мужчина вышел на сцену, как выходят люди, которые тысячу раз делали это в клубах, в барах, в маленьких залах. Не классическая осанка, не выверенная подача — но в каждом шаге, в каждом вздохе — сцена как дом. Он что‑то сказал по‑русски. Для меня это были звуки, но я уловил в интонации привычную благодарность публике. Первые аккорды — чуть неровно, но живо.       Голос. Тёплый, чуть хриплый. В нём не было айдольской полировки. Но в нём было то, ради чего вообще всё это затевается: правда. Я слушал, и очень отчётливо понимал: да, вот откуда у Лекси эта способность быть в музыке — не вокруг, не сбоку, а внутри. Не просто слушать трек — проживать его. -Это твой отец? — спросил я, даже если это и так было ясно. -Да, — ответила она. Ладони на кружке белели от напряжения. — Один из… концертов. Я не помню, где точно. Но помню, как пахло за кулисами.       Слова «пахло за кулисами» дали мне больше, чем любые подробные рассказы. Я сразу увидел: провода, пыль, мокрые рубашки, дешёвый кофе, старый рояль в углу. Я переводил взгляд с экрана на неё и обратно.       На экране — мужчина с гитарой, который, возможно, сам не до конца понимал, насколько он влияет на маленького человека в зале. Рядом — этот самый человек, только уже большой, с контрастом чёрных ресниц и красных глаз. В один из моментов я спросил. -О чём он поёт? — я спросил не ради информации — чтобы услышать, как она скажет это вслух. Она замялась, губы слегка дрогнули. -Про дом, — сказала тихо. — Про то, что… люди уходят, а… вещи, и музыка, и… стены всё равно помнят. Про то, что нельзя всё время жить в прошлом… но оно никуда не пропадёт.       Слова легли в воздух. Я почувствовал, как в груди щёлкнуло узнавание. Эта тема была для нас не чужой. Мы с ребятами миллионы раз пели о доме, о пути, о том, что ты вроде идёшь вперёд, но всё равно тащишь с собой прошлое, как тень. Здесь это было не концептом, а очень конкретным человеком с гитарой. Я заметил, как по её щеке снова скатилась слеза. Одна. Она её стёрла быстро краем ладони, но я видел, как поджались губы.       Я дотянулся рукой — не хватая, просто положил пальцы рядом, чтобы она могла, если захочет, сжать их или отодвинуться. Она не отодвинулась. К концу песни я понял две вещи. Первая — я ещё сильнее уважал её за то, что она вообще решилась открыть это всё сейчас. Вторая — я не хочу, чтобы все эти голоса, которые создали её, остались только на старых кассетах и в её голове. Её мама — балет, её отец — голос. Их аплодисменты, их вдохи. Всё это может стать не только предметом ностальгии, но и частью того, что мы делаем сейчас.       После кассет в комнате повисла тишина, в которой слишком громко слышно было всё. Синий индикатор на плеере ещё мигал, экран уже почернел. На полу — открытая сумка с лентами, две кружки с недопитым чаем, разбросанные коробки. Лекси сидела, прислонившись плечом к дивану, колени подтянуты, пальцы переплетены. Глаза покрасневшие, но сухие — пока.       Я чувствовал, что мы будто зависли в какой‑то точке: прошлое только что врезалось в настоящее, но до конца не проговорилось. Я знал о её родителях только одно: «их нет». Ни когда, ни как, ни почему — она всегда аккуратно обходила это стороной. В письмах фанатов я много раз читал про аварии, болезни, потери. Но её история… оставалась за завесой. Сейчас завеса была приподнята. И, наверное, это был единственный момент, когда я мог не промолчать. Я осторожно нарушил тишину. -Лекси…- она повернула голову. Взгляд — уставший, настороженный, как у человека, которому очень больно, но который ещё не решил, доверяет ли он тебе достаточно, чтобы позволить задавать вопросы. — Можно… кое‑что спросить? — я говорил медленно, чтобы не пойти напролом. — Если не хочешь — скажи, и я… не буду. — она какое‑то мгновение смотрела прямо в глаза, будто проверяла, есть ли там любопытство «для галочки». Потом кивнула. -Спрашивай. -Ты… никогда почти не говоришь про родителей, — начал я. — Они… погибли? — сказав это вслух, я почувствовал, как внутри неприятно холодеет. Слово «погибли» всегда было тяжёлым, и теперь оно висело между нами. Она не отводила взгляд. -Да, — ответила просто. Без кружев. — Погибли. В аварии.       Я выдохнул медленно, стараясь не менять выражение лица слишком резко. То, что я до этого только предполагал, подтвердилось. Но… если она сама добавила «в аварии», значит, она была готова сказать больше. -Я… не знал. — сказал я честно. — Ты… давно? -С одиннадцати. — ответила она и усмехнулась коротко — без радости. — Уже… вечность. — пальцы на её коленях чуть сильнее вцепились в ткань. Я видел, что она стоит на границе: либо уйдёт в шутку и сменит тему, либо… наконец скажет. И, к моему удивлению — и уважению — она выбрала второе. — Мы ехали домой с моего выступления, — сказала она. — Из балетной школы. — она оторвала спину от дивана, села чуть ровнее, как будто собиралась заново пройти по пути, который давно пыталась обходить стороной. — Был детский концерт. Я… танцевала маленький кусок, — она махнула рукой, — ничего особенного. Но для меня… это было всё. Мама была в зале, плакала. Папа снимал. Фил шептался с какими‑то тётками, гордился так, что лопнул бы, если б можно. — в голосе на секунду появилась теплая нота — воспоминание о до аварийной части вечера. Потом оно исчезло. — После концерта мы сели в машину, — продолжила она. — Папа за рулём. Мама — спереди, справа. Я… сзади. Посередине. Между ними.       Я почувствовал, как в груди у меня начало стягивать. Слишком чёткая картинка: водитель, пассажир, ребёнок сзади. -Я была в пачке, — сказала она и коротко усмехнулась. — Не хотела переодеваться. Говорила, что балерины должны ехать домой балеринами, а не в джинсах. Мама смеялась, гладила мне волосы. Папа передразнивал балетную музыку, пел с дурацким текстом. Дождь моросил. Фонари. Обычный городской вечер. — она на секунду прикрыла глаза. Я почти видел в её зрачках отражения тех фонарей. — На одном перекрёстке… — тихо продолжила она, — загорелся красный. Папа нажал на тормоз. Я помню… звук поворотника. Щёлк… щёлк… — она имитировала движение пальцем в воздухе. — И… в следующую секунду… — плечи у неё дёрнулись, — в нас сзади влетели. Сильно. Очень сильно. А после… — она замолкла и закрыла глаза. — Удар уже был спереди. И…       Я сжал зубы. Перед глазами возникла сцена, в которой меня никогда не было, но от которой всё тело отозвалось мурашками. -Машину… как будто согнуло, — сказала она. — Мою шею… резко дёрнуло. Ремень ударил по груди. Всё… Всё стало очень шумным и очень глухим одновременно. Как будто тебя закинули в огромный колокол и кто‑то бьёт по нему молотком. — она говорила спокойно, но каждое слово звучало, как если бы занозу выдёргивали по миллиметру. — Первое, что я сделала, — потянулась к маме, — продолжила она. — Она сидела… опустив голову. Я потрогала её за руку. Она была… уже… Слово не прозвучало, но я его услышал. -Потом… я посмотрела на папу, — сказала она. — У него была кровь. На лбу. На губах. Глаза — открыты. Но… он уже… тоже…       Снова — пауза вместо слов. Я чувствовал, как что‑то поднимается вверх, в горло. Не моя история, не моя боль — но внутри всё сжималось, как будто меня самого притиснуло ремнём к сиденью. -Я… пыталась закричать, — продолжила она. — Но… голос застрял. Руки… дрожали так, что я не могла расстегнуть ремень. Я даже не сразу поняла… Всё время слышала… как где‑то… орёт клаксон. И как сзади кто‑то… кричит. Пахло… бензином и… пластиком. И ещё чем‑то сладким.       Я хотел что‑то сказать — «хватит», «не надо дальше» — но сдержался. Она сама выбирала, где ей остановиться. -Потом… кто‑то открыл дверь, — сказала она. — Свет… ударил в глаза. Я помню… как холодный воздух… ударил в лицо. И как увидела Фила. — на этом имени её голос стал чуть теплее. Фил — явно был той ниточкой, которая связала её тогда с жизнью. — Он выскочил из машины сзади, — продолжила она. — У него было такое… лицо, которого я у него больше никогда не видела. Он кричал. На водителя, на людей, на… На всё. И при этом, когда открыл мою дверь… Он вдруг перестал кричать. Просто сказал: «Лёкси. Смотри на меня. Дыши. Не смотри туда». — она провела ладонью перед глазами, как будто снова пыталась заслонить тот вид. — Но я уже… увидела, — тихо сказала. — Хватило. Хватило на всю жизнь.       Несколько секунд мы просто молчали. Я слышал, как у меня в ушах стучит кровь. -В больнице… — она выдохнула, — было уже… другое кино. Белые стены. Запах хлорки. Врачи, которые говорят… не с тобой, а о тебе. «Тебе повезло, что ты выжила», «мы сделали всё, что могли»… И… И фраза, которую я ненавижу до сих пор «Они… не выжили».       Она посмотрела на меня. Прямо. Без попытки спрятаться. -С того дня, — сказала она, — я… как будто… до сих пор сижу на том заднем сиденье, Чонгук. Где‑то там, в голове. С ремнём поперёк груди. И каждый раз, когда… когда машины резко тормозят, когда где‑то сзади визжат тормоза — моё тело… вспоминает.       Я медленно вытянул руку и положил свою ладонь поверх её — на те самые пальцы, которые до этого вцеплялись в ткань. -Лекси… — голос чуть дрогнул, я не стал это скрывать, — я… даже представить не могу… как это. Мне жаль... — нашёл её взгляд. — Ты… ничего не могла там изменить, — сказал я. — Ты была ребёнком. На заднем сиденье. Это… Это было не в твоей власти. И… Это не твоя вина. -Попробуй это объяснить одиннадцатилетней девочке в пачке, которая только что… танцевала для родителей, а через час… держит их за холодные руки.       Эти слова ударили как по живому. Я сжал её пальцы чуть сильнее. Не до боли — до ощущения, что она не в одиночестве в этом кадре, хотя бы сейчас. -Одиннадцатилетней — было некому это объяснить, — сказал я. — Сейчас… есть. Те, кто рядом. Мы… мы не можем переписать ту ночь. Но можем… следить за тем, чтобы ты больше никогда не сидела с этим одна.       Она смотрела на меня, и я видел, как в глазах вместо панциря на секунду появляется что‑то очень хрупкое. И то, что она не отводила взгляд, было для меня большим доверием, чем любые слова.       В тот момент я понял ещё две вещи.       Первая — отныне каждый резкий звук тормозов рядом с ней будет для меня не просто шумом, а сигналом, что в её голове может опять включиться тот кадр. И моя задача — быть рядом, если это случится.       Вторая — то, что она вообще рассказала это мне так, без цензуры, значит, я занял в её жизни место чуть глубже, чем «коллега по группе». И это место я не собирался профукать. Это стало для меня важным.

POV Алексия

      Я не сразу поняла, что именно изменилось в его взгляде. Мы сидели на полу. В груди ещё пульсировала боль от мамы и папы на экране. И вдруг в Чонгуке как будто переключилось что‑то ещё. Плечи чуть выпрямились, глаза стали резче. Он посмотрел на меня так, словно принял ещё какое‑то внутреннее решение. -Собирайся. — сказал он. Я моргнула. -В смысле? — голос всё ещё хриплый. — Куда? -Одевайся. Куртка, кроссовки. Что‑нибудь тёплое, — он поднялся с пола одним быстрым движением. — Поехали. -Чонгук, — я уставилась на него, как на сумасшедшего, — сейчас ночь. Я только что рыдала на полу. Какой ещё «поехали»? — он повернулся ко мне, и в голосе прозвучало то самое твёрдое, от чего спорить хотелось меньше всего. -Просто… доверься мне. Окей?       Это «доверься» ударило сильнее, чем любые «успокойся» и «держись», которые я слышала от людей в похожих ситуациях. Я замолчала. Внутри привычно дёрнулось: «я ни в ком не нуждаюсь, я сама». Но рядом стоял человек, который уже доказал, что не сбежит, увидев меня не в лучшем виде. И сейчас он явно что‑то придумал. Я выдохнула. -Хорошо, — сказала. — Только дай мне пять минут, чтобы хотя бы не идти на улицу в домашнем. -Я подожду у двери.       Я быстро умылась холодной водой, стёрла остатки соли под глазами. В зеркале всё равно отражалась девушка с красными глазами и уставшим лицом, но хотя бы без полос от слёз. Натянула джинсы, толстовку, сверху — куртку. Взъерошила волосы в более‑менее приличное подобие причёски. Когда вышла в прихожую, он уже стоял там, закинув капюшон на голову. Взгляд скользнул по мне — проверяющий, не замёрзну ли. -Нормально? — спросил он. -Как для трёх ночи — просто секси, — буркнула я. — Можем ехать хоть на красную дорожку. — он фыркнул, но в глазах мелькнуло облегчение: шутки — это уже часть меня, значит, я не совсем развалилась. -Пошли, — сказал он. Мы вышли в ночной подъезд. Я на секунду остановилась у двери, оглянувшись на свою квартиру: тёмная гостиная, сумка с кассетами на полу, выключенный телевизор. Но осеклась и быстро закрыла дверь.       На улице дул прохладный ветер. Сеул ночью был другим: меньше машин, меньше людей, больше неона и тишины между домами. -Так, — я сунула руки в карманы, шагая рядом, — ты собираешься сказать, куда мы едем, или мне надо начать паниковать уже сейчас? -Ко мне. — я споткнулась о собственную ногу. -Ко… тебе домой? — переспросила. — Ночью? Прекрасная идея, давай сразу объявим о нашем романе через соседей и фанаток, что ночью караулят твой дом. -Расслабься, — он усмехнулся. — Никого там нет. — он посмотрел вперёд, снял машу с сигнализации и открыл мне дверь. — Мы заедем только в гараж. -Гараж, — повторила я, чувствуя, как в голове рисуются какие‑то нелепые сценарии. — Мы едем… лечить мою травму прошлого… в твоём гараже? -Можно ещё свечку поставить, — спокойно ответил он. — И круг начертить.       Я закатила глаза, но внутри стало легче — хотя бы потому, что теперь мне было любопытно. Любопытство всегда немного выталкивает из боли. Дорога заняла меньше времени, чем казалось. Я не особенно всматривалась в повороты, слушая, как под колёсами шуршит асфальт. Через какое‑то время он свернул во двор. Одно из зданий я узнала сразу — его дом, тот самый, который стал для меня спасением не так давно, хотя в этот раз казался совсем другим. Мы снова заезжали на паркинг. -Значит… гараж. -А я что говорил, — отозвался он. Внутри было полутемно. Он вышел из машины и нащупал выключатель, щёлкнул. Лампы под потолком загорелись тёплым жёлтым светом, выхватывая из темноты машины, какие‑то стеллажи, накрытые ткани. И один большой объект в углу, накрытый плотным чёрным чехлом, который в прошлый раз я и не заметила. -Объясни мне, — сказала, — что мы делаем ночью на твоём паркинге? Если ты скажешь «будем разбирать двигатель, это очень терапевтично», я сразу ухожу. — он усмехнулся, подошёл к тому самому накрытому объекту. -Не двигатель, — сказал. — Хотя там тоже есть, что разбирать.       Его пальцы ухватили край чехла. Он дёрнул его вниз одним резким движением. Под тканью показался мотоцикл. Чёрный, блестящий, с хромированными деталями. Чистый до абсурдности. Видно, что не просто «транспорт», а почти… алтарь. Я выдохнула. -Ну конечно, — пробормотала. — Как я могла забыть о твоей маленькой… катастрофе на двух колёсах. -Она не катастрофа, — поправил он и провёл ладонью по баку, как по шерсти животного. — Она… спасательный круг. И сейчас — твой тоже.       До этого момента я знала, что у него есть байк. Знала по обрывкам разговоров, по редким старым видео, где он мелькал в экипировке. Но видеть это вот так, среди ночи, в его гараже — было совершенно другим ощущением. -Ты хочешь, — медленно спросила я, — посадить нестабильную по всем фронтам меня… на свой мотоцикл. Звучит как отличный план для газет: «несостоявшаяся восьмая участница BTS разбилась… вместе с макнэ». -Я не собираюсь разбиваться, — спокойно ответил он. — Я слишком люблю жить. И у меня контракт. — он подошёл ближе, встал напротив. — Смотри. Сейчас ты… вся там, — он кивнул куда‑то в сторону, в сторону моей квартиры с кассетами. — В Москве. В зале. В аварии. Это… нормально. Но если ты там застрянешь, тебе будет только хуже. Когда у меня голова… начинает сходить с ума, — он кивнул на байк, — я выезжаю. Не потому что люблю скорость. А потому что дорога… делает одну простую вещь: возвращает тебя в тело. В момент. В «сейчас».       Я слушала и чувствовала, как внутри отзывается каждое слово. Я прекрасно знала это состояние — когда ты живёшь не здесь, а там; когда прошлое крутится, как заевшая кассета. Он продолжил: -Я не могу отменить то, что было у тебя. Не могу вернуть родителей. Не могу переписать Москву, аварию. Но я могу… хотя бы на час или два… выдернуть тебя обратно в… эту реальность. — он облокотился на руль, чуть наклонился в мою сторону. Взгляд — прямой, серьёзный. — Поехали. — повторил. — Без фанатизма. Просто… прокатимся. Ты — за мной. Будешь… — он чуть усмехнулся. — Будешь просто дышать. Чувствовать ветер, дорогу, шум. Не экран. Не плёнку. Не старый свет. А этот город. Сейчас.       Слова «чувствовать ветер» ударили особенно. Я вдруг очень отчётливо вспомнила, как в детстве, сидя на заднем сиденье папиной машины, любила приоткрывать окно и вытаскивать руку наружу — чтобы воздух тянул пальцы назад. Свобода и страх одновременно. -А если… я… — начала я. -Если будет страшно, — перебил он спокойно, — ты скажешь. Я остановлюсь. Мы вернёмся. Я не таскаю людей туда, куда они не хотят. Но… если ты хотя бы чуть‑чуть хочешь… вылезти из той Москвы… и вернуться в Сеул… сейчас — это один из способов.       Я молчала, рассматривая байк. Он был красивым. Опасным. Очень живым. Как будто ждал команды. И рядом стоял человек, который уже один раз вытащил меня из чужого душа, когда я вообще не контролировала реальность. Сейчас он предлагал мне — не забрать прошлое, а на время сменить плёнку. Я глубоко вдохнула. Страшно было. Конечно. Но оставаться дальше на полу с кассетами — было ещё страшнее. Я подняла на него взгляд. -У тебя есть… второй шлем? — спросила я не совсем уверенно. Он улыбнулся так, как будто именно этого ответа и ждал. -Два, — сказал. — Один — мой. Второй — гостевой. На случай, если кто‑то захочет… довериться.       И впервые за эту ночь мне показалось, что, возможно, спасение иногда выглядит не как разговор в студии или плач в ванной, а как чёрный мотоцикл в гараже и парень, который говорит: «Сядь за мной. Я довезу».       Чонгук достал шлем, и я уже морально готовилась надеть его, когда он вдруг остановился, будто вспомнил что‑то. -Подожди, — сказал. — Чуть не забыл. — он засунул руку в карман худи, пошарил, вытащил маленький чёрный футляр. — У меня… для таких случаев есть плейлист, — он открыл крышку, достал один беспроводной наушник. — Не для «поездок с айдолом», — усмехнулся, — а для «когда голова слишком громко орёт». -У тебя официальный саундтрек для чужих нервных срывов? — хмыкнула я, пытаясь спрятать дрожь в голосе за шуткой. -Скорее для своих, — честно ответил он. — Но ты… подходящая тестовая группа. — он протянул мне наушник. -В правое ухо. Левое оставь свободным, — сказал. — Чтобы слышать и меня, и… этот прекрасный мотоцикл. — я взяла наушник, вставила в ухо. Щёлкнуло знакомое подключение, и в следующую секунду тишина слегка изменилась — стала ожиданием. — Окей, — он уже возился с телефоном. Я видела, как он листает что‑то в плеере. — Не обещаю, что это будет супер утешающе, но… работает. -У тебя там сплошной метал и крик? — предположила я. -Иногда, — усмехнулся он. — Но сегодня… не то. — он нажал на что‑то, сунул телефон в карман. Мир всё ещё был беззвучен, но я знала — первая нота вот‑вот ударит. — Теперь — шлем, — сказал он. — А то плейлистом от асфальта не защитишься. — Давай, — сказал он. — Сейчас будет самое сексуальное, что ты видела в жизни: застёгивание ремешка.       Шутка прозвучала глухо — в гараже и в моём состоянии она не вытянула настоящей улыбки, но помогла хоть чуть‑чуть разрядить воздух. Я взяла шлем в руки, примерила. Он оказался тяжелее, чем выглядел на полке. -Наклони голову, — сказал Чонгук, подходя ближе.       Я опустила подбородок. Он забрал шлем у меня из рук, развернул, аккуратно опустил сверху. На секунду стало темно, потом мир сузился в визоре — мой отражённый овал лица и его силуэт, мелькнувший сбоку. Подкладка мягко обжала голову, придавила уши. Свой вдох я услышала почти как чужой. -Секунду, — его голос стал чуть тише, ближе. Он подался вперёд, и я почувствовала, как его рука скользнула под подбородок. Пальцы нащупывали ремешок, защёлку. Я видела его глаза — в нескольких сантиметрах от себя. Он смотрел не на меня, а на застёжку: взгляд сосредоточенный, цепкий, такой, как у него бывает в студии, когда он ковыряется в деталях. От его близости по коже пробежал ток. Запах — его парфюм, порошок на худи, чуть бензина от байка. Дыхание — тёплое, оно касалось открытой полоски кожи у шеи, там, где шлем ещё не закрывал. — Осторожно, — пробормотал он, — не хочу прищемить.       Пара прядей выбилась из‑под шлема, легла на щёку. Он свободной рукой аккуратно убрал их, заправил под край. Кончики пальцев скользнули по коже — очень быстро, очень деликатно, но я всё равно почувствовала это слишком отчётливо. Я вдруг поймала себя на мысли, что дышу неглубоко — чтобы не распылить своё внутреннее состояние ему в лицо. Щёлкнула застёжка. Он чуть подтянул ремень, проверяя плотность.       Всё это время Чонгук молчал, склонившись так близко, что если бы не визор, мы почти столкнулись бы лбами. Неловкость повисла между нами плотной, почти осязаемой тканью. Мне хотелось одновременно отодвинуться и не двигаться вообще. -Не жмёт? — он наконец выпрямился, отступая на шаг. — Не слишком туго? — я попробовала повернуть голову — чуть вправо, чуть влево. Шлем сидел плотно, но не до удушья. -Нормально, — сказала, голос отразился внутри, как будто я говорю из банки. — Просто… чувствую себя консервой. -Консерва — это безопасно, — кивнул он. — Ладно, теперь инструкция. — Чон обошёл байк, сел, как будто делал это миллион раз — движение было настолько естественным, что мотик правда выглядел продолжением его тела. -Подходи слева, — показал он. — Не прыгай. Сначала левая нога на подножку, потом перепрыгиваешь правой.       Я сделала, как он говорит. Левой нащупала подножку, опёрлась, перекинула правую. Села. Мотоцикл подо мной чуть просел — тяжёлый, но устойчивый. Спина сразу напряглась: тело не поняло, как вообще надо сидеть на этой штуке. -Не отодвигайся слишком назад, — сказал он, оглянувшись через плечо. — Садись ближе ко мне. Так меньше шансов, что тебя будет болтать. — я придвинулась. Между нашими телами осталось буквально ладонь пространства. Мои колени дотронулись до его бёдер. -Окей, руки, — он постучал пальцами по баку. — Вариант один: держишься за бак. Вариант два: за меня. Начнём с бака. — я вытянула руки по обе стороны его торса и положила ладони на холодный металл. Он был гладкий, чуть влажный от конденсата в гараже. — Ноги — вот сюда, — его ботинок слегка коснулся моего — подсказывая, где внизу торчит подножка для пассажира. Я нащупала её мыском, поставила ступню, потом вторую. — И ещё, — повернул голову, уже почти касаясь шлемом моего. — когда будем поворачивать, не пытайся выпрямлять себя против наклона. Ты же танцевала партеры, — он усмехнулся. — Здесь то же самое: двигаешься со мной, а не отдельно. -А если я не буду думать и всё испорчу? — пробормотала. -Если ты не будешь думать — будет только лучше, — ответил он. — Думать — моя работа. Твоя — дышать и держаться. — Чонгук завёл двигатель. Звук прошёл через всё тело — низкий, вибрирующий. Мотоцикл ожил, дёрнулся, потом выровнялся. Я инстинктивно вцепилась в бак. Сердце подскочило в горло. — Готова? — спросил через плечо. -Я никогда не готова, — честно ответила. — Но… давай.       Когда мы выехали из гаража, мир снаружи встретил нас холодом и жёлтым светом уличных фонарей. Подо мной гудел мотоцикл, шлем глушил звуки, кроме самых сильных — мотора, ветра и музыки в правом ухе.       «DarkLux — Homewrecker» заиграла сразу после того, как мы выкатились на дорогу. Я узнала её по первым звукам: плотный бит, знакомый синт, а потом голос — мужской, тянущий каждую строку с той ленивой, уставшей откровенностью, которую я так любила в этой песне. You hit like a drunk cigarette The feelin' amplified By sayin' things we never meant…       Я усмехнулась, хотя никто этого не видел. «Ты производишь такой же эффект, как сигарета при опьянении»       Он и правда влетел в мою жизнь так: вроде бы случайно, вроде бы не вовремя, но дым до сих пор стоит в лёгких.       Мотоцикл набирал скорость медленно, плавно. Я вцепилась в бак, потом — как он сказал — чуть расслабилась, попробовала двигаться вместе с ним в поворотах. Ночной Сеул тянулся огнями, а в ухе мужчина пел: Do you got plans for life? 'Cause I don't wanna just romance tonight I wanna see you in another light…       Почему‑то именно эта часть зацепила. Не потому, что у нас с Чонгуком какой‑то «роман», а потому что «увидеть в другом свете» неожиданно попало в точку. До этого всё между нами было завязано на работе и ЧП: студия, зал, спасение из душа, разговоры после тяжёлых тренировок. Он видел меня в режиме «функция» — диджей, коллега по группе, человек с травмой. Я видела его как танцевального партнера, который тащит мировой груз, и как того, кто однажды оказался в нужном месте, когда мне было совсем плохо.       Строчка «I wanna see you in another light» вдруг точно описала то, что начало происходить сейчас: мы наконец видели друг друга не через фильтр HYBE, не через статус, а как двух живых людей — со своими страхами, семьями, плёнками, ночными тараканами. Без вынужденной роли «идеального айдола» и «восьмая». With you, there always can be I I wanna see you in another light… I don't wanna talk down on your lover I don't wanna be a homewrecker I just know I can be better, be better, be better…       Меня перекосило внутренне от того, как это попадало в нерв. Я не «разлучала», не лезла ни в чьи отношения. Но всё равно чувствовала себя чем‑то вроде сбоя в чьей‑то выстроенной системе — в их группе, в его мироощущении, в его планах. И он — тоже что‑то сломал во мне: мой аккуратный каркас «я никому не нужна настолько, чтобы настаивать на своём присутствии». Голос в ухе тянул, а я чувствовала, как со скоростью под ногами растёт что‑то очень простое: доверие.       В этом было немного безумия — отпустить руль контроля и держаться за живого человека, а не за железо. Но именно этого мне всегда и не хватало — не быть всё время единственной, на ком всё держится.       Чонгук вёл ровно, без рывков. Я чувствовала это через его спину: мышцы у него были напряжены, но не зажаты. В каждом движении было «я знаю, что делаю». Мы выехали на более широкую улицу. Ночной Сеул тянулся огнями — витрины, вывески, редкие фары. На светофорах красный свет отражался на чёрном пластике шлема и на глянцевой поверхности бака.       Холод прорывался под края куртки, добирался до запястий, шеи. Но он был… каким‑то отрезвляющим. После душной тяжести квартиры и московской плёнки этот резкий, живой воздух ощущался почти как пощёчина.       Постепенно страх чуть сдал назад. Тело привыкало: на поворотах я уже не пыталась по привычке сидеть «ровно» — следовала за ним, интуитивно повторяя угол наклона. Когда он слегка прибавлял газ, я чувствовала, как меня тянет назад, но опора под ногами и бак под руками всё ещё были. И ещё была его спина.       Даже с промежутком между нами я чувствовала её грудью — устойчивую линию от плеч до пояса. Каждый раз, когда он делал вдох, это движение отдавалось мне вперёд — будто через тонкую стенку. Сначала это только нервировало: слишком близко, слишком личное. Потом… стало якорем. «Он дышит. Это реальность. Мы здесь»       Мы ехали. Свет фонарей бежал по шлему полосами, дорога впереди становилась длинной тёмной лентой. Где‑то далеко оставалась другая машина — та, московская, с задним сиденьем и ремнём. Здесь была другая ось: он, руль, я, дорога. Без ремней. Без чужих фар в спину. В какой‑то момент я поймала себя на том, что внутри стало… странно легко. Не то чтобы весело, но — свободно.       Я не думала о том, что было в кассетах. Не думала о тренировках, о HYBE, о том, как меня будут воспринимать на сцене. Было только: холодный воздух, вибрация подо мной, его спина под грудью и мои ладони на баке. Он, видимо, тоже чувствовал, как в моём теле меняется напряжение. Через какое‑то время, когда дорога впереди стала прямее, он чуть повернул голову, его голос прорезал гул мотора: -Лекси! -А? — отозвалась я, стараясь звучать громче. -Сейчас, — он поднял немного голос, — будет быстро. Готова?       Сердце опять резко ухнуло. Логическая часть: «быстрее = больше риск». Другая часть — та, которая только что впервые за долгое время почувствовала себя не зажатой между прошлым и будущим: «да». Я кивнула, хотя он мог этого и не увидеть. -Да, — добавила вслух. — Давай. — Чонгук чуть сбросил скорость, выровнял байк. Одну руку на секунду отпустил с руля и потянулся к моим рукам. -Тогда… — его пальцы нащупали мои, сжатые на баке, — не за бак. — я почувствовала, как он аккуратно отцепляет мою ладонь. Холод металла сменился на тепло его пальцев. — Вот сюда, — сказал он. Вёл мою руку ближе к себе. Положил на свой живот — между ремнём и подолом худи. Ткань была тёплой, под ней двигались мышцы — ощутимо, живо. — И вторую, — добавил он. Я переложила вторую ладонь. Теперь мои руки обхватывали его сзади, сцепившись пальцами. Было ощущение, как будто я пересекла какую‑то невидимую границу. До этого — я держалась за железо. Теперь — за него. Совсем явно. — Прижмись, — сказал он. — Сильнее. Чтобы не болтало. — я двинулась вперёд, сокращая и без того маленькое расстояние. Грудь легла плотнее к его спине, шлем коснулся капюшона. Между нами не осталось воздуха. — Ещё, — голос стал ниже. — Доверяешь? — я сжала пальцы на его животе чуть сильнее, как ответ. -Да, — выдохнула. -Тогда держись крепче, — сказал он. — И… просто чувствуй дорогу. — Чон вернул обе руки на руль.       Мотоцикл мягко, но ощутимо прибавил. Ветер усилился, стал ударять в визор уже не просто прохладой, а целыми порывами. Звук мотора поднялся выше, стал гулким фоном, проходящим через позвоночник.       Я сильнее прижалась к нему, обняла его покрепче. Чувствовала, как под ладонями двигаются его мышцы каждый раз, когда он меняет скорость, как его спина чуть наклоняется вперёд, когда он идёт на разгон.       Страх был — живой, настоящий. Но он выглядел иначе, чем тогда, в машине. Там — беспомощность, непредсказуемость, чужой руль. Здесь — осознанный риск, доверие, его спина, за которую можно держаться. Холод бил в куртку, по щиколоткам, под шлемом по шее. Город превращался в световые линии. И в какой‑то момент за гулом скорости я вдруг поймала другое ощущение: как будто я впервые за много лет еду вперёд, а не застреваю в одном и том же кадре.       Я сильнее сжала его, позволяя себе не думать ни о чём, кроме этого: его дыхание, ритм двигателя, ночной Сеул и странное чувство свободы, которое, кажется, начинало пробиваться сквозь старые страхи.       Возвращались мы уже почти под утро. Ночной Сеул начал бледнеть — небо ещё тёмное, но на горизонте серело. Воздух стал чуть влажнее, где‑то вдали начали оживать первые автобусы. Скорость мы давно сбросили, последние километры ехали спокойно: я уже не вжималась в него так отчаянно, но всё ещё держалась руками за его живот — привычнее, чем снова переходить на бак.       Он не повёз меня прямо ко двору — свернул к знакомому въезду подземной стоянки, где я уже пару раз проходила мимо, но никогда не заезжала. Шлагбаум поднялся, бетонные стены встретили нас гулким эхом мотора и холодным, влажным воздухом. -Так… меньше лишних глаз.       Я только кивнула, сжимая пальцами его худи. Он остановил байк на свободном месте — в углу, под тусклой лампой. Двигатель заглох, вибрация ушла, и на пару секунд в ушах звенела тишина вперемешку с гулом, который всё ещё стоял в теле. -Сначала ты, — повторил он привычное уже. — Осторожно.       Я разжала руки, их даже немного свело — столько времени держалась за него. Отстранилась, нащупала подножку, слезла. Асфальт под ногами был холодным, пахло бетоном, резиной и чем‑то влажным — типичный подземный воздух. Снять шлем хотелось с такой же скоростью, с какой он меня сюда привёз. Я потянулась к застёжке, но пальцы по инерции дрогнули. Он заметил, подошёл ближе. -Дай, — спокойно сказал Чонгук. Его руки снова оказались у меня под подбородком, уверенно нащупали ремешок, щёлкнули застёжкой. Шлем приподнялся, он аккуратно стянул его вверх. Волосы чиркнули по внутренней подкладке, потом упали на плечи. — Жива, — констатировал он. -Угу, — выдохнула я. — И вроде даже все органы на месте.       Он снял свой шлем, поставил оба на сиденье. На мгновение между нами повисла странная пауза — не тяжёлая, а… неловкая. Только что я прижималась к нему всем телом на скорости, а теперь мы стояли в холодном паркинге, в метре друг от друга, и не знали, как правильно переходить из одного состояния в другое. -Ну… — он почесал затылок, — терапия дорогой воздухом… вроде… сработала. -Я… — я прислушалась к себе, — не хочу биться головой об стену. Уже прогресс. — пожала плечами я. — Ты меня вытащил из мёртвых кассет. Это… чего‑то стоит. — он чуть улыбнулся, коротко, но по‑настоящему. -Если тебя ещё раз потянет нырять туда одной, — сказал, кивая куда‑то в сторону абстрактной «Москвы», — звони. У меня ещё есть бензин. -У тебя вообще на всё есть рецепт, да? — пробурчала я. — От травм — гараж, от паники — плейлист, от HYBE — зал. -От HYBE рецепта нет, — отозвался он. — Там мы все на общих таблетках. — он кивнул в сторону лестницы. — Пойдём? Провожу тебя. А то ещё заснёшь здесь, под машиной.       Мы пошли к лифту с паркинга. Обувь шуршала по серому полу, лампы под потолком жужжали. В лифте зеркало отразило нас двоих — я с растрёпанными волосами и красными глазами, он с примятой чёлкой после шлема и всё ещё включенным режимом «контроль ситуации». Лифт мягко дёрнулся, поехал вверх. Я уткнулась взглядом в цифры над дверью, он — в свои кроссовки. Воздух был плотный от всего пережитого, но уже не душный.       На моём этаже двери разъехались. Мы вышли в коридор. До моей квартиры — несколько шагов. Я почувствовала, как внутри опять начинает нарастать тишина: та самая, которая ждала меня там, за дверью. Подойдя к замку, я достала ключ-карту. Он остановился чуть позади, на расстоянии, которое всё ещё чувствовалось. -Тогда… — произнёс он, явно готовясь к стандартному «я поехал», — я поеду.       Я прокрутила карточку в руке, но так и не приложила к замку. Постояла так пару секунд, глядя на тёмное прямоугольное пятно двери.       Слишком быстро — из города, из ветра, из скорости — в бетон, в кухню, в кассеты. Я почувствовала, что, если сейчас просто скажу «пока» и зайду внутрь, шум в голове резко сменится гулкой тишиной, и вся эта ночь может дать откат. Слова сорвались раньше, чем я их обсудила с собственной цензурой. -Чонгук. -М? — он чуть приблизился. -Ты… не хочешь зайти? — я повернулась к нему наполовину, держа ключ у замка. — На кофе. И яичницу. — добавила торопливо, чтобы убрать любой лишний подтекст. — Мне всё равно надо что‑то съесть, а после байка ты, скорее всего, тоже голодный. И… я не против твоей компании.       Он моргнул — раз, другой. Было видно, что он не ожидал этого вопроса. Я мысленно уже готовилась к ответу в духе «нет, тебе лучше отдохнуть», «у меня утром тренировка», «давай в другой раз». Не потому, что обиделась бы — просто это казалось… рациональным. Но он вместо этого выдохнул и слегка улыбнулся краем рта. -Кофе и яичница… — повторил он. — Звучит как… честный бартер за ночной рейс. — пожал плечами он. — Если ты уверена, что не уснёшь, держа сковородку — зайду. -Если я усну, — отозвалась я. — ты просто заберёшь у меня лопатку и спасёшь яичницу. В этом доме уже есть один герой, можешь закрепить статус. -Теперь точно убедила, — сказал. — Открывай.       Я повернула ключ. Замок щёлкнул. Дверь открылась в темноту квартиры, где ещё витал лёгкий запах чая и старого пластика от кассет. Мы вошли с паркинга — с его запахом бензина и бетона — в моё пространство. Я включила свет в прихожей, бросила на стул куртку, кивнула в сторону кухни.       И пока Чонгук ставил шлемы в угол и разувался, я вдруг поймала себя на мысли, что дом уже не кажется таким чужим. Как будто эта ночь — с гаражом, плейлистом и холодным воздухом под шлемом — вписала в его стены ещё одну важную деталь: теперь это место знало не только мои кассеты, но и человека, который вытащил меня из них хотя бы на одну ночь.       Часы на плите показывали 6:30. -Идеальное время для яичницы и экзистенциального кризиса, — пробормотала я, включая чайник. Вода зашумела, кухня потеплела — хотя бы звуком. — Я на минуту… переоденусь во что‑то тёплое, — сказала я, оборачиваясь к Чонгуку. — А то я сейчас смесь байкерши, московской сироты и человека после ночного марафона по нервам. -Уже лучше, чем некоторые стили, что я видел в гримёрке, — отозвался он, опираясь на стол. — Давай, я тут… подежурю. — я лишь фыркнула и потащилась в гардеробную. -Не засыпай за столом! Если хочешь — можешь включить винил. Полка у стены. Только аккуратно, это мои органы чувств. -Понял, — донёсся его голос. — Если усну, винил сам меня поднимет.       Пока я меняла джинсы на мягкие штаны и натягивала топик, когда из гостиной послышался знакомый звук — вытаскивание пластинки из конверта, лёгкое шипение, когда игла опускается на дорожку. Сначала — бас. Ровный, низкий, как сердце, вышедшее на размеренный ход. Затем — характерный гитарный рифф, слегка потёртый временем, но от этого только теплее. Я узнала это спустя две ноты. «Fleetwood Mac — The Chain».       Я застыла на секунду. Попал. Снова. То ли у него правда удивительная интуиция, то ли он просто таскает из вселенной правильные треки наугад. Песня про людей, которые, несмотря ни на что, держатся за одну и ту же нить, сейчас звучала очень уместно.       Я вышла в коридор, повернула к гостиной — и тут же споткнулась. Край ковра был чуть загнут, носок зацепился, тело полетело вперёд. Мозг не успел выдать ни одного литературного слова, только внутреннее «ой‑ой‑ой».       Меня снова поймал всё тот же человек. Чонгук стоял у проигрывателя — видимо, поправлял иглу или смотрел на обложку. Успел развернуться и подставить руки, прежде чем мои зубы познакомились бы с полом.       Руки легли на талию, пальцы крепко впились в оголённое место между топом и штанами. Моё тело остановилось в нескольких сантиметрах от его. Фоном Нопсли пел «And if you don't love me now… You will never love me again…», а я чувствовала, как сердце пытается выбить себе путь наружу. Мы оба застыли.       Я — с полуоткрытым ртом, он — с руками на моих боках, сосредоточенный и чуть ошарашенный. Я чувствовала его ладони на своей коже — горячие, крепкие. Ощущала, как его грудная клетка двигается при дыхании — доли секунды от удара адреналина. Шум винила и гитары вписался в эту физику слишком кинематографично. -Прости… я… ковёр… — выдохнула я почти шёпотом. — Спасибо…       Чонгук смотрел на меня внимательно. Взгляд бегал по лицу: глаза, нос, губы, снова глаза. В нём не было ни тени смешков или подколок. В его взгляде было странное смешение: растерянность, усталость, доля сожаления о чём-то, и ещё что‑то, что я пока не могла сформулировать, то от чего его зрачки расширялись. Но он первым вернул лёгкость. -Ну… статус героя официально закреплён, — пробормотал он и поднял взгляд выше моей головы. — Душ, байк, ковёр… Остался только дракон и финальный босс. -Дракона у меня нет. — отозвалась я. — Есть только сковородка и яйца. — я сделала шаг назад, давая ему пространство, а он медленно отпустил. — Пойду спасать завтрак.       И я действительно почти убежала на кухню — туда, где всё понятно: огонь, вода, кофе, яичница.       Яичница шипела на сковороде, кофе бурлил в маленькой турке. Смесь запахов — масло, яйца, свежий помол — успокаивала лучше любых техник дыхания. Из гостиной доносился голос Мика Флитвуда и шипение винила. The Chain тянул свой рефрен «And never break the chain…». Слишком в тему, чтобы не заметить. Моя жизнь вообще в последнее время как будто зависла на этой строчке. Чонгук сел за стол, то и дело бросал взгляд на плиту, словно следил, чтобы я не уснула, держа сковородку в руках. -Это… — кивнул он в сторону гостиной, когда я поставила перед ним тарелку, — у тебя всегда на виду? -The Chain? — уточнила я. — Да. Это не просто пластинка, это диагноз. Это… песня, которая собирается из обломков. Как я. Как ты. Как этот наш странный альбом. — объяснила я и уловила понимающий кивок от него.       Мы ели. Говорили о чём угодно, только не о кассетах и не о том, что было в душе. Про какие‑то байки со съёмок, про дурацкие привычки других мемберов, про мои фейлы на первых сетах в Токио. Смеялись уставшими голосами.       За окном рассвет разливался по стеклу серым. В кухне свет был ещё тёплым, лампа над столом делала всё чуть камерным. Я ставила тарелки в раковину, когда раздался звонок в дверь. Резкий, слишком громкий для этого утреннего полусна. Я вздрогнула, чуть не уронив тарелку. -Я открою, — сказал Чонгук, уже вставая из‑за стола. — Ты лучше не размахивай керамикой. -Смотри, — буркнула я, споласкивая тарелку, — если это кто‑то продажников — говори, что нам ничего не надо. — Чонгук усмехнулся и ушёл в прихожую. Я выключила воду, застыла с мокрыми руками, прислушиваясь. Пара шагов. Тишина на секунду — потом его голос, глуше, видимо, прямо в дверной глазок. -Лекси. Это Чон Хо. -Блять... — вырвалось у меня автоматически. Все возможные сценарии мгновенно промчались в голове: семь утра, я не сплю, на кухне пахнет яичницей и кофе, в квартире — Чонгук. Хо, который пришёл «проверить, как ты после переезда», сейчас может представить себе абсолютно всё, чего не было. Я быстро вытерла руки о полотенце и пошла в коридор.       Чонгук стоял боком к двери, одной рукой держал ручку, уже приоткрыв, другой — опирался о стену. Взгляд у него был чуть напряжённый — он явно пытался одновременно быть вежливым и ничего такого не транслировать. Я подошла ближе, и как раз в этот момент дверь шире приоткрылась. На пороге — Чон Хо. В куртке, с сумкой через плечо, с выражением лица «у меня было много версий, но эта в список не входила». -Ты вообще… спала? — на русском заговорил Хо и его глаза скользнули на шлем у стены, потом обратно. — Я думал, ты тут одна… — Чонгук по выражению его лица понял только то, что это не «доброе утро, как дела», и чуть напрягся, но смысла, понятно, не уловил. -Это не то, о чём ты думаешь, — сразу отрезала я, глядя на друга, который уже видимо выстроил кучу теорий и ни одна не была верной. — Правда. Мне было плохо, он вытащил меня кататься, потом мы поели. Всё. — Хо выдохнул, плечи чуть опустились. Растерянность осталась, но острого подозрения уже не было. -Понял, — сказал он по‑корейски, уже для нас обоих. — Просто… испугался. — Спасибо, что… был с ней. — он Кивнул Чонгуку. -Всё нормально, — ответил тот. — Сейчас… уже лучше. -Вам обоим всё равно в HYBE, — сказал. — У вас минут двадцать. Потом поехали. — я кивнула. Вся эта сцена выглядела со стороны как часть какого‑то странного утреннего ситкома, но главное — в глазах Хо было не «что вы тут творите», а «слава богу, ты на ногах». И этого на сейчас мне было достаточно.       Переодеться «поприличнее» в семь утра — отдельный квест. Я снова нырнула в гардеробную, выудила первые приличные джинсы без дыр, чёрный гольф, сверху — нормальное пальто. Волосы стянула в более-менее аккуратный хвост, провела пальцами под глазами — синяки не ушли, но хотя бы выглядела не как человек, которого только что вернули с того света. Когда вышла, Чонгук уже натягивал кроссовки у двери. -Я… поеду отдельно, — сказал он, завязывая шнурки. — Ты с Хо. — вид у него был деловой, без лишних жестов. — Один раз нас уже сегодня вместе видят. Второй раз, если мы въедем в HYBE вдвоём, будет лишний повод для разговоров. — логика была железной. Даже если мне не нравилась сама необходимость так думать. -Да, разговоры точно не нужны. — кивнула я. — Увидимся уже там. -Пей воду по дороге. И… если что — пиши. — он чуть улыбнулся. Я ответила ему таким же коротким кивком. Хо, стоявший рядом, наблюдал за этим обменом, но не лез.       В машине мы сели по привычным местам: я — на пассажирское спереди, Хо — за руль. Двор ещё зевал, улицы были полупустыми. Он завёл двигатель, на секунду посмотрел в зеркало заднего вида, потом на меня. -Ну? — спросил спокойно, без напора. — Что с вами? -В смысле? У нас общее состояние «не выспались». -В смысле, — он чуть скосил взгляд, — ты вечером уходишь с головой в свои мысли, а утром я вижу у тебя на кухне Чон Чонгука. Это… новая терапия? Я не против, просто… предупреди в следующий раз, чтобы у меня сердце не выпадало в коридоре. — я усмехнулась, откидываясь в кресле. -Новая терапия называется «я забыла, как не быть одной в такие моменты», — сказала честно. — Он сам позвонил. Понял по голосу, что мне… плохо. Приехал. Забрал кататься. Всё. Никаких… лишних историй. -Ты раньше… — сказал спустя пару секунд, — всех отталкивала в такие моменты. И меня, и Фила. Сейчас… -Сейчас, — я перебила, — я вспоминаю, что мы с тобой обсуждали. -Ты тогда говорил: «будь аккуратна». С ними. С близостью. С тем, чтобы не залезть ни в чьи личные истории. Я помню, — продолжила. — И я не… не перепутала. Никаких «тайных романов», никаких «мы теперь что‑то большее». Есть человек, который увидел, что мне хреново, и не прошёл мимо. Всё. — Хо вздохнул, чуть ослабляя хватку на руле. -Я и не думал, что вы за ночь успели… — он махнул рукой. — Ты же не идиотка. Просто… — он искоса посмотрел на меня. — Ты знаешь, как это выглядит снаружи, да? — спросил мягче. — Новый участник, парень из группы, раннее утро, общая кухня. Даже если между вами ничего — люди любят придумывать. -Люди всегда любят придумывать, — пожала плечами. — В этом я тебя не удивлю. Но… ты сам говорил, что мне… можно опираться. На кого‑то. Хоть иногда. Я не собираюсь строить себе «дом» на их головах. Но и отталкивать всех на автомате — тоже устала. — он молчал несколько секунд — только следил за дорогой и за тем, как я это говорю. -Я рад, что ты не была одна, — сказал наконец. — Это главное. — потом всё‑таки добавил, по‑дружески хмыкнув. — А вот Чона потом отдельно поспрашиваю. Для очистки совести. -Поспрашивай, — сказала я. — Он всё равно ничего такого не скажет. Потому что говорить нечего. -Я не из тех, кто выискивает драмы, ты же знаешь. — возразил он. — Я просто… слежу, чтобы ты снова не рванула туда, где тебе плохо, за чьей‑то рукой. Это… наша старая договорённость. -Мы с тобой давно решили: в пределах BTS — аккуратно. Помнишь? -Помню. — кивнула. Тогда, в одном из прошлых разговоров, мы действительно сошлись: да, работа — работа, дружба — дружба, но личное с участниками — слишком тонкий лёд. И это решение всё ещё никуда не делось. -И всё равно, — продолжил он, — это не значит, что тебе надо от них… закрываться полностью. Просто… держать голову включённой. Как сейчас. -Как сейчас я просто держусь за жизнь, — сказала, усмехнувшись. — А голова… догонит.       Мы ехали дальше молча. Но это была другая тишина — не та, где внутри орёт прошлое и некому его перекричать, а та, в которой и я, и он знали: да, всё ещё сложно, да, вопросы останутся, но в общих чертах мы держим курс. А впереди уже ждал HYBE — со своими светами, графиками, Юнги в студии и Чонгуком, который, скорее всего, доедет не раньше нас, но всё равно первым окажется там, где надо.

POV Юнги

      Намджун опять сидел в моём кресле. На экране перед ним бегали дорожки «2.0» — я оставил включённый петлёй кусок без вокала, только бит и бас. Мне так легче думать: когда в комнате что‑то ровно стучит, вместо того чтобы висеть глухой тишиной. Тэхён лежал на диване у стены. Формально — «сидел с нами», по факту — уткнулся в телефон так, будто хотел провалиться в экран и исчезнуть. -Нам нужно решить, — Намджун ткнул ручкой в монитор, — темп в этом месте. — он кивнул на середину трека. — Если здесь будет партия Лекси, мы должны понимать, как это будет на сцене, не только на записи.       На имени Лекси я краем глаза увидел, как у Тэхёна дернулась челюсть. Небольшое движение, но я таких мелочей не пропускаю. После того дня — тем более. Перед глазами всплыло совсем другое помещение: ванная, душ, её мокрые волосы на плитке и неподвижные руки. Чонгук с белым лицом: «Хён, она… не в себе», заплетённая речь. И потом — утром — пощёчина в зале, её фраза: «Даже не смей подходить ко мне больше». Я вернул внимание в студию. -Темп нормальный, — сказал я. — Если где‑то будет тяжело — подвинем хореографию, а не трек.       Выключил вокал полностью, оставив только грув. Музыка стала фоном. В комнате повисла пауза, и я чувствовал, как Намджун переваливается с темы музыки на то, что давно крутится у него в голове. -Ты замечал, — сказал он, положив ручку на стол, — что Тэхён в последнее время ведёт себя… странно, когда рядом Лекси? — я откинулся в кресле, сцепил пальцы. Это был тот момент, когда ты прекрасно знаешь ответ, но даёшь человеку договорить. -В каком смысле? — уточнил я, чтобы он озвучил. -В смысле, — он не отводил взгляда от ноутбука, но говорил явно не с экраном, — он либо превращается в статую, либо просто испаряется из комнаты. На репетициях — смотрит мимо неё. На совещаниях — закрывается, как только мы говорим о её партии. Это уже не выглядит как «ну, неловко с новым человеком».       Я молчал. Для него это было про странное поведение. Для меня — про вину. Очень конкретную вину за очень конкретную ночь. Я видел, как Тэхён сжал телефон в руках. Он делал вид, что читает что‑то, но пальцы застыли. -Мне не нравится, — продолжил Намджун, — как это влияет на всех. Мы впускаем её в команду, строим вокруг неё часть концепта. А у нас один человек ведёт себя так, будто она — кнопка самоуничтожения.       Я вдохнул, медленно выдохнул. -Я замечал, — всё же сказал я. — С первой репетиции после… — и не договорил. Слова «дня рождения Джина» и всего, что за ними стоит, повисли у меня в горле. Намджун бросил на меня быстрый взгляд. Он знал, что я в курсе больше, чем он, но мы до сих пор не раскладывали это по полочкам вслух. Официально — «что‑то произошло, Лекси больше не общается с Тэхёном». Неофициально — я видел достаточно, чтобы назвать вещи своими именами, и как раз поэтому молчал ещё осторожнее. -Тэхён. — Нам повернулся к дивану. Тэхён нехотя поднял глаза. Взгляд настороженный, усталый. — Я… — Намджун говорил спокойно, без наезда, — не лезу в то, что ты никому рассказывать не хочешь. Это… твоё. Но то, как ты реагируешь на Лекси, — уже не только твоё. Ты зажимаешься при её появлении так, что… это чувствуют все. И она в том числе.       В моих висках неприятно кольнуло. Да, она чувствует. Я видел по тому, как она каменеет, если он появляется в дверях, как у неё меняется дыхание, если их ставят в один ряд на репетиции. И видел, как он сам потом после репетиции сидит в коридоре, впивая взгляд в пол, как будто там написана инструкция «как открутить время назад». -Я не… — Тэхён отвёл глаза. — Я просто не хочу… с ней… — замявшийся ответ означал: «я боюсь смотреть ей в лицо, потому что знаю, что сделал». Я почувствовал, как во мне поднимается злость — тихая, вязкая, не на крик. На него, на ситуацию, на себя, на всех. Особенно — на то, что из всех в комнате я был тем, кто стоял в той комнате, когда она даже подняться не могла. -Слушай, — вмешался я, удивившись, как ровно это прозвучало, — то, что ты исчезаешь, — это никому не поможет. — он вздрогнул, посмотрел на меня.т— Ты думаешь, — продолжил я, — если будешь делать вид, что её нет, ты… исправишь то, что было? Нет. Ты только добавляешь ей ещё один слой: «со мной что‑то настолько не так, что человек не может даже в одном помещении со мной быть». — Намджун кивнул — он, не зная деталей, тоже к этой мысли пришёл. -Никто, — добавил он, — не просит тебя дружить с ней. Или… всё с ней обсуждать. Но ты обязан быть с ней профессионально ровным. Хотя бы не выбегать из зала каждый раз, как она заходит.       Я видел, как у Тэхёна подёргались мышцы на шее. Плечи чуть опустились. Телефон он сжал так, что было слышно, как скрипит пластик. В этот момент я сильно захотел вывалить всё: назвать, что именно он сделал, как это называется в любых других обстоятельствах, кроме жизни айдолов. Сказать, что его вина не смоется ни одним «я не знал, мне подсыпали/был пьян». Хотел — и не сделал. Потому что если это слово прозвучит в этой студии официально, дальше уже не будет дискуссии о темпе и партиях. Будет совсем другая война. К которой, честно — ни она, ни он, ни мы, ни HYBE пока не были готовы. Намджун не стал бы сидеть в бездействии. Он бы стопроцентно понёс эту информацию выше. А дальше психологи, огласка в компании и прочие обременяще вещи. -Я… понимаю, — тихо сказал он. Это «понимаю» звучало вывернуто, как если бы он одновременно признавал и свою вину, и собственную неспособность с ней что‑то пока сделать. -Начни с малого, — повторил Намджун. — Перестань вести себя так, будто она — твой личный призрак. Это… уже что‑то изменит.       Я вернул громкость на трек. Бит снова пошёл по кругу. Внутри всё равно билось только одно: звук её пощёчины и её фраза «не смей подходить». И мой собственный голос в голове: «Ты тоже несёшь за это ответственность, Мин, раз молчишь».       В этот момент в коридоре послышались шаги. Узнаваемые: лёгкий стук кроссовок Лекси, более тяжёлый — Чон Хо. Я взглянул на часы — чуть за семь.       Под петлёй 2.0 моё сердце стучало громче. Сейчас она войдёт. И в комнате будет не только музыка, но и то самое напряжение между ними двоими. А мне, как человеку, который её сюда привёл и который всё видел «после», придётся делать вид, что я — просто битмарь, который думает о темпе куплета.       Дверь студии приоткрылась без стука — как это обычно бывает, когда человек считает, что он «свой». Сначала в щель просунулась голова Квона, потом появилась Лекси, а за ними — Чонгук. У троих был одинаковый оттенок усталости под глазами и странная, чуть подсобранная тишина вокруг. -Доброе утро, — сказал Намджун, откатываясь на стуле от пульта. -Оно спорное, — отозвалась Лекси, но голос прозвучал ровно. Она глянула на мониторы, на нас, на диван, где сидел Тэхён — и просто кивнула в общую сторону. Никаких демонстративных взглядов. Просто отметила: «вижу — и всё». Тэхён ответил таким же сухим кивком. Сжатый, но не сбежавший. Уже маленький прогресс. Чонгук бросил на меня быстрый взгляд — вопросительный: «всё нормально?» Я еле заметно кивнул. Не потому, что всё было гладко, а потому, что «не взорвалось» — уже достижение. -Вы как? — спросил Намджун у троицы. — Живые? -На минималках, — сказал Квон, снимая куртку. — Но на ногах.       Лекси устроилась на подлокотнике дивана, ближе к двери, как будто оставляя себе путь к отступлению. Чонгук сел на край стола, свесив одну ногу, как обычно, когда ему сложно усидеть, но он пытается. Я собирался уже вернуть всех в русло обсуждения трека, когда в дверь снова постучали — на этот раз театрально. — Откройте, гении, — донёсся знакомый голос. — К вам пришла красота.       Сокджин вошёл, не дожидаясь приглашения. За ним сдвоенным потоком ввалились Хосок и Чимин — шум, свет, слишком бодрые для этого часа. -Вы все здесь, да? — огляделся Хосок. — Прекрасно. Тогда у меня плохие новости. -Это звучит обнадеживающе, — пробормотала Лекси. -По мнению продакшена, — подхватил Чимин, — вы слишком долго сидите в креслах. Нас зовут в зал. Всех. Будем играть в «делаем вид, что у нас уже концерт». -Менеджеры, звук, Соль и Сондык уже там, — добавил Хоби. — Если мы не придём, они придут сюда. Лично.       Я вздохнул. Я люблю студию, но иногда надо вылезать наружу и смотреть, как всё, что мы здесь нафантазировали, живёт в реальном зале. -Ладно, — сказал Намджун, поднимаясь. — Пошли. Всё равно нам давно пора перейти от «обсудить» к «прогнать».       Танцевальный зал был уже в режиме «полуконцерт». По стенам — стойки с аппаратурой, в углу — длинный стол, заставленный кейсами, мониторами, проводами, как кишками. Пара менеджеров продакшена — с планшетами, гарнитурами и вечным выражением лица «мы всё держим под контролем, даже если вы нет». Рядом с ними — Соль с папкой и Сондык, покачивающийся на пятках, как будто считал восьмёрки в голове. -О, наши звёзды, — сказал Сондык, увидев нас. — Как хорошо, что вы помните дорогу в зал. -Мы бы и не забыли, — парировал Хосок. — Просто студия держит в заложниках.       Кто‑то из техников уже тянул кабели к центру зала. На складной стойке лежали аккуратные ряды мониторных наушников — индивидуальные ушные мониторы — и по паре беспроводных микрофонов. -Сегодня, — сказал один из продакшн‑менеджеров, — короткий прогон части концертной программы. Без полного света, но с мониторингом. Нам нужно, чтобы вы привыкали к ушам и микрофонам вместе с новой аранжировкой. -Раздача реквизита, — объявил Джин, подойдя к столу с ушами. Техник стал по списку раскладывать каждому его комплект. Прозрачные «капли», покрашенные в разные оттенки, с инициалами на корпусе. RM SUGA J‑Hope Jimin V Jungkook Jin Lexy       Она подошла к столу, взяла из рук техника небольшой прозрачный кейс. Внутри — её первый персональный in‑ear с логотипом HYBE и маленькой буквой L на корпусе. Она на секунду задержала взгляд на пластике, будто проверяя, не мерещится ли. -Это как… официальное крещение? — спросила тихо, слегка усмехаясь. -Это как «теперь ты не отмажешься, что не слышала, что мы делаем», — сказал я. — Добро пожаловать в мир, где всё слишком громко, чтобы игнорировать.       Беспроводные микрофоны тоже раздали по списку. Лекси получила свой — маленький ручной, матовый, с меткой цвета, чтобы техникам было проще. -Сегодня прогоняем блок из трёх песен, — сообщил продакшн‑менеджер, глядя в планшет. — «Body to Body», «Hooligan» и середину «Swim» с переходом. Без полной хореографии, но с движением. Нам нужно понять, как вы чувствуете себя в ушах и с рукмиками. -То есть, — уточнил Джин, — мы будем одновременно пытаться дышать, петь, не упасть и не уронить эти дорогие штуки в пот. -Ваша обычная жизнь, — парировала Соль. — Только с дополнительным контролем.       Мы начали вставлять мониторы в уши. У кого‑то форма уже была выучена мышечной памятью; Лекси в первый раз чуть поморщилась, пытаясь правильно вставить каплю, потом поймала, как она «защёлкивается» в ухе. -Странное ощущение, — сказала она, вертя пальцами провод. — Как будто мир… сужается. -Потом наоборот — без них будет казаться, что ты слепая, — заметил Чимин. — Привыкаешь.       Я надел свои, проверил, как садятся. Мир стал чуть глухим и одновременно ясным — звук в ушах был чище, чем в комнате. Сондык похлопал в ладони. -Ладно, философия потом. Встаём в линии. Начнём с «Body to Body». Посмотрим, как эта штука вообще живёт, если вы не сидите на стуле.       Мы выстроились: семеро на привычных местах, Лекси — чуть сбоку, там, где по плану она должна будет заходить на вторую часть сетлиста. Я бросил взгляд на Тэхёна — он стоял на своей позиции, мониторы в ушах, микрофон в руке. Не убегал. Уже что‑то. -Ну что, — сказал техник в общий канал. — Давайте посмотрим, как эта цепь звучит не только у вас в головах. И нажал play.