I Think We Should Run

Имидж Эндрю разрушался, порочился, сгорал и уничтожался, и во всем этом виноват был глупый, прекрасный Абрам. Эндрю ненавидел его, но на самом деле, совсем не ненавидел. То, как другие ученики средней школы Окленда воспринимали Эндрю до прихода Абрама, можно было свести к одному слову: страх. Никто не смотрел на него слишком долго. Никто не садился рядом с ним. Никто не смел плохо говорить о нем в лицо — он был уверен, что это делали за его спиной, потому что он был совсем не глуп, но важно было то, что ни у кого не хватало смелости сказать ему что-либо в лицо. И теперь все изменилось. Из-за Абрама. Абрам – яд, подумал Эндрю. С Абрамом рядом, Эндрю периодически ловил себя на том, что улыбается, а иногда даже смеется. Это было ужасно. Оскорбительно. Ему нравилось притворяться, что это Абрам был тем, кто цеплялся как пиявка, но Эндрю делал то же самое ничуть не меньше. Большую часть уроков они ходили вместе, но на тех немногих уроках, когда Эндрю смотрел налево и видел пустую парту вместо профиля Абрама (совершенно обычного и уж точно не потрясающего), у него возникало странное чувство в груди. Возможно, это было похоже на одиночество. Он не был до конца уверен. Всё, что Эндрю знал, это то, что он часто поворачивался, чтобы что-то прошептать Абраму, или подвигал обувь, чтобы постучать ею по обуви Абрама, или хихикал над чем-то, что говорил учитель, и проверял, хихикает ли Абрам тоже. А на уроках, которые они посещали раздельно, Эндрю испытывал лишь ноющую боль внутри. Но когда он выходил из этих классов, он встречал Абрама в коридоре, и вся эта боль улетучивалась, сменяясь чем-то вроде тепла. Другие ребята замечали это новое изменение в поведении Эндрю Доу, и это создало гораздо больше проблем, чем хотелось бы Эндрю. В идеале люди должны были бы игнорировать Эндрю и Абрама и заниматься своими делами. Однако ученики средней школы славились тем, что суют нос в чужие дела. Так вся школа узнала, что учитель обществознания в шестом классе встречается с женщиной, работающей в Hooters, что, конечно же, вызвало улюлюканье среди незрелых шестиклассников. Так что, как Эндрю и следовало ожидать, их одноклассники совали нос в их дела. Если бы Абрам не испортил репутацию Эндрю, другие дети боялись бы совать нос в дела Эндрю, но теперь, когда Эндрю улыбался, смеялся и шептал что-то Абраму на ухо, когда думал, что никто не видит, другие дети уже не так боялись. Отсюда и прозвища, которыми их обзывали в коридорах каждый день. Эндрю и Абрам в основном игнорировали их. Или, по крайней мере, никогда не говорили об этом. Иногда, по секрету, эти слова задевали Эндрю. Потому что иногда, по секрету, они на самом деле были правдой. Их часто называли уродами, что не так уж сильно беспокоило Эндрю, потому что быть уродом, в его глазах, было не так уж плохо. Он всегда им был. Его любимых персонажей из фильмов и книг обычно называли уродами. Это совсем не задело. Но было еще одно слово — «умственно отсталые». Эндрю знал, что это слово означает с медицинской точки зрения. Какое-то время это был медицинский термин, но он превратился в оскорбление, ругательство. Эндрю знал, что он сильно отличается от большинства детей и что он всегда таким был. Он не знал, делает ли это его таковым или нет. Он не знал, действительно ли есть разница в его мозге или это просто разница в том, как он предпочитает представлять себя миру. Он не знал. Честно говоря, это слово его не особо задело, но, конечно, оно ему не нравилось. И, более того, Эндрю ненавидел видеть, как Абрам всегда сжимается, когда на него кричат. Эндрю задавался вопросом, не использовала ли это иногда мать Абрама. Или, может быть, даже отец Абрама. Эндрю и Абрам были странными. Эндрю прекрасно это понимал. Он задавался вопросом, знал ли об этом Абрам и беспокоил ли его этот факт. Однако третье слово приводило Эндрю в ярость, как бы он ни убеждал себя, что слова не имеют значения. Потому что третье слово было «пидоры». Эндрю знал, что это слово означает. Оно означает парня, которому нравятся парни. И Эндрю начинал понимать –блять – что он сам один из таких парней. После всего, что с ним сделали, после всех этих рук, которые бродили там, где им не место, после всего, что он делал всю свою жизнь, пытаясь отбиться от мужчин, Эндрю был геем. Он был этим словом. Это осознание годами подкрадывалось к Эндрю, но только сейчас стало настолько ясным, что Эндрю больше не мог его игнорировать. Именно в том туалете, когда лицо Абрама было так близко к его лицу, пока Эндрю рассматривал контактные линзы в глазах Абрама, он решил, что больше не может это игнорировать. Потому что в тот момент где-то в глубине его сознания промелькнула мысль о том, что Эндрю очень сильно хотел поцеловать Абрама. Тогда он подавил эту мысль, слишком сосредоточившись на более серьезной проблеме – лжи Абрама и их последующем обмене правдой. Но когда Эндрю вернулся домой той ночью, он думал об Абраме, пока не уснул. Чувство, которое теснилось в груди, было поразительно настоящим. Итак, Эндрю думал об этом. Он думал об Абраме, он думал о том, что он гей, он думал о Дрейке, он думал о том, что его изнасиловали, что он подвергся насилию, и он думал о том, повлияло ли пережитое им насилие на его сексуальность. Родился ли он таким, или пережитое им насилие сформировало его в нечто неестественное? Он изучал этот вопрос. В библиотеке после уроков, пока Абрам был поглощен домашним заданием по математике, Эндрю заходил в компьютеры и читал статью за статьей по этой теме, прежде чем очистить историю поиска и потратить оставшееся время, отведенное на домашнее задание по математике, на беглое прочтение любых книг, которые ему удавалось найти по этой теме. Все, что находил Эндрю, к его большому огорчению, говорило примерно одно и то же: никто не знает наверняка. Многие источники утверждали, что существует корреляция между однополым сексуальным насилием в детстве и однополым влечением, но они также говорили, что невозможно определить, вызвало ли насилие однополое влечение, или оно выявило уже существовавшее однополое влечение, или же гомосексуалы предрасположены к такому насилию. Кроме того, Эндрю уже знал из уроков естествознания, что корреляция не равна причинно-следственной связи. Но самое главное, что Эндрю обнаружил в большинстве источников, это то, что, независимо от причин, по которым он был таким, какой он есть, быть таким – нормально. Это не было чем-то противоестественным или вредным. Это не было чем-то, чего нужно избегать. И это не было делом рук Дрейка или кого-либо еще; это просто было. Это была правда; правда, которая принадлежала Эндрю и никому другому. Эндрю принял это. Он десять раз записал это на листке бумаги, прежде чем разорвать доказательства и выбросить их. Чего он еще не совсем принял, так это то, что ему нравился именно Абрам. Потому что Абрам не испытывал к нему тех же чувств. Ну, может быть, и испытывал. Но Эндрю был слишком напуган возможностью потерять Абрама, если ответ будет отрицательным, чтобы когда-либо рискнуть задать этот вопрос. Поэтому он тихо ждал, ждал, и ждал. Возможно, Абрам никогда не даст никаких намеков или признаний, и это просто должно быть нормально. Потому что Эндрю предпочел бы оставить Абрама рядом с собой лишь как друга, чем потерять его из-за того, что Эндрю хотел большего, чем Абрам. Вот почему, когда другие дети в школе начинали кричать Эндрю и Абраму в коридоре слово «пидоры», Эндрю напрягался, и внутри него всё горело. Потому что, конечно, технически они были правы насчет него, несмотря на резкость слова, но не насчет Абрама. Нет, не Абрама. Эндрю каждый раз ужасно боялся, что Абрам повернется к нему и спросит, правы ли другие дети. Был ли Эндрю геем и нравился ли ему Абрам. До сих пор Абрам ничего не признавал. Иногда Эндрю задавался вопросом, знал ли Абрам, что это они кричат просто потому, что, казалось, его это совершенно не беспокоило. Так было, по крайней мере, до тех пор, пока однажды за обедом к столу, за которым сидели Эндрю и Абрам, не подошёл какой-то придурок по имени Тревор. Тревор был самым высоким восьмиклассником в школе и невероятно популярен, в основном потому, что был звёздным игроком баскетбольной команды. Почему кого-то вообще волновала школьная баскетбольная лига, Эндрю не знал, но, видимо, все, что нужно было, чтобы нравиться всем ученикам несмотря на то, что ты был живым, дышащим куском дерьма, –это хорошо играть в баскетбол. Тревор и раньше досаждал Эндрю и Абраму. Он был одним из немногих виновников, которые кричали что-то более младшим мальчикам в коридоре, и он сидел позади Эндрю на уроке обществознания – один из немногих уроков, которые Эндрю не посещал вместе с Абрамом, что уже делало тот почти невыносимым даже без учёта присутствия Тревора. Большую часть времени на уроках обществознания Тревор бросал скомканную бумагу в затылок Эндрю и пинал спинку его стула. Честно говоря, Эндрю не понимал, что с ним случилось, потому что два месяца назад он бы что-нибудь сделал, чтобы остановить Тревора: кулаками, угрозами ножом или схватил бы свой стул и швырнул бы его в Тревора в следующий раз, когда тот его пнет. Но с Абрамом рядом Эндрю чувствовал себя невероятно спокойно. Одно лишь знание того, что Эндрю нужно всего лишь пережить этот невыносимый час с Тревором, а потом он увидит Абрама на следующем уроке физкультуры, заставляло Эндрю сидеть на месте, глубоко вдыхая и выдыхая. Причинить боль Тревору означало бы отстранение от занятий, а это могло бы означать дни без встречи с Абрамом, а это означало бы боль. Поэтому Эндрю игнорировал Тревора. Однако за обедом в тот день не вырубить Тревора стало практически невыполнимой задачей. Тревор подкрался сзади к Абраму, который вздрогнул, когда Тревор потянул за капюшон его любимого голубого худи. Абрам повернулся лицом к тому, кто потянул его за капюшон, и в этот момент Тревор вылил пакет молока прямо на голову Абрама, на лицо, прямо в глаза. — Пидорасы. – сказал Тревор с насмешливой ухмылкой на лице, пока его группа никчемных друзей хихикала за двумя столиками от него. Когда Тревор повернулся и начал возвращаться к своим друзьям, Эндрю вскочил со стула, готовый бить Тревора по лицу снова и снова, пока тот не увидит только кровь. Но, прежде чем он успел добраться до Тревора, рука Абрама вытянулась и схватила руку Эндрю, притянув его ближе. Абрам тяжело дышал, пытаясь вытереть жидкость с глаз единственной свободной рукой. С каждой каплей, которую он вытирал, следовала еще одна, стекающая с волос, и ему приходилось снова крепко зажмуривать глаза, вытирая еще больше. — Не уходи. – сказал Абрам, между рваными вдохами. Его голос был ровным, но достаточно напряженным, чтобы у Эндрю сжался желудок. Абрам боролся с паникой, и Эндрю слышал это в его голосе, видел это в дрожании его руки, когда он вытирал молоко, чувствовал это в хватке Абрама на его руке. Абрам попытался снова открыть глаза, но жидкость продолжала капать, и он был вынужден снова крепко зажмурить их, яростно растирая. –Я ничего не вижу. – сказал Абрам, и сквозь слова проскальзывала липкая паника, голос дрогнул. Абрам всю жизнь убегал от чудовища, которым был его отец. Невозможность видеть, невозможность проверить каждый вход, невозможность знать, будет ли отец перед ним, когда он в следующий раз откроет глаза, должно быть, была ужасна, подумал Эндрю. Эндрю не знал, что делать. Ярость разъедала его насквозь. Инстинкт подсказывал ему причинить боль Тревору. Знание как это воплотить в жизнь было единственным, что он умел. Но ему было ясно, что Абраму нужна его помощь сейчас, а он не мог делать два дела одновременно. Несмотря на бушующий гнев, Эндрю, с трудом удерживая руку неподвижно, поднёс её к лицу Абрама, колеблясь, прежде чем что-либо предпринять. Сердце билось слишком быстро. Он не умел этого делать. Он не мог быть по-настоящему нежным, особенно в такой панической ситуации. Или мог? Ему нужен был путеводитель, ему нужны были правила, ему нужно было, чтобы ему сказали, что делать, но рядом не было никого, кто мог бы ему это сказать. Никто никогда не показывал ему, как по-настоящему утешать. Ему нужно было знать, чего хочет Абрам. Он вспомнил миссис Болт, тот первый день, когда он встретил Абрама, когда она попросила Эндрю стать партнёром Абрама. «Это не да и не нет, Эндрю», сказала она. И Эндрю понял, что именно это ему и нужно. Ему нужно было, чтобы ему сказали, что с тем, что он делает, все в порядке. Поэтому Эндрю сжал руку Абрама в ответ точно так же, как Абрам сжимал его, чтобы привлечь его внимание, а затем спросил: — Можно… можно я поправлю тебе волосы? — Да. – сказал Абрам. Эндрю откинул чёлку Абрама с лица, чтобы она была зачесанная назад, и капельки молока перестали капать ему в глаза. Абрам снова потёр глаза, и на этот раз ему удалось держать их открытыми немного дольше, но он должен был моргать, моргать и моргать каждую секунду. Эндрю вспомнил о контактных линзах. Он подумал, не усиливают ли они жжение от жидкости в глазах. —Я отведу тебя в туалет, хорошо? – спросил Эндрю. — Ладно. Эндрю держал Абрама за руку, когда вытаскивал его из столовой и вёл по коридору к ближайшему мужскому туалету. Войдя внутрь, Эндрю подвёл Абрама к раковинам и отпустил его, проверяя под кабинками наличие ног. В самой последней кабинке лежала пара уродливых неоново-оранжевых кроссовок. Эндрю пнул дверь туалетной кабинки. — Поторопись. – потребовал он. Он пытался говорить как ни в чем не бывало, но агрессия проскальзывала в его голосе. – Поторопись и уходи. – Унитаз смыл воду, и дверь кабинки распахнулась. Мальчик внутри выглядел раздраженным, когда проскользнул мимо Эндрю к раковине, искоса поглядывая на промокшего Абрама. Прежде чем он успел включить воду, Эндрю схватил его за спину и толкнул к двери. — Мой руки в другом туалете, чертов идиот! – выплюнул он, терпение иссякло. Когда другой мальчик наконец вышел, Эндрю захлопнул дверь и запер ее, прежде чем вернуться к Абраму у раковины. Абрам все еще тяжело дышал, пытаясь справиться с паникой. — Я не– мне не нравится, что я ничего не вижу. Я не могу– Он тряс руками, разбрызгивая капли молока на пол. – Я не могу думать. – отчаянно сказал Абрам. — Всё в порядке. – сказал Эндрю, изо всех сил стараясь говорить спокойно, несмотря на пульсацию в венах. – Я могу помочь? – спросил он. Абрам отчаянно закивал. — Я сниму с тебя толстовку, а потом ты вымоешь руки. — Ладно. Эндрю расстегнул молнию на толстовке Абрама и снял её с него, оставив на нём футболку, которая была лишь немного менее промокшей, чем толстовка. Он бросил толстовку в соседнюю раковину, а затем включил кран в раковине, перед которой стоял Абрам. — Вымой руки, а потом можешь снять линзы. – сказал Эндрю. Абрам кивнул и опустил руки под струю воды. Пока он мыл руки с той грубостью, которую Эндрю не привык видеть у Абрама, Эндрю полоскал толстовку Абрама в другой раковине. Конечно, этого было бы недостаточно, но молоко через час бы воняло, и чем больше удалось бы выжать, тем лучше. — Эндрю, – сказал Абрам, заставив Эндрю резко повернуть голову к себе. На лице Абрама все еще было это отчаянное выражение, и Эндрю хотел убить Тревора. – Линзы. Они– они испорчены. Мне нужно почистить их, прежде чем я смогу надеть их обратно, и я не держу раствор при себе, потому что– потому что, если кто-то увидит? Но я не могу снова выйти туда в таком виде. – Абрам мямлил, слова были искажены и слипались так, что их было трудно разобрать. —Вынь их. Сейчас же. – сказал Эндрю. Абрам нерешительно повернулся к раковине и посмотрел в зеркало, всё ещё моргая, чтобы скрыть жжение в глазах. – Мы можем уйти. Там, примерно в трёх метрах от этой ванной, есть дверь. Мы быстро до неё доберёмся и можем пойти ко мне домой или к тебе. Оставим свои вещи в шкафчиках; всё равно вернёмся завтра. Никто тебя не увидит, Абрам. Всё в порядке. Вынь их сейчас же. Они причиняют боль твоим глазам. Наконец, Абрам снял линзы и аккуратно положил их на бумажное полотенце. Эндрю старался не смотреть на этот потрясающий голубой цвет, зная, что Абрам его ненавидит. — Промой глаза, а потом мы пойдём. – сказал Эндрю. — Ладно. – прошептал Абрам. Он уткнулся головой в раковину и позволил воде стекать по глазам, пока Эндрю доставал одно за другим бумажные полотенца из настенного диспенсера. Когда Абрам выпрямился, Эндрю, после кивка в знак согласия, прижал ему к лицу бумажные полотенца. Он позволил Абраму вытереть глаза, но помог ему вытереть линию роста волос, где скопилось молоко и снова начало сочиться. — Нормально? – спросил Эндрю . — Нормально. Когда они закончили, Эндрю пошел выбросить все использованные бумажные полотенца в мусорное ведро, а когда обернулся, увидел, как Абрам пытается поправить свою толстовку, чтобы надеть её. — Стоп. Стой. – произнес Эндрю, вырывая насквозь промокшую толстовку из рук Абрама. Абрам нахмурился, выглядя как грустный щенок. – Идиот. — Мне нужно натянуть капюшон. — сказал Абрам, нахмурив брови. – Никто не может увидеть мои глаза, Эндрю. Это не шутка. Никто не должен увидеть. Кусая нижнюю губу, Эндрю поморщился. На улице было холодно, приближался День благодарения в конце ноября. Его дом находился как минимум в пятнадцати минутах ходьбы от школы. Он не выходил на улицу без рукавов с тех пор, как впервые встретил Дрейка. Но это был Абрам, в панике и отчаянии, стоящий перед Эндрю и смотрящий на него так, будто у него каким-то образом есть ответы на все вопросы. Тогда Эндрю снял свою толстовку и протянул её Абраму. — Сними футболку, прежде чем надевать. Я не позволю тебе облить молоком мою любимую толстовку. – проворчал он. Абрам, казалось, замер от этих слов, поэтому Эндрю фыркнул и повернулся. – Не смотрю. — сказал он. – Скажи мне, когда закончишь. Через мгновение Абрам подтвердил, что закончил, и Эндрю обернулся, чтобы увидеть мальчика с натянутым капюшоном, закрывающим как можно большую часть лица. Толстовка была уже немного велика для Эндрю, потому что толстовки всегда удобнее в таком виде, но на Абраме она выглядела еще больше. Они оба были маленькими, но Абрам был тощим. Он утонул в толстовке, и Эндрю пришлось напомнить себе отвернуться, прежде чем на его щеках появится румянец. Эндрю собрал испачканные толстовку и футболку Абрама и направился к двери. —Пойдем. Абрам остановил его у двери. — Мы можем пойти ко мне домой. Это ближе. Эндрю внимательно посмотрел на выражение лица Абрама, убеждаясь, что тот не подвергает себя опасности, приглашая Эндрю в дом своей матери. – Мама вернется домой не раньше шести. Мой дом. Наконец, Эндрю уступил. — Веди.

***

Дом Абрама находился всего в семи минутах ходьбы от школы. Это был обветшалый двухквартирный дом, и соседская собака противно лаяла в окне, когда Абрам и Эндрю поднимались по ступенькам. Абрам вытащил ключ из кармана, вставил его в замок и вошел внутрь. Оказавшись внутри, Абрам скрылся в коридоре, оставив Эндрю одного в гостиной с обещанием, что скоро вернется. Эндрю осмотрел гостиную, затем кухню, но там почти ничего не было видно. Место было довольно пустым и унылым. Единственным признаком того, что кто-то там жил, была наполовину полная мусорная корзина на кухне и небольшая стопка недавно сложенной одежды на краю дивана. В остальном место было довольно пустым. Через пятнадцать минут Абрам наконец вернулся к Эндрю. Он был в чистой одежде, линзы вернулись, а волосы были мокрыми после душа. Эндрю последовал за ним по коридору в прачечную и наблюдал, как тот бросил грязное белье в стиральную машину и нажал кнопку «старт». Затем Эндрю последовал за Абрамом в его спальню, где тот вернул ему толстовку. — Это твоя комната? – спросил Эндрю, натягивая толстовку и делая вид, что не думает о том, что Абрам носил её меньше двадцати минут назад. Абрам кивнул и сел на кровать, на которой лежало одно тонкое одеяло и одна подушка. – У тебя… ничего нет. – пробормотал Эндрю. Абрам пожал плечами. — Нельзя. – сказал он. – Нам нужно как можно быстрее собрать вещи и уехать на случай, если он нас найдет. Чем меньше у нас вещей, тем легче будет собраться. Эндрю нахмурился и сел на кровать рядом с Абрамом. Он надеялся, что Абрам не собирается уезжать в ближайшее время. Это разобьет сердце Эндрю, если единственный друг, которого он обрел, исчезнет из его жизни всего через несколько месяцев. Он гадал, что сделает мать Абрама, когда ей неизбежно позвонят и сообщат, что Абрам пропустил половину занятий в тот день. Эндрю знал, что может сказать Кэсс правду, и она отнесется к этому спокойно — может быть, даже будет гордиться этим сентиментальным поступком. Но мать Абрама была не такой, как Кэсс. Может быть, мать Абрама заставит его уйти. — Завтра я выбью дерьмо из Тревиса. – произнес Эндрю, рассматривая свои ботинки. — Нет. – сказал Абрам. Серьезность в его голосе говорила о том, что его причины игнорирования Тревора были похожи на причины Эндрю: отстранение означало разлуку. На самом деле Абрам говорил: «Не заставляй меня сталкиваться с этим в одиночку». Эндрю вздохнул, сжимая и разжимая кулаки на коленях. — Ладно. – сказал он, и ему это не нравилось, потому что он звучал точно как Абрам. — Я не понимаю. – внезапно сказал Абрам. Взглянув на него, Эндрю спросил: — Что не понимаешь? — Почему меня так называют. — ответил Абрам. – Я не знаю, что это значит. Ох. Пиздец. Что Эндрю должен был на это ответить? Лучше ли сказать ему правду или просто сказать, что это не имеет значения? С одной стороны, если бы Эндрю рассказал Абраму, что это значит, это могло бы привести к тому, что тот задал бы вопросы, на которые Эндрю не обязательно хотел бы или не знал бы, как ответить. С другой стороны, если бы он не рассказал Абраму, тот мог бы остаться в недоумении, что это вообще значит, правы ли они, заслуживает ли он этого или что это говорит о нём самом. — Я имею в виду, что слышал это раньше, в других школах, но никто никогда так меня так не называл до сих пор, поэтому я никогда не обращал на это внимания. – начал объяснять Абрам. Пока он говорил, Эндрю думал, думал и думал, и пришёл к выводу, что ему следует просто подождать и послушать, и, если Абрам что-то спросит, он ответит честно. — У меня математика с Тревором. И испанский. Он называет меня так, как будто это моё имя, и я не понимаю почему. И… могу я, эмм, сказать что-нибудь, что тебе может не понравиться? – Абрам повернулся к Эндрю, который теперь лежал на кровати, свесив ноги с края. Эндрю что-то промычал и кивнул. – Я хотел тебя об этом спросить, но ты всегда так… напрягаешься, наверное, когда он это говорит, и я не хотел тебя смущать, поэтому– — Хочешь узнать, что это значит? — перебил Эндрю, снова садясь. Конечно, он не хотел рассказывать Абраму, но, если Абрам хотел знать, Эндрю ему расскажет. Он ненавидел Абрама за то, что тот вообще воздерживался от вопроса только потому, что делал это ради Эндрю. Эндрю не нуждался в жалости. Ни от Абрама, ни от кого другого. И он ненавидел то, что Абрам так легко видел его насквозь, что замечал напряжение Эндрю. Всё это было так раздражающе, в основном потому, что Эндрю не мог перестать чувствовать, но он заставил себя отбросить эти мысли и сосредоточиться на Абраме рядом с собой, с дрожащими руками и хрупкими вопросами. — Если… если ты хочешь мне рассказать. – пробормотал Абрам. Эндрю снова подумал о миссис Болт и сказал: — Это не да и не нет, Абрам. — Тогда да. Эндрю сжал челюсти, разжал их и сказал. — Это оскорбление для геев. – Он слегка прищурился и повернулся, чтобы посмотреть на Абрама. – Ты хотя бы знаешь, что значит «гей», да? Абрам неловко фыркнул, поправляя край рубашки. — Да, Эндрю. Я не настолько наивен. — Ну, я не мог быть уверен. Ты за всю жизнь посмотрел, наверное, два фильма и не знал, что означает это ругательство. — Так, они думают, что я гей? — спросил Абрам, игнорируя колкость Эндрю по поводу его невероятной бескультурности. – Почему они так думают? Я никогда… я никого не целовал, так откуда им знать, гей я или нет? Эндрю закатил глаза от глупости Абрама. Неужели ему действительно нужно было объяснять ему это? — Они думают, что мы оба геи, идиот. Они думают, что мы встречаемся. – сказал он, стараясь говорить как можно ровнее и скучнее. Хотя это было сложно, потому что его сердце билось слишком быстро, а желудок переворачивался в ожидании реакции Абрама. Абрам нахмурил брови, но не выглядел сердитым – скорее задумчивым, подумал Эндрю. Он наблюдал, как Абрам какое-то время обдумывал эти слова, а затем, когда больше не мог этого выносить, спросил: —Тебя это беспокоит? Абрам пожал плечами. —Не особо. Мне все равно, что об этом думают люди; я просто хочу проводить с тобой время. Эндрю тяжело вздохнул, позволяя напряжению спасть с его плеч. Эндрю потребовалось целых тридцать секунд, чтобы придумать ответ, и ещё тридцать, чтобы набраться смелости и произнести его вслух. И когда он это сделал, он объяснил всё монотонным, отстранённым голосом, словно учёный, излагающий свои выводы. — Типа того, – сказал он. – Не то чтобы они думали, что мы встречаемся. Мне плевать, что кто-то думает обо мне или о нас. Но это ругательство, наверное, меня беспокоит. Оно не ранит меня; оно меня злит, потому что я знаю, что оно призвано ранить меня и тебя… и других людей, похожих на меня, наверное, но мне наплевать на других людей. В основном, мне не нравится это слово, и мне определённо не нравится, что он — или кто-либо ещё — использует его, чтобы попытаться ранить или раздражить тебя. Боже, каким отвратительным придурком становился Эндрю. Эндрю не мог вынести мысли о том, чтобы посмотреть на Абрама и увидеть его реакцию, будь то признание в том, что оскорбления раздражали Эндрю только потому, что он знал, что они пытаются обидеть Абрама, или признание в том, что Эндрю очень хитро намекнул на свою гомосексуальность. Абраму потребовалось около десяти секунд (Эндрю явно не считал), чтобы придумать что-то сказать, и когда он наконец это сделал, Эндрю приготовился к удару, но все, что вырвалось, было: — Ну, меня тоже раздражает, что они пытаются обидеть и задеть тебя. Я просто не думал, что ты хочешь, чтобы я это сказал. — Ты должен говорить то, что хочешь сказать, а не то, что, как тебе кажется, я хочу услышать. — раздраженно сказал ему Эндрю, потому что ему совсем не нужно было, чтобы Абрам ходил вокруг него на цыпочках из-за его чувств, между прочим. —Ладно. – сказал Абрам своим обычным тоном. Он поерзал на кровати, пока не сел, скрестив ноги, перед Эндрю точно так же, как Эндрю делал это с ним на Хэллоуин. –Значит, ты тоже, да? Ты сказал «люди вроде меня». Это ты и имел в виду? Эндрю пожал плечами, демонстрируя безразличие, словно внутри его не разрывало от крика. — Да. – ответил он. Голос прозвучал тише, чем ему хотелось бы, но пути назад не было. –Тебе… от этого неприятно? — спросил Эндрю, и на этот раз его голос прозвучал как настоящий, искренний шепот, и это было ужасно неловко, но Эндрю почти не чувствовал смущения из-за прилива адреналина. — Нет. – мгновенно ответил Абрам. Эндрю наконец-то смог нормально дышать. — Что насчет тебя? – спросил он, когда к нему вернулся голос. Пожав плечами, Абрам ответил: — Я ещё не знаю. И это, подумал Эндрю, было совершенно нормально. Ему не нужно было знать прямо сейчас, полюбит ли Абрама когда-нибудь Эндрю так же, как Эндрю любил его. Он знал, по крайней мере, что Абрам не испытывает отвращения к Эндрю. Что ему не неловко рядом с Эндрю. Что Абрам не собирается отталкивать Эндрю из-за того, кто он есть. Абрам ещё не знал, кто он сам, и даже если со временем Абрам поймет, что ему нравятся только девушки, это будет нормально, потому что он всё равно будет рядом. Эндрю всё равно будет иметь привилегию стоять рядом с ним и сидеть с ним на каждом уроке. Странно, правда, насколько легче чувствовал себя Эндрю. Даже после того, как он смирился со своим влечением — с тем, что его сексуальность принадлежит ему самому, независимо от того, как и кем она используется, — его все еще терзало это пугающее чувство. Что, если я потеряю его? Что, если он меня возненавидит? Когда напротив него сидел Абрам, тихий и довольный, как всегда, словно ничего не изменилось, Эндрю обнаружил, что страх исчез.