Аромат её страха

В тот вечер мир за окном «Кофейное сердце» утратил последние краски. Октябрьская морось превратила витринное стекло в мутную акварель, по которой расплывались огни редких фар и неоновые отблески вывески. Дождь не шёл — он висел в воздухе, холодной пылью оседая на чёрном асфальте и воротниках прохожих, спешивших укрыться в тепле. Маленький городок сворачивался клубочком, гасил окна, затихал. Внутри кофейни было почти пусто. Тот час, когда дневные посетители уже разошлись, а вечерние ещё не пришли. Звон дверного колокольчика тревожил тишину лишь изредка. Ребекка стояла у барной стойки, протирая до блеска стальную поверхность кофемашины — машинально, ритмично, погружённая в собственные тени. Мягкий свет ламп под бронзу ложился на её тёмные волосы, собранные в небрежный узел, из которого выбивались волнистые пряди цвета горького шоколада. Свет трогал острые скулы, скользил по изгибу шеи, путался в крохотном серебряном колечке, проколовшем крыло носа. В полумраке её карие глаза казались почти чёрными, и только если наклониться ближе — можно было заметить, как на донышке зрачка дремлет опасный, золотой отблеск. Она поправила кружевной ворот чёрной блузы и бросила короткий взгляд в зал. Единственный посетитель — старик с газетой в углу — уже полчаса как спал над остывшим чаем. Скука. Ребекка ненавидела такие вечера — вязкие, бессобытийные, когда время течёт, как смола, и мысли начинают жрать сами себя. Колокольчик звякнул. Звук был резким, почти истеричным, и тут же оборвался, словно захлебнулся. Вместе со звоном в кофейню просочился сквозняк — не просто холодный, а какой-то могильный, пахнущий мокрой землёй, прелой листвой и ещё чем-то неуловимым, от чего волоски на руках Ребекки встали дыбом. Она медленно подняла голову. На пороге стоял человек. Высокий. Очень худой. На нём было длинное чёрное пальто, потемневшее от влаги, с поднятым воротником. Пряди сальных чёрных волос прилипли к бледному, почти прозрачному лбу. Но не это заставило Ребекку замереть, чувствуя, как холодок змеёй скользит вдоль позвоночника. Его глаза. Вернее, их отсутствие. На месте глаз зияли две чёрные, запавшие вглубь черепа впадины, заполненные абсолютной, первозданной тьмой. Из этих провалов сочилось что-то вязкое, напоминающее дёготь, оставляя глянцевые дорожки на неестественно бледных щеках. Это была не пустота отсутствия — это была бездна, смотрящая в мир. И сейчас эта бездна медленно поворачивалась, сканируя помещение, пока не остановилась прямо на ней. Ребекка сглотнула. Горло пересохло мгновенно. Внутренний, привычный сарказм, её защитная броня, на секунду дал трещину. «Спокойно, Бекка. Это просто какой-то городской псих... или фрик... или, чёрт возьми, у него просто очень странные линзы». Но инстинкты, древние, как сам страх, кричали об обратном. Воздух вокруг фигуры колебался, как над раскалённым асфальтом, искажая очертания стеллажа с кружками за его спиной. Температура в комнате словно упала на несколько градусов. Он двинулся. Не шёл — скользил. Движения были лишены человеческой механики, плавные, как у хищника или сломанной марионетки, которую дёргает невидимая рука. Полы пальто не качались, а текли по полу. Ни единого звука шагов. Только тишина, густая, давящая на барабанные перепонки. Ребекка выпрямилась во весь свой невысокий рост, вздёрнув подбородок. Она призвала на помощь весь свой холод, всю отстранённость, которую пестовала годами. Когда фигура приблизилась к стойке и замерла, она заговорила. Голос прозвучал ровно, лишь самую малость тише обычного: — Добрый вечер. Мы закрываемся через час. Что будете заказывать? Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. Ответа не было. Безглазый — а она уже знала, что это Он, тот самый персонаж из жутких городских легенд, которыми девочки пугали друг друга в младшей школе, — медленно наклонил голову набок. Движение было резким, птичьим, неестественным. Из левой глазницы капля чёрной субстанции сорвалась и упала на светлое дерево стойки, мгновенно впитавшись, оставив тёмное, маслянистое пятно. Запах стал сильнее. Теперь Ребекка явственно различала в нём ноты железа — так пахнет старая кровь, и ладана — приторного, кладбищенского. Одна её рука, всё ещё сжимавшая тряпку, слегка дрогнула. Вторая медленно, незаметно поползла к краю стойки, туда, где лежал её телефон. «Не показывай страха. Он питается страхом, так в этих историях говорилось, кажется? Ну, или мне сейчас просто сносит крышу от переработок и кофеина». — Не говорите по-английски? — она позволила себе тень кривой усмешки, хотя сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. — Могу предложить вам чёрный кофе. Без сахара. Думаю, это в вашем... вкусе. Она смотрела прямо в эту кошмарную пустоту на его лице, стараясь удержать взгляд. В этих провалах не отражался свет. Они не были просто дырами — в них клубилась, жила тьма, и где-то в самой её глубине Ребекке почудилось какое-то ленивое, нечеловеческое понимание. Словно то, что пряталось внутри, разглядывало её с куда большим интересом, чем она его. Безглазый Джек медленно поднял руку. Длинные, восковые пальцы с почерневшими, неопрятными ногтями легли на прилавок. Он не говорил. Он просто стоял там, источая волны первобытного, липкого ужаса, и ждал. Чего? Она не знала. Но где-то в глубине души, под слоями сарказма и напускного холода, Ребекка понимала: он пришёл не за кофе. И этот вечер в маленькой кофейне больше никогда не будет обычным. Она стояла, не шевелясь. Воздух между ними загустел до состояния стекла — казалось, одно резкое движение, и он треснет, осыплется на пол звонкими осколками. Телефон лежал в каком-то полуметре от её пальцев, но сейчас это расстояние ощущалось как пропасть. Ребекка смотрела. Впитывала детали так, как художник впитывает сюжет для картины, от которой потом не сможет спать. Страх обостряет восприятие до болезненной ясности, и сейчас каждая подробность врезалась в память, как офортная игла в медную пластину. Кожа. Её было видно там, где расходился ворот пальто и где манжеты рубашки обнажали запястья. Не просто бледная — как алебастр, как старая бумага, как брюхо дохлой рыбы. Но не белая — сероватая, с лёгким голубоватым подтоном там, где под ней должны были пульсировать вены. Их не было. Вообще. Ни единой синей ниточки под этой пергаментной поверхностью. Кожа казалась неестественно гладкой, лишённой пор, словно лицо фарфоровой куклы, которую слишком долго хранили в сыром подвале. Пальцы. Они всё ещё лежали на прилавке — длинные, суставчатые, каждый сустав проступал под кожей острым узлом. Ногти были не просто грязными. Они почернели изнутри, словно под ними запеклось что-то, чему не место в живой плоти. И большой палец был вывернут под неправильным углом — старая травма, зажившая без врача, без шины, без боли. Или зажившая в мёртвой руке, которой уже всё равно. Волосы. Чёрные, сальные, они свисали прядями вдоль щёк, прилипая к впадинам, где должны были быть глаза. Кончики их были неровными, словно он сам обрезал их чем-то тупым — ножницами для бумаги или вовсе ножом. Кое-где в прядях запутались сухие дубовые листья и что-то, похожее на птичий пух, — лесной мусор, который цепляется к одежде тех, кто ходит не по тропам. И эти провалы. Глазницы. Она заставила себя смотреть прямо в них, и чем дольше смотрела, тем отчётливее понимала: это не раны. Не увечье. Ткань вокруг отверстий была гладкой, без шрамов, без следов хирургического вмешательства. Никто не вырезал ему глаза. Их просто никогда не было. И тьма внутри не была неподвижной — она текла, переливалась, как дым на сквозняке, как чернила, разлитые в воде. Иногда в глубине что-то вспыхивало — не свет, но его противоположность, абсолютный антипод света, чёрная искра, от которой у Ребекки начинали слезиться собственные глаза, словно защищаясь от увиденного. Рот. Тонкая линия, почти незаметная на мертвенно-бледном лице. Губы слегка потрескались, но не кровоточили — слишком сухо для крови. Они были плотно сжаты, и всё же Ребекке казалось, что за ними прячется не язык и зубы, а что-то иное. Какая-то тёмная полость, уходящая глубже, чем позволяет анатомия. Запах стал гуще. Теперь, когда он стоял так близко, она могла разложить его на составляющие: сырая земля — та, что глубже пахотного слоя, холодная, безжизненная; формальдегид — сладковатый, больничный; и что-то горелое, как палёная проводка или пережжённый сахар. Запах окутывал его, как невидимый саван. Одежда. Пальто было старым, но добротным — такие носили в начале прошлого века, шили на заказ у портных, чьи имена давно стёрлись с вывесок. Плечи его были присыпаны мелкой водяной пылью, не успевшей впитаться в ткань. Под пальто угадывались очертания рубашки с высоким воротником — когда-то белой, теперь желтоватой, как страницы забытой книги. На груди, чуть левее, темнело пятно — старое, застиранное, но так и не отстиравшееся до конца. Форма его была... неприятно знакомой. Так расплывается кровь, если пытаться оттереть её холодной водой. Он не дышал. Грудь не вздымалась. Пальцы на прилавке не вздрагивали от пульса. Мёртвый штиль. Абсолютный, окончательный покой плоти, которая неизвестно почему продолжает двигаться. Ребекка перевела взгляд на пятно от капли, упавшей на стойку. Оно не высохло. Маслянисто поблёскивало в свете ламп. И — она готова была поклясться — оно стало чуть больше, чем было минуту назад, растекшись идеальным кругом, как капля нефти на воде. Она медленно подняла глаза снова. Он так и стоял — склонённая набок голова, пустые провалы, устремлённые точно в её лицо. Не на лицо — в лицо. Смотрел сквозь кожу, сквозь кости, сквозь мысли. Ждал. Тишина звенела. Старик в углу всё так же спал — неестественно глубоко, как не спят даже самые уставшие люди. Кофемашина за спиной Ребекки тихо щёлкнула, переключая режим нагрева, и этот звук прозвучал как выстрел. «Так, — подумала она, и мысль была холодной, словно скальпель. — Ты не спишь. Это не сон. Он реален. Он стоит перед тобой. И если ты сейчас ничего не сделаешь, он будет стоять здесь вечно. Или сделает что-то первым». Она разжала побелевшие пальцы и положила тряпку на стойку. Ровно. Аккуратно. Так, словно ещё могла контролировать этот вечер. — Хорошо, — сказала она, и голос её прозвучал глухо, но твёрдо. — Давай попробуем иначе. Она отбросила тряпку в маленькую раковину под стойкой — та упала с мерзким влажным шлепком. Руки освободились. Оперлась ладонями о прохладное дерево стойки, ощущая каждую микротрещинку в старом лаке. Это прикосновение к реальности немного отрезвило. «Ты здесь. Ты живая. Ты справишься». — Давай попробуем иначе, — повторила она, и в этот раз голос прозвучал почти с вызовом. Почти как обычно. — Ты меня слышишь. Я знаю, что слышишь. Глаз у тебя нет, но это ведь не значит, что ты глухой. Тишина. Она выдержала паузу в три удара сердца. Тяжёлых, гулких. — Кофе. Чёрный. Крепкий, как мой характер, и горький, как моя вера в человечество. Я поставлю чашку на стойку. Если ты её возьмёшь — значит, за кофе. Если нет, — она наклонила голову, копируя его жест, но вложив в него свою, человеческую иронию, — значит, у тебя ко мне другое дело. И тогда я попрошу тебя сразу перейти к сути. Время позднее, у меня не мыта посуда, и я очень хочу домой. Слова падали в пустоту. Ребекка чувствовала, как дрожит внутри что-то тонкое, натянутое до предела — но не позволяла этому дойти до рук, до губ, до глаз. Дисциплина. Её лучший и самый старый друг. Она повернулась к нему спиной. Медленно. Очень медленно. Это было самым трудным — отвести взгляд, подставить лопатки под эти чёрные провалы, которые не просто смотрели, а видели. Она физически ощущала их давление — две ледяные точки между лопаток, прожигающие ткань блузы, кожу, мышцы. Позвоночник заледенел. Каждое движение — размеренное, плавное. Никакой суеты. Суета — это страх. Страх — это кровь в воде. Она взяла с полки чашку. Не картонную — он не заслужил картонный стаканчик, нет. Тяжёлую керамическую, чёрную, матовую. Сняла холдер с кофемашины, выбила старую гущу в ведро — глухой стук. Ложечка. Кофе тонкого помола. Пресс. Она делала это тысячи раз, и руки помнили каждую мелочь, пока разум цеплялся за обрывки мыслей. Кто он? Легенда гласила, что это бывший человек, одержимый или проклятый, похититель детей, ночной охотник. Но легенды всегда врут в мелочах. Если он не убил её сразу, значит — зачем-то пришёл. Может быть, ему нужно, чтобы она что-то сделала. Может быть, он ждёт вопроса. Может быть, он просто голоден — но не в том смысле, в каком голодны люди. Машина зашипела, выплёвывая в чашку тугую струю чёрной, ароматной жидкости. Запах кофе на секунду перебил даже тот, другой — могильный. Ребекка обернулась. Он не сдвинулся ни на дюйм. Но голова его теперь была наклонена в другую сторону, словно он слушал звук кофемашины. Или её сердцебиение. Или что-то ещё, чего она не могла понять. Она поставила чашку на стойку. Не на блюдце — просто чашку, прямо на тёмное пятно от его «слезы». Пятно тут же впиталось в керамическое донышко, исчезло без следа. Ребекка сделала вид, что не заметила. — Готово, — сказала она. — Чёрный, как твои глазницы. Без сахара. Пей. Она скрестила руки на груди и сделала шаг назад — ровно настолько, чтобы оказаться вне досягаемости его длинных рук, но не настолько далеко, чтобы это выглядело как бегство. Балансирование на лезвии. Он медленно опустил голову. Очень медленно. Провалы глазниц уставились на чашку. Пар поднимался от кофе, закручиваясь тонкими спиральками, и, приближаясь к его лицу, пар этот темнел, тяжелел и опадал вниз чёрной пылью. Затем его рука пришла в движение. Пальцы, эти длинные, восковые пальцы с чёрными ногтями, потянулись к чашке. Не дрожа. Обхватили её полностью — не за ручку, а целиком, накрыв ладонью, как накрывают пойманного мотылька. Керамика в его хватке тихо, жалобно треснула. Кофе в чашке вскипел и мгновенно превратился в лёд — чёрный, матовый, с игольчатыми кристаллами по краям. Ребекка смотрела, как пар её дыхания вырывается в воздух маленькими облачками. Температура в кофейне упала так резко, что заслезились уголки глаз. Она чувствовала, как мороз проникает под одежду, как немеют кончики пальцев. Но лицо её оставалось спокойным, почти скучающим. Маска, отточенная годами практики. — О, — произнесла она ровно, чуть насмешливо. — Ледяной кофе. Оригинально. В меню такого нет, но для тебя — исключение. И впервые с тех пор, как он вошёл, что-то изменилось в его лице. Тонкая линия губ дрогнула. Не улыбка — движение, лишь отдалённо её напоминающее. Словно мышцы лица пытались вспомнить выражение, которое давно забыли. А потом он заговорил. Голос его не был голосом. Звук не проходил через рот. Он рождался прямо в голове Ребекки, минуя уши, ввинчиваясь в мозг холодной, лишённой интонаций иглой. Это было не слово — набор фонем, обрывков, шёпотов разных людей, сшитых в одно. — Т ы... н е... б о и ш ь с я. Не вопрос. Утверждение. В нём звучало нечто, отдалённо похожее на любопытство — такое, с каким энтомолог разглядывает жука, прежде чем наколоть его на булавку. Ребекка выдохнула. Пар от её дыхания закружился между ними и растаял. Она подняла подбородок чуть выше, выдержала паузу и ответила — тихо, почти интимно, словно делилась секретом: — Боюсь. Конечно, боюсь. Я не идиотка. Но страх — это моё дело, Джек. Тебя он не касается. Она ждала ответа. Ждала нового слова, ввинченного в мозг, или любого движения, которое разрешило бы эту вязкую, колючую неопределённость. Но Безглазый Джек не заговорил снова. Вместо этого он подался вперёд. Медленно, неуловимо — как статуя, решившая сменить позу спустя столетие неподвижности. Расстояние между ними сократилось. Ребекка почувствовала, как воздух вокруг неё стал плотнее, холоднее, словно она оказалась в невидимом коконе, сотканном из её собственного страха и чужого, нечеловеческого присутствия. Инстинкты взвыли: «Беги! Оттолкни! Ударь!» — но она лишь сильнее вжалась пятками в пол, заставляя себя замереть на месте. Бегство сейчас было бы приглашением к охоте. А затем он это сделал. Его голова медленно склонилась ниже, смещаясь вправо — туда, где билась на её шее тонкая голубая жилка. Бледное лицо почти коснулось её плеча, не дотрагиваясь, но нарушая все мыслимые границы личного пространства. Ребекка перестала дышать. Она услышала звук. Тихий, влажный, втягивающий. Он не дышал — у него не было дыхания, — но он втягивал воздух целенаправленно, осознанно, пропуская его через носовые пазухи, через ту бездну, что заменяла ему органы чувств. Принюхивался. Как зверь. Как падальщик. Как нечто, для чего запах значит больше, чем зрение или слух. Её запах. Он вбирал его в себя — медленно, смакуя, словно дорогое вино. И запах этот, её собственный запах, внезапно стал для Ребекки почти физически ощутимым — словно его внимание пробудило его к жизни, вытянуло из пор, из волос, из самой её сути. Он был терпким, этот запах. Глубокий, пряный аромат тёмного шоколада и кофейных зёрен, въевшийся в кожу за годы работы, — но под ним, под привычным слоем, таилось нечто иное. Ноты мускуса, чуть солоноватые от проступившего, несмотря на холод, пота — пота страха. Сладкий, как карамель, но с горчинкой адреналина. Так пахнет загнанный олень за секунду до выстрела. Так пахнет жизнь, острее всего ощущающая свою хрупкость. И этот запах сгущался. Ребекка чувствовала это сама — словно невидимые щупальца, порождённые её собственным ароматом, обвивали горло, плечи, грудь. Он давил, удушал, окутывал тёплым, душным покрывалом, которое с каждым вдохом — её собственным вдохом — затягивалось всё туже. Пряный, как гвоздика и ладан. Сладкий, как загнивающие лепестки роз. Он душил её саму — но ему, ему... Ему это нравилось. Это было очевидно. Не требовалось слов или мимики на этом застывшем лице. Наслаждение читалось в том, как замерли его плечи, как чуть дрогнули пальцы, всё ещё сжимавшие треснувшую чашку. Он пил этот запах, купался в нём, растягивал удовольствие. Чёрные провалы глазниц, казалось, стали глубже, темнее — как расширенные зрачки хищника перед броском. Он снова втянул воздух. Долгий, медленный вдох, от которого пряди её волос у виска едва заметно шевельнулись. Холодное, неживое «дыхание» прошлось по коже, и Ребекка сжала зубы, чтобы не отдёрнуться. По позвоночнику пробежала дрожь — отвращение пополам с чем-то ещё, что она отказалась бы признавать. А запах всё сгущался. Он больше не принадлежал ей. Он стал чем-то отдельным, самостоятельным — мостом между ними, связью, которой она не желала. Щупальца аромата сжимались, проникали глубже, в горло, в лёгкие — и каждое из них, она знала, доставляло ему наслаждение. Ему нравилось, как она пахнет. Ему нравилось, как пахнет её страх. Она заставила себя разжать челюсти. — Нравлюсь? — прошептала она, и в шёпоте этом лязгнула сталь. — Я сегодня не пользовалась духами. Боялась, что будет слишком... приторно. Он не ответил. Но голова его склонилась ещё ниже, к самой ключице, и по шее Ребекки пробежал мороз — там, где его почти-прикосновение оставило невидимый след. Его это не злило. Совсем наоборот. Холодное, почти неосязаемое прикосновение его дыхания всё ещё скользило по её ключице. Она чувствовала его близость каждой клеткой, каждым волоском, вставшим дыбом на руках и затылке. Он был так близко, что, казалось, сама реальность истончилась между их телами — ещё миллиметр, ещё один удар сердца, и она лопнет, как мыльная плёнка. Он всё ещё вдыхал её. Медленно, глубоко, с каким-то ритуальным, почти благоговейным наслаждением. И вместе с этим запахом — терпким, пряным, сладким от страха — он втягивал в себя и нечто большее. Её тепло. Её жизнь. Саму её суть, вибрирующую сейчас на такой высокой ноте, что, казалось, ещё мгновение — и она сорвётся в беззвучный крик. Ребекка стояла неподвижно, но внутри у неё всё дрожало. Не только от страха. От чего-то ещё — более сложного, неприличного, что она отказалась бы назвать даже самой себе. Она смотрела прямо перед собой, в тёмное, залитое дождём окно, где их отражения двоились и расплывались. Его фигура за её плечом — высокая, сутулая, точно распятие, сошедшее с алтаря. Её собственное лицо — бледное, с размазавшейся тушью под левым глазом, но всё ещё гордое, вздёрнутое. И пространство между ними — сантиметр, не больше, наполненный тем, чему нет названия. Она думала о его зубах. Тех, что прятались за тонкой полоской потрескавшихся губ. Она не видела их, но воображение рисовало с пугающей отчётливостью: острые, желтоватые, чуть сходящиеся впереди, может быть, неровные, как у давно не кормленного хищника. Влажные от той чёрной жидкости, что сочилась из его глазниц. И они — она знала это с пугающей, необъяснимой уверенностью — были созданы именно для этого. Не для еды. Для проникновения. Для того чтобы войти в плоть, как нож входит в масло, как игла в шёлк, как... Она сглотнула. Горло пересохло. Вот оно. Это место. Прямо здесь, где пульсирует тонкая голубая ниточка вены — чуть выше ключицы, чуть ниже челюсти. Там кожа тоньше всего. Там тепло и влажно от её дыхания. Там кровь бежит близко-близко к поверхности, и он, со своим звериным чутьём, со своим дьявольским обонянием, должен чуять её, как акула чует рану за милю. «Один укус, — подумала она, и мысль была яркой, как вспышка магния. — Один укус — и всё. Артерия. Пять секунд. Максимум десять. Кровь ударит фонтаном, зальёт стойку, зальёт чашку с этим чёртовым замёрзшим кофе, зальёт его лицо. Я упаду здесь, на этот пол, который мыла сегодня утром. И единственным свидетелем будет спящий старик в углу. Идиотский конец. Абсолютно идиотский». Она представляла, как это будет. Как острая, обжигающая боль пронзит шею — сначала резкая, потом пульсирующая, растекающаяся в плечо, в грудь, в кончики пальцев. Как горячая кровь — её кровь, ещё живая, ещё полная кислорода и кофеина — хлынет ему в рот. Как он будет пить. Медленно или жадно? Смаковать или торопиться? И как её собственное сердце, её упрямое, глупое сердце будет биться всё тише, всё реже, затихая... И вот здесь — вот в этой точке — страх её менял окраску. Он не исчезал. Нет. Он оставался, вибрируя на той же высокой частоте ужаса. Но к нему примешивалось нечто иное. Острое. Пьянящее. Как первый глоток шампанского на голодный желудок. Как шаг с обрыва в тёмную воду. Как начало грозы, когда небо уже чёрное, но молния ещё не ударила. Адреналин. Он гудел в крови, превращая страх в его тёмного близнеца — предвкушение. Жуткое, постыдное, но такое острое, такое живое. Она ненавидела себя за это и одновременно упивалась этим чувством. Что может быть более живым, чем стоять на волосок от смерти? Что может быть более настоящим, чем понимание: вот сейчас, в эту самую секунду, всё может закончиться — или измениться навсегда? Она боялась его зубов, да. Боялась боли. Боялась небытия. Но где-то в самой тёмной, самой потаённой глубине души — там, куда она сама редко заглядывала, — она ждала. Ждала этого укуса. Этого проникновения. Этого слияния хищника и жертвы в одном кровавом акте. Не потому что хотела умереть — нет, совсем нет. А потому что это было то самое страшное и новое, чего она неосознанно искала все свои двадцать лет в этом унылом, сером, бессобытийном городке. Что-то, что разорвёт рутину. Что-то, что заставит её почувствовать. Даже если это будет предсмертная агония. Она медленно, очень медленно повернула голову. Теперь его лицо оказалось прямо перед ней — так близко, что она могла разглядеть каждую пору на его восковой коже (их не было). Каждую микротрещинку на его потрескавшихся губах. И тёмное, влажное нутро его рта, который чуть приоткрылся — вдох, ещё один вдох её запаха, душного и сладкого, окутывающего их обоих. Она заглянула в эту щель между его губ — и увидела их. Зубы. Не острые клыки, как у вампира. Нет. Обычные на первый взгляд человеческие зубы — ровные, может быть, чуть желтоватые. Но там, где десна встречалась с эмалью, темнела тонкая каёмка запёкшейся чёрной жидкости, и сами зубы, казалось, были чуть длиннее к корню, чуть крепче утоплены в челюсть, чем у обычного человека. И их было... больше? Она не была уверена. Перспектива искажалась, тьма внутри его рта не давала рассмотреть детали. Он мог бы. Прямо сейчас. Одно резкое движение головы. И он этого хотел — она видела это по тому, как напряглись мышцы его челюсти. По тому, как его пустые глазницы, казалось, впились в вену на её шее. По тому, как конвульсивно дёрнулись пальцы, всё ещё сжимавшие треснувшую чашку — керамика хрустнула, и осколок со звоном упал на стойку. Но он не двигался. Ждал. И Ребекка вдруг поняла: он чувствует её предвкушение. Он чует его так же ясно, как запах страха. Это адреналиновое, стыдное, запретное «давай», которое бьётся в её крови, для него как мёд, как наркотик. И это, возможно, единственное, что удерживает его от последнего рывка. Он растягивает момент. Он играет с ней — или с собой. Или всё сразу. — Ты чувствуешь это, да? — прошептала она одними губами. Мгновение — и она сама не поверила, что произнесла это вслух. — Как сильно мне страшно... и как сильно мне любопытно. Она не ждала ответа. Но его голова дёрнулась — резко, птичьим, неестественным движением — и склонилась набок, как у собаки, услышавшей незнакомый звук. И тогда, с тем же ледяным, многослойным шёпотом не-голоса, что и прежде, он вложил ей в голову два слова: — М н е... н р а в и т с я.