Билет в один конец

Лагерь просыпался рано — не затемно, как изба Марии Ивановны, но едва небо начинало сереть. Из труб над бараками тянулись струи дыма — вялые, слоистые, они поднимались ровными столбами в неподвижном воздухе и там, на высоте, расползались в серую мглу. Снег на дорожках между постройками уже был притоптан до твёрдой корки, а вдоль стен лежал высокими, нетронутыми валами. Где-то звенело ведро, где-то хлопала дверь, и женский голос окликал кого-то по имени так, как окликают каждое утро. У крайнего барака, возле поленницы, стоял Алексей. Он пришёл сюда раньше всех — по привычке, которая выработалась за годы жизни в тайге, — и теперь опирался на свою длинную палку, глядя поверх крыш в сторону леса. Мороз к утру окреп, и снег под валенками звонко скрипел при каждом движении. Вскоре дверь барака отворилась, и на пороге показался Борис. Он сразу же поёжился — холод пробрался под шинель мгновенно, так что он застегнулся до самого горла и, не торопясь, направился к Алексею. — Здорово, Лёш, — сказал он, останавливаясь рядом. — Чего не спится? — Да какое там спится, — отозвался Алексей. — Ночью опять трещало. Я уж думал, ветка упадёт, ан нет — в лесу где-то. Далеко, а слыхать. — Мороз, — кивнул Борис. — Такой мороз, что дерево рвёт. В сорок третьем так же было, помнишь? Волки тогда к самому лагерю подошли, жрать им было нечего. Мы всю ночь костры жгли, бабы с ребятнёй по баракам сидели. — Помню, — Алексей наконец повернулся к Борису и опёрся на палку обеими руками. — Я тогда в лес ушёл силки проверять, вернулся — а мне говорят: сиди, не высовывайся. Я и сидел. Неделю, а то и больше. Тоскливое время было. — А сейчас вроде ничего, — сказал Борис. — Тихо. Только мороз жмёт. Алексей кивнул, но ничего не ответил. Он всё ещё смотрел в сторону леса, и взгляд у него был не то чтобы встревоженный, а скорее задумчивый. Борис, знавший его не первый год, сразу понял: что-то не даёт покоя. — Ты чего? — спросил он. — Опять про свои силки переживаешь? — Да не про силки, — отозвался Алексей и, помедлив, перевёл взгляд на Бориса. — Ты Семёна вчера не видал? Он со смены шёл, я его мельком встретил. Говорит, следы какие-то видел у дальнего оврага. Крупные. Не то волк, не то ещё кто. Я хотел расспросить, да он спать пошёл — устал, видно. — Не видал, — ответил Борис. — А что за следы? Волк — так волк, нам не впервой. — Да я и сам не пойму, — Алексей нахмурился, подбирая слова. — Семён говорит — странные. Не похожи на волчьи, да и не медвежьи. Может, лось? Только лось сейчас дальше в тайге держаться должен, здесь ему нечего делать. Чего ему к лагерю выходить? — Может, и лось, — пожал плечами Борис. — Или собака одичалая. После войны мало ли их по лесам бегает. Людей меньше стало, вот зверьё и осмелело. — Может, и собака, — согласился Алексей, но в голосе его уверенности не было. — Только Семён мужик опытный, он бы собачьи следы за версту признал. А тут говорит: непонятные. Я вот думаю сходить глянуть. Заодно силки проверю, а то пустые стоят который день. То ли дичь ушла, то ли мороз её держит — не поймёшь. Борис помолчал, глядя под ноги на притоптанный снег, потом поднял голову и спросил: — А помнишь, мы с тобой тогда видели? В тот день, когда Петька нас к Марии Ивановне позвал? Ещё до того, как девчонку нашли? Алексей перестал глядеть в лес и повернулся к Борису. — Помню. Те следы, что с фиолетовым отливом? — он покачал головой. — Нет, эти не такие. Семён бы сказал, если бы они светились или отливали чем-то. Он бы это отдельно упомянул. А тут просто крупные. Может, и правда зверь, только незнакомый. — Или знакомый, да нездешний, — добавил Борис. — Война не только людей с места сдвинула. Может, какой зверь с запада прикочевал. Слышал я, бывает такое — и волки, и рыси новые места ищут, если старые разорены. — Может, — согласился Алексей, но было видно, что мысль о тех, фиолетовых следах, не даёт ему покоя. — Я их тоже не забыл, Борь. Те, с отливом. Я их потом ещё пару раз видел, после того дня. Они будто… ну, не знаю. Ярче становятся. И ближе к лагерю подходят. — Вот и я о чём, — кивнул Борис. — Семён про свои говорит, а тут ещё и эти. Как-то многовато странностей для одной зимы. Может, совпало. А может, и нет. Они замолчали. Тишина была такой плотной, что слышно было, как где-то в глубине лагеря потрескивают дрова в печи и как женский голос что-то напевает — негромко, без слов, просто мелодию. — Ладно, — сказал Алексей, встряхнув головой, будто отгоняя лишние мысли. — Чего гадать? Надо сходить, посмотреть. Если повезёт — и следы глянем, и силки не пустые окажутся. А там видно будет. — Один пойдёшь? — спросил Борис. — Думал, один. А ты чего, хочешь со мной? — Да у меня дел особых нет. Дрова перетаскать, Анне ящики для лазарета подлатать — это к вечеру. А до обеда свободен. Вдвоём-то оно сподручнее. Да и топорик я вчера наточил — хоть ветку срубить, хоть ещё чего. — Ну, вдвоём так вдвоём, — кивнул Алексей. — Ты, кстати, хлеб взял? А то в прошлый раз забыл, и мы до вечера голодные ходили. — Взял, — усмехнулся Борис и хлопнул себя по вещмешку. — И хлеб, и соль. И спички. Всё как положено. — Вот и славно, — сказал Алексей и уже повернулся было к тропе, но тут они оба услышали знакомый топот. Из-за бараков, запыхавшись, вылетел Петька. Шапка съехала набок, варежки болтались, щёки горели. Заметив мужчин, он притормозил и вскинул руку к виску. — Здравия желаю, дядь Борь! Дядь Лёш! Алексей, не меняя спокойного выражения лица, протянул руку и легонько сбил Петькину шапку на глаза. — Здравия желаю, охламон. Ты чего это такой довольный с утра пораньше? Опять от мамки сбежал? — Не сбежал! — Петька поправил шапку и для убедительности даже топнул ногой. — Я уже всё сделал! И дров натаскал, и воды принёс, и даже пол подмёл, между прочим! Мамка сама сказала, что можно отдохнуть. — Ну, раз самá сказала… — протянул Борис и, переглянувшись с Алексеем, добавил: — А к бабе Мане вчера, значит, не ходил? Не ночевал там? Петька на мгновение замялся и на всякий случай шагнул назад. — Ну… ходил. А чего? Она сама разрешила! И мамка разрешила! Я на печке спал, между прочим, и ничего не трогал. — На пе-е-ечке, — протянул Алексей с той особенной, ленивой усмешкой, которая появлялась у него только в хорошем настроении. — Гляди-ка, Борь, а парень-то у нас стратег. Печка — это тебе не лавка. Это, можно сказать, генеральское место. Борис кивнул с серьёзным видом: — То-то я смотрю, он и шапку теперь так носит — набекрень. Видать, после печки бабы Мани всем генералам генерал. Как там тебя величать-то теперь, Петь? Ваше Печное Благородие? Петька залился краской до самых ушей, но не сдался. Он вскинул подбородок и, глядя на мужчин снизу вверх, выпалил: — Завидуете! Потому что сами на печке не спали, а мёрзли всю ночь на дежурстве! А я в тепле был, между прочим. И баба Маня каши дала. С мёдом. И ничего я не генерал. Я просто… гость. — Гость, — повторил Борис и уже открыл было рот, чтобы добавить что-то ещё, но тут за спиной у Петьки раздался знакомый голос: — Гость — да незваный. Я его обыскалась уже. Думала, он дрова колет, а он вон где — перед строевым смотром. Анна подошла неслышно, в своём стареньком полушубке, с корзиной белья под мышкой, и теперь стояла, уперев свободную руку в бок. Вид у неё был усталый — видно, с утра уже успела поработать, — но в глазах теплилась улыбка. Петька резко обернулся и на всякий случай сделал шаг в сторону мужчин, будто те могли его прикрыть. — Мам, я всё сделал! — начал он скороговоркой, но Анна только покачала головой. — Слышала уже. И дров натаскал, и воды принёс. Только пол подмёл так, что мусор из угла в угол переехал. Придётся переделывать. Борис, глядя на эту сцену, вздохнул и покачал головой с тем особым, чуть причитающим выражением, какое позволяют себе люди, давно знающие семью. — Ох, Анна, Анна. Вырастет у тебя маменькин сынок. Будет до седых волос за твою юбку держаться. Ты его лучше к делу приставь — пусть с нами в лес ходит, силки проверять. Мужиком станет. Анна прищурилась, и в этом прищуре блеснуло что-то острое — не злое, а скорее весёлое. — А ты, Борис Николаевич, не про юбку мне говори, а про свою ногу вспомни. Когда ты в прошлый раз с лесозаготовки вернулся и рану себе вскрыл, кто тебя перевязывал? Я. И так перевяжу, если надо будет, что ты ещё и забудешь, кто тебя лечил, и к кому пришёл, и зачем. Алексей тихо фыркнул в усы, но промолчал. Борис, застигнутый врасплох, крякнул и отвёл глаза. — Ну, ты это… Анна, я ж ничего такого не имел. Я ж про воспитание. — Вот и воспитывай своим примером, — отрезала Анна, но уже мягче. — А Петька пусть пока при мне побудет. Успеет ещё в лес, набегается. — Она перевела взгляд на сына и добавила: — Иди-ка, горе-помощник, ведро отнеси на кухню. И скажи тёте Зине, что я через полчаса приду, бельё только развешу. Петька, радуясь, что гроза миновала, подхватил с земли ведро и снова кинулся в сторону бараков — на этот раз не вприпрыжку, а с достоинством человека, получившего важное поручение. На бегу он обернулся и крикнул: — Дядь Борь! Дядь Лёш! Вы в лес-то меня возьмите в другой раз! Я полезный! — Полезный, — проворчал Борис, всё ещё слегка сконфуженный. — Знаем, какой ты полезный. Прошлый раз помогал — чуть силки не спугнул. Но сказал он это уже без строгости, скорее по инерции, и Анна, уходя, бросила через плечо: — Идите уже, следопыты. А то до вечера простоите, языки чесать. Мужчины переглянулись, и Алексей первым шагнул к выходу из лагеря, прихватив свою палку. — Вот так вот, Борь. С бабами спорить — себе дороже. — Это ты мне говоришь? — усмехнулся Борис, поправляя топорик на поясе. — Я уж который год здесь, а до сих пор не привык. И они, всё ещё перебрасываясь короткими фразами, вышли за ворота лагеря, на утоптанную тропу, что вела в лес. Утро было тихое, морозное, и снег под ногами звонко скрипел, обещая долгий, ясный день. Они прошли с полкилометра, когда тропа нырнула в густой ельник и лагерь позади окончательно скрылся из виду. Снег здесь лежал выше, почти нетронутый, и ветки старых елей провисали под его тяжестью, образуя тёмные, тихие своды. Идти стало труднее, и мужчины невольно сбавили шаг. Алексей молчал всю дорогу, но теперь, покосившись на Бориса, вдруг хмыкнул и покачал головой. — Чего ты? — спросил Борис, не оборачиваясь. — Да так, — протянул Алексей, но по голосу было слышно, что это только начало. — Гляжу на тебя и думаю: ловко она тебя. — Кто? — Борис остановился и обернулся, хотя по лицу было видно, что он уже понял. — Анна, — сказал Алексей и поравнялся с ним. — Ты б себя со стороны видел. Стоишь, глаза в сторону, как мальчишка, которого за ухо оттаскали. А она тебе: «Перевяжу так, что забудешь, кто тебя лечил». И ведь перевяжет. Она такая. Борис сплюнул в снег и пошёл дальше, но Алексей заметил, как дрогнул уголок его рта. — Скажешь тоже, — пробормотал Борис. — Она просто своё дело знает. Медик. — Медик, — согласился Алексей. — Только я что-то не припомню, чтобы она других мужиков так отчитывала. Меня, к примеру. Или Семёна. А к тебе у неё подход особый. Ты замечал? Борис ничего не ответил. Он смотрел прямо перед собой, на тропу, но шаг его сделался чуть тяжелее. — Ты, Лёш, чего добиваешься-то? — спросил он наконец. — Хочешь, чтобы я сказал то, чего нет? — Ничего я не добиваюсь, — мирно ответил Алексей. — Я ж не в укор. Я просто вижу. Ты человек холостой, она вдова. Петька без отца растёт. Времена тяжёлые, а жизнь-то идёт. Ничего в этом такого нет, Борь. Люди есть люди. Борис резко остановился. Алексей тоже встал и смотрел на него — спокойно, без усмешки. — Ты это серьёзно сейчас? — спросил Борис, и голос его прозвучал глуше, чем обычно. — А чего мне шутить? — пожал плечами Алексей. — Я ж не говорю — женись завтра. Я просто говорю: присмотрись. Она баба хорошая. И ты мужик добрый. А то всё работа, дежурства, лес, топорик. Так и жизнь пройдёт, Борь. А оно тебе надо? Борис долго молчал. Потом провёл ладонью по лицу, стирая иней с бровей, и сказал: — Я после ранения вообще не знал, выживу ли. В сорок третьем меня с поля вытащили — думали, не жилец. Я тогда про всё такое и думать забыл. А теперь… — Он осёкся, подбирая слова. — Теперь вроде мир, а я всё не привыкну. Всё кажется — временно. Как будто опять куда-то пошлют, опять стрелять, опять кровь. Какая тут семья, Лёш? Ты сам подумай. — Так и я про то же, — кивнул Алексей. — Война у всех в головах засела. Но она кончилась, Борь. Уже два года как. И если всё время оглядываться — так и будешь один до седых волос. А Петька вон какой пацан растёт. Ему отец нужен. — У него мать есть, — сказал Борис, но уже не резко, а скорее задумчиво. — Мать — это мать, — согласился Алексей. — А отец — это другое. Я сам без отца рос, я знаю. Ты не думай, я тебя не сватаю. Я просто говорю: не отмахивайся. Присмотрись. Может, оно само как-нибудь. Они снова двинулись вперёд. Тропа пошла под уклон, и теперь идти стало легче — ветер здесь был тише, а снег лежал плотнее. — А ты сам-то? — спросил вдруг Борис. — Чего про других рассуждаешь, а про себя молчишь? Алексей усмехнулся, но как-то невесело. — А что про меня говорить? У меня жена была. И дочка. В сорок втором поезд разбомбили. С тех пор один. Борис сбился с шага. Он знал Алексея уже не первый год, но об этом слышал впервые. — Лёш… — начал он, но Алексей махнул рукой: — Не надо. Я не к тому рассказал, чтобы ты меня жалел. Я к тому, что я своё уже прожил. А у тебя ещё есть время. Так что ты подумай, Борь. А я пока помолчу. И он действительно замолчал. Борис тоже не произнёс ни слова. Они шли дальше, и каждый думал о своём, и говорить больше было не о чем — по крайней мере, сейчас. Впереди показалась знакомая развилка — старая сосна с кривым стволом, возле которой Алексей обычно ставил первый силок. Сейчас он был пуст. Алексей остановился, прикинул что-то в уме и свернул с тропы. Борис двинулся следом, всё ещё прокручивая в голове услышанное — не сам рассказ, а то, что за ним стояло. Человек, потерявший всё, нашёл в себе силы не очерстветь и теперь, пять лет спустя, подталкивает товарища к тому, от чего сам отказался навсегда. Алексей тем временем уже переключился на дело. Лес был его стихией, и здесь мысли сами собой перетекали от прошлого к настоящему, от воспоминаний — к работе. Тропа вилась меж сосен, знакомых ему до последнего поворота. За годы он изучил эти места не хуже, чем иной человек знает собственный дом: где какое дерево, где зимой не промерзает ручей, где удобнее поставить силок. Он и сам не смог бы сказать, когда впервые это сделал. Ему казалось, что он умел это всегда — как дышать, как ходить, как читать следы на снегу. Тайга в этих краях была не просто лесом. Она была домом, кормильцем, и в послевоенные годы особенно — спасением. Пайки были скудными, страна ещё только поднималась из разрухи, и лесной промысел для многих стал не забавой, а подспорьем, без которого не протянуть, когда на страну обрушился голод. Алексей знал лес не по книжкам. Он вырос в нём и чувствовал его, как чувствуют настроение близкого человека. В последнее время, впрочем, лес был не в духе. Война, хоть и не дошла сюда прямой линией фронта, прошлась по всему: кто-то ушёл на запад и не вернулся, кто-то приехал сюда, спасаясь от разрухи, кто-то начинал жизнь заново в бараке посреди тайги. И сам лес будто отозвался на это — стал тише, настороженнее. Даже дичь вела себя иначе, и привычные приметы больше не работали так, как работали до войны. За этими мыслями они дошли до первого силка. Алексей прищурился, всмотрелся в снег и, не оборачиваясь, махнул рукой: здесь. Борис подошёл ближе. Между двух молодых сосен темнела едва заметная бечёвка, присыпанная снегом, а рядом, на притоптанном пятачке, виднелись лёгкие заячьи следы. — Хитрый, — заметил Борис, присаживаясь на корточки и разглядывая следы. — Был, а не попался. — Зайцы нынче осторожные, — отозвался Алексей, поправляя бечёвку. — То ли мороз их такими делает, то ли война. Я слыхал, даже звери во время войны умнее становятся. Не до жиру. Они двинулись дальше, проверяя ещё несколько силков. Два оказались пустыми — только примятый снег да едва заметные следы вокруг: зверь был здесь, но то ли почуял ловушку, то ли просто прошёл стороной. Алексей вернул бечёвку на место, оглядел снег, но ничего не сказал и продолжил путь. Борис не спрашивал — если Алексей молчит, значит, всё как надо. Третий силок, у старой вырубки, где молодые сосны подступали к полузасыпанному пню, оказался не пуст. Подвешенный за лапу, бился серый заяц — крупный, упитанный, ещё живой. Увидев людей, он на мгновение замер, прижав уши, и только часто дышал, раздувая бока. Алексей освободил его быстрым, привычным движением, осмотрел, провёл ладонью по шкурке. — Хороший. На ужин хватит, хоть и не густо. — Маловато, — согласился Борис, принимая зайца. Он уложил его в заплечный мешок бережно, почти аккуратно. Расправил лямку на плече, поправил мешок и добавил: — Но на рагу Марии Ивановны хватило бы. Помнишь, какое она в прошлый раз из зайца сделала? С можжевельником и рябиной. Я такого отродясь не ел — ни до войны, ни после. Алексей хмыкнул и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Ей сейчас не до гостей. Сам знаешь, кто у неё. Борис вздохнул и, поправив мешок, поравнялся с ним. Тропа здесь сузилась, и они шли плечом к плечу, хотя Алексей явно привык ходить один. Борис заметил это и чуть сбавил шаг, чтобы дать товарищу пространство для разговора. — Знаю. Девчонка эта, — Борис шагал, глядя под ноги, но потом вдруг поднял голову и посмотрел куда-то вперёд, в просвет между деревьями. — Я всё думаю про неё, Лёш. Как она там? Три дня уже прошло. А я ж её на руки взял тогда — а она лёгкая, как ребёнок. И холодная уже. Я, пока до избы шёл, всё боялся — не донесу. Алексей остановился. Не резко, а постепенно, будто что-то обдумывая на ходу, и повернулся к Борису. — Ты мне не рассказывал этого. — А чего рассказывать? — Борис тоже остановился и теперь стоял, всё ещё глядя не на Алексея, а в сторону, на тёмные стволы сосен. — Мысли как мысли, придут и уйдут когда-нибудь. Главное, донёс ведь. И жива. Просто… — он осёкся, подбирая слова, и Алексей не торопил его. — Не каждый день человека из леса выносишь. Такое, знаешь, запоминается. Я за войну сколько раненых перетаскал, пока сам не загремел — лица забыл, а руки помнят. И её помнят. Лёгкая совсем была. Алексей кивнул и вновь посмотрел на Бориса внимательно, без привычной усмешки. Он хорошо понимал, о чём тот говорит, хоть и не стал бы облекать это в слова. Сам за войну вынес и похоронил столько, что хватило бы на несколько жизней, но чужая тяжесть не становится легче от собственного опыта. Каждый тащит своё. И то, что Борис, прошедший фронт и госпиталь, запомнил вес незнакомой девчонки, — это говорило о нём больше, чем любые слова. — Петька вон сегодня какой довольный прибежал, — сказал Алексей после долгой паузы. — Молчит про девчонку, а сам светится. Значит, жива. И, может, уже на ноги встала. — Хорошо бы, — кивнул Борис, и по лицу его пробежало что-то похожее на облегчение. — Мария Ивановна, конечно, любого на ноги поставит. Но я, Лёш, нагляделся за войну на таких, кто не вставал. Вот и думаю теперь. Глупо, наверное. — Не глупо, — спокойно возразил Алексей. — Ты за неё переживаешь. Это нормально. Ты ж ей, считай, жизнь спас. Такое не забывается, Борь. Ни тебе, ни ей. Я вот, знаешь, до сих пор помню одного парнишку из-под Минска. Я его метров двести на себе тащил, и до сих пор помню, как он всё твердил: «Дядька, не бросай, дядька, не бросай». Я донёс. А он через день умер всё равно. Но я — донёс. Так что я понимаю. Борис молчал и чувствовал, как внутри что-то медленно, неохотно отпускает. Не то чтобы он сомневался в себе — просто не привык признавать, что чужая жизнь может значить для него больше, чем он готов показать. А Алексей, человек, потерявший всех, говорил об этом так просто, что отрицать было бы глупо. И Борис, пожалуй, впервые за долгое время позволил себе не спорить. — Ты ещё про Анну подумай, — добавил Алексей, шагая дальше. — Она ж тебе не чужая. И пацану отец нужен. А ты про девчонку переживаешь — и про Анну переживай. И то, и другое — жизнь. Она, знаешь, не спрашивает, готов ты или нет. Просто случается. Борис не ответил, но шаг его стал чуть легче, как будто он сбросил с плеч невидимый груз. — А Петька молчит, — сказал он после паузы и усмехнулся. — Как партизан. Я ему в лагере ни слова не сказал, а он и не проболтался. Мальчишка, а понимает. — Петька вообще толковый, — кивнул Алексей. — В мать пошёл. Анна тоже болтать не станет, если надо. И он при ней вырос — видел, что к чему. Думаешь, он не понимает, почему про девчонку молчать надо? Всё он понимает. Пацан, а уже соображает, что к чему. И глаза у него — видно, что переживает. Не просто так он к ней бегает. Ты, Борь, может, и не замечаешь, а он за эту девчонку душой болеет. Как за сестру, которой у него никогда не было. Борис задумался, припоминая сегодняшнее утро: как Петька сиял, как отказывался говорить о ней, но при этом весь светился от гордости, что ему доверили тайну. И как при этом назвал себя «просто гостем» — а гость, как известно, не хозяин. Гость может уйти. А Петька не хотел, чтобы она уходила. — Ага, — сказал он наконец и усмехнулся. — Только пол подметать так и не научился. Алексей фыркнул в усы. — Ну, этому и взрослые не все обучены. Ты вон, говорят, в прошлый раз в лазарете такой порядок навёл, что Анна полчаса потом свои бинты искала. Борис открыл было рот, чтобы возразить, но осёкся и только головой покачал, признавая поражение. Крыть было нечем. Они двинулись дальше. Молчание, которое повисло теперь, было другим — не тяжёлым и не задумчивым, а спокойным, почти умиротворённым. Лес вокруг стоял тихий, заснеженный, и в этой тишине было что-то правильное, как будто всё наконец встало на свои места. Борис думал о девчонке, которую нёс на руках три дня назад, и о том, что теперь она ест кашу у Марии Ивановны. Алексей думал о том, что жизнь продолжается. И это, пожалуй, самое удивительное из всего, что он видел. Война кончилась. Люди всё ещё жили, всё ещё заботились друг о друге, всё ещё переживали за незнакомцев и хотели, чтобы чужая девчонка выжила. И даже Борис, человек с обветренной душой, не мог остаться в стороне. Жизнь не спрашивает, готов ты или нет. Она просто случается, и ты либо отвечаешь на неё, либо проходишь мимо. За этими мыслями они дошли до последнего силка. Лес здесь был темнее и гуще, и тишина казалась особенно глубокой. Борис уже хотел было спросить, далеко ли ещё, как вдруг сзади раздался голос — негромкий, спокойный, прозвучавший в этой тишине отчётливо, как щелчок ветки: — Это кого это, бабка Мария Ивановна спрятала? Борис вздрогнул и резко обернулся, рука его машинально дёрнулась к топорику. Алексей замер на месте, но уже через мгновение выдохнул и покачал головой — не от испуга, а скорее с досадой на самого себя. Из-за широкого ствола старой сосны, в двух шагах от тропы, вышел человек. Это был Виктор. Они оба хорошо его знали. Высокий, широкоплечий, в тёмном, видавшем виды полушубке и стоптанных армейских сапогах, с коротким ножом на поясе и старым вещмешком за плечом. Он опирался на самодельную палку — не такую длинную, как у Алексея, а короткую, удобную для ходьбы по пересечённой местности. Светлые, почти пшеничные волосы, выбивавшиеся из-под шапки, были припорошены инеем, а на усталом, обветренном лице выделялись серо-голубые глаза — спокойные, внимательные, но без угрозы. От него пахло морозом, хвоей и табаком — тем самым дешёвым самосадом, который он всегда крутил сам, сидя на пеньке у барака. И ещё чем-то едва уловимым: не то керосином, не то машинным маслом. Виктор часто возился с лагерным движком, и запах этот въелся в его одежду намертво. Появился он здесь около полутора лет назад. Пришёл по весне, когда снег только начал сходить, — один, с вещмешком за плечами и документами в кармане гимнастёрки. Сказал, что направлен сюда после демобилизации. Подробностей не рассказывал, но Борис, сам прошедший фронт, сразу определил: этот человек видел такое, о чём не говорят вслух. Орденские планки на груди, впрочем, говорили сами за себя. В лагере его уважали. Он не лез в чужие дела, не сплетничал, не жаловался, но если брался за работу — делал на совесть. Охранял периметр, чинил инвентарь, иногда уходил в лес и пропадал там на день-два, но всегда возвращался. О том, что у него где-то во Владивостоке жена и маленькая дочь, знали немногие — Виктор не любил говорить о семье. Но иногда, в редкие минуты отдыха, он доставал из нагрудного кармана потёртую фотографию и смотрел на неё долго, не произнося ни слова. — Виктор, — выдохнул Борис. Он всё ещё не отпускал рукояти топорика, но уже не сжимал её — просто держал, забыв убрать. — Ты откуда? Мы ж тебя не ждали. Ты когда вернулся-то? — Сегодня ночью, — ответил Виктор. Голос у него был низкий, ровный, с той особенной, чуть хрипловатой ноткой, какая бывает у людей, привыкших долго молчать. — Ходил к дальней засеке, проверял, всё ли тихо. Там завал после прошлого снегопада, пришлось разгребать. Заодно и движок посмотрел — опять барахлит. Надо будет на неделе запчасти поискать. Он говорил об этом так просто, будто речь шла не о десяти километрах по зимнему лесу в одиночку, а о прогулке до соседнего барака. — А ты как нас нашёл-то? — спросил Алексей, всё ещё хмурясь. — Мы ж вроде не шумели. Виктор чуть усмехнулся — устало и коротко. — Да я вас ещё от ручья услышал. Вы громко беседовали — вот и не заметили. Я уж минуты две стою, жду, пока закончите. Не перебивать же. Алексей покосился на Бориса. Тот наконец отпустил рукоять топорика, и напряжение, только что висевшее в воздухе, схлынуло. — Я так понимаю, пока меня не было, у вас тут пополнение? — спросил Виктор. Голос его прозвучал ровно, но Борис сразу понял: этот человек уже не просто интересуется. Он что-то знает. И вопрос его про «кого спрятала» был задан не из простого любопытства. — Ну, — произнёс Виктор всё так же ровно, без нажима, — раз уж так вышло, может, расскажете толком? Что за девчонка, откуда взялась и почему про неё молчат? Борис вздохнул и переглянулся с Алексеем. Тот едва заметно пожал плечами — дескать, рассказывать всё равно придётся. И Борис, ещё раз вздохнув, заговорил. — Да мы и сами толком не знаем. Нашла её Мария Ивановна в лесу, три дня назад. Петька с ней тогда был, они за можжевельником ходили. Лежит в снегу — белая вся, волосы белые, одёжа странная, не по погоде. Без сознания. Я её на руки взял — лёгкая, как ребёнок. Думал, не донесу живой, холодная уже была. Но донёс. Мария Ивановна её отогрела, отпоила травами. Два дня без памяти лежала, а вчера, похоже, глаза открыла и даже кашу ела. — Петька подтвердил? — спросил Виктор. Он говорил всё так же спокойно, но Борис заметил, как на последней фразе тот чуть оценивающе прищурился. — Петька молчит как партизан, — усмехнулся Алексей. — Но по глазам видно: не к пустой избе бегал. Значит, правда оклемалась. Виктор медленно кивнул, потом перевёл взгляд в глубину леса и спросил: — А сама она что? Говорит что-нибудь? Помнит, кто она и откуда? Борис развёл руками. — А вот тут мы и сами ничего толком не знаем. Мария Ивановна нам ещё не рассказывала — не до того было. Девчонка-то видимо только-только глаза открыла. Мы её вообще не видели с того дня, как нашли. Всё, что знаем, — это от Петьки, да и от него не словами, а так… — он усмехнулся. — Ты бы видел его сегодня утром. Довольный, как кот, что сметану стащил. Мы его спрашиваем — молчит. Но по глазам же всё понятно: бегал к бабе Мане не зря. Значит, девчонка жива, раз он такой радостный прискакал. — И всё? — Виктор приподнял бровь. — Больше ничего? — Да я ж тебе говорю — старуха нам ещё не докладывала, — пожал плечами Борис. — Она сначала сама всё разузнает, потом решит, что нам говорить, а что нет. Может, девчонка уже и разговаривает, и имя своё вспомнила, а может, до сих пор молчит — мы без понятия. Алексей, молча слушавший этот разговор, добавил: — Одно могу сказать: Петька парень болтливый, но в серьёзных делах — кремень. Раз молчит, значит, ему велели. А раз довольный — значит, там хорошие новости. Наверное, оклемалась. Ну, или каша у бабы Мани была особенно вкусная. Виктор хмыкнул, и на мгновение на его лице мелькнуло что-то похожее на облегчение, но уже в следующую секунду он снова стал собранным и сосредоточенным. И всё же правая рука, до того спокойно лежавшая на поясе, теперь сжалась в кулак и медленно разжалась — раз, другой. Борис заметил это движение: Виктор не был нервным человеком, и такие мелочи у него обычно означали, что внутри идёт серьёзная, невысказанная работа. — Ты что-то ещё видел, — сказал Борис негромко. Это был не вопрос. Виктор поднял глаза. — Видел. У меня к вам другое дело. Борис и Алексей переглянулись. — Что такое? — спросил Алексей. — Я сегодня ночью проходил мимо дальнего оврага, — заговорил Виктор негромко, но веско. — Там косуля. Мёртвая. Но вот, что странно — раны такие, каких я раньше не видел. В темноте всё не разглядел, а одному там шариться смысла не было. Решил до утра отложить. А сейчас подумал: пока вы здесь, сходим вместе. Дело странное. Одному туда соваться не хотелось. Борис и Алексей переглянулись. Дальний овраг — тот самый, о котором говорил Семён. Совпадение? Алексей не верил в совпадения. — Показывай, — коротко сказал Алексей и первым двинулся следом за Виктором. Борис, поправив мешок с зайцем на плече, пошёл за ними.

***

Шли уже долго, дольше, чем планировали. Виктор шагал первым — уверенно, не останавливаясь и не сверяясь с приметами. Он знал дорогу так, словно ходил здесь сотни раз, хотя Борис готов был поклясться, что этой тропой они с Алексеем прежде не пользовались. Но Виктор двигался без колебаний: то сворачивал в обход поваленного ствола, то пригибался под низкой веткой и замедлял шаг, только чтобы остальные не отстали. — Я тут ночью шёл, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Поторапливайтесь. Только тихо. Алексей, хоть и привык сам прокладывать дорогу, на этот раз не спорил. Он шёл следом, изредка бросая взгляд на зарубки, которые их проводник, судя по всему, здесь не оставлял, но в которых и не нуждался. Это беспокоило Алексея больше, чем он готов был показать: лес, который он знал как свои пять пальцев, вдруг открывался с новой, незнакомой стороны, и не он был здесь проводником. Борис замыкал группу, поглядывая то на спину товарища, то на мелькавший впереди тёмный полушубок. Иногда он оборачивался — просто проверить, не идёт ли кто следом, — но лес позади был пуст и тих. Между тем лес становился гуще и темнее. Сосны смыкались над головой, серый дневной свет едва пробивался сквозь хвою. Снег лежал глубокий и нетронутый, а тишина стояла такая, что каждый вдох казался слишком громким. Даже Борис, выросший в этих краях, чувствовал себя чужим — словно деревья расступились и сомкнулись за спиной, отрезая путь назад. Виктор остановился первым. — Тихо, — сказал он, хотя никто не произнёс ни слова. Алексей подошёл ближе и замер, принюхиваясь. Запах был слабый, едва уловимый, но опытный нос учуял его раньше, чем глаз что-либо заметил. Не падаль — для падали было слишком холодно. Что-то другое. Кисловатое и неестественное. — Там, — коротко бросил Виктор, указав на прогалину между двух поваленных стволов. Они двинулись осторожнее, теперь держась плечом к плечу. На небольшой поляне, куда почти не попадал снег из-за нависающих ветвей старой ели, лежала косуля. Молодая, не старше года. Она лежала на боку, вытянув ноги, и поза её была странной — не свёрнутой в предсмертной судороге, а неестественно прямой, будто кто-то аккуратно положил её на землю, распрямив каждое копыто. Виктор остановился в нескольких шагах и жестом показал: смотрите. Сам он уже видел это ночью и теперь стоял лицом к лесу, держа в поле зрения и находку, и деревья вокруг. Алексей медленно подошёл и опустился на корточки. Борис встал рядом, заслоняя свет. — Мёртвая, — констатировал Алексей. — Но не замёрзла. Смотри. Он указал на морду животного. Из приоткрытой пасти вытекла струйка мутной, желтоватой жидкости — не крови и не слюны. Она уже подмёрзла, но сохраняла неестественный оттенок. Хуже были глаза: открытые, неподвижные, с закатившимися зрачками. Белки покрывала тонкая сеть капилляров, но цвет их был не красным, а каким-то странным, будто выцветшим до бледно-фиолетового. Борис нахмурился и переглянулся с Алексеем. — Больная? — спросил он негромко. — Может, бешенство? Или чума какая? Алексей покачал головой. — У бешенства слюны много. Но глаза не такие. И запах другой. Я больных зверей всяких видел, Борь. А такого — никогда. Он поднялся, обошёл тушу и остановился у задних ног. Там, на боку, шерсть была содрана, и под ней открывалась глубокая рана. Борис подошёл ближе, и, не сговариваясь, они вдвоём перевернули косулю. Алексей выругался — тихо, одними губами. Борис только втянул воздух сквозь зубы. Три длинных рваных борозды шли от рёбер к крупу, будто кто-то огромный полоснул когтями. Но не медведь — у медведя след тупее и шире. Здесь же края были рваные, но странно ровные, словно когти были неестественно длинными. И сама рана почти не кровоточила. Мясо по краям покрылось тёмной зернистой коркой, поблёскивающей в скупом свете. Алексей пригляделся. Нечто, вросшее прямо в плоть, напоминало крошечные кристаллики. Они чуть отливали красноватым. — Это что такое? — спросил Борис. Он смотрел не на рану, а на Алексея, ожидая объяснений. Алексей молчал. Он достал нож и осторожно, почти не прикасаясь, провёл остриём по краю раны. Корка не поддалась — твёрдая, как спрессованный лёд, и не таяла от тепла. — Не знаю я, что это, — сказал он наконец, и в голосе его прозвучала редкая для него растерянность. — Двадцать лет в лесу. Волк, медведь, рысь — у каждого зверя свой почерк. А это… — он помолчал, подбирая слова. — Это не почерк. Это что-то другое. Я даже не знаю, как его назвать. Тут в округе зверя такого нету. И никогда не было. Он замолчал. Тишина стояла такая тяжёлая, что слышно было, как снег оседает на ветках. Борис перевёл взгляд на Виктора. Тот стоял неподвижно, скрестив руки на груди, и в его глазах, если присмотреться, мелькнуло что-то — не удивление, а мрачное подтверждение какой-то своей, давно тревожившей его мысли. — Что думаешь? — спросил Борис. Теперь, когда главный эксперт развёл руками, этот вопрос был адресован единственному, кто ещё мог что-то знать. Виктор помолчал, потом перевёл взгляд на тушу и сказал ровно: — Я думаю не о том, кто её убил, а о том, где эта тварь сейчас. Ночью она была здесь. Днём может быть где угодно. Мы втроём с ножами и топориком — не та сила, которая нужна. Борис нахмурился, но не от спора, а от осознания его правоты. — Ты уже такое видел? — спросил он тихо. Вопрос прозвучал без вызова, почти как просьба о точке опоры. Виктор встретил его взгляд и ответил не сразу. — Я видел много такого, чему не знаю названия, — сказал он наконец. — Война была долгая. Но если это то же самое… — он осёкся и мотнул головой, отгоняя мысль. — Не важно. Сейчас не время для догадок. Нужно возвращаться. Алексей, всё ещё стоявший над тушей, медленно выпрямился. — А с ней что? — спросил он, кивнув на косулю. — Так оставить? Зверьё растащит. А может, и не зверьё. — Лучше прикопать, — сказал Борис. — Снегом хотя бы закидать. Но если то, что её убило, сюда вернётся… Он не закончил фразу. Виктор шагнул вперёд и одним движением сгрёб снег с ближайшего сугроба, набрасывая его на тушу. — Закидаем пока. Завтра вернёмся с людьми, заберём, осмотрим. А сейчас — уходим. Свет уходит. Алексей, помедлив, присоединился к нему. Борис — следом. Втроём они быстро, молча набросали на мёртвую косулю снежный холм — невысокий, но достаточный, чтобы скрыть её от случайного взгляда. Когда последний ком снега лёг на вершину, Виктор выпрямился и, не оглядываясь, первым двинулся обратно по тропе. Борис и Алексей переглянулись. Между ними повисла та особая, тяжёлая тишина, какая бывает у людей, которые оба понимают: случилось что-то совсем неправильное, но слов для этого пока нет. — Иван Фёдорович будет недоволен, — сказал наконец Борис негромко, когда они двинулись следом за Виктором. — Иван Фёдорович много чем бывает недоволен, — отозвался Алексей. — Но тут случай особый. Он мужик опытный, может, чего дельное скажет. По крайней мере, лучше, чем мы втроём на морозе гадать. Виктор, услышав это, чуть замедлил шаг и бросил через плечо: — Я к нему и иду. Прямо сейчас. А вас попрошу — пока молчать. Никому ни слова, пока он не решит. — Само собой, — кивнул Борис. Они шли обратно быстрее, чем в лес — теперь уже не петляя и не останавливаясь. Снег под ногами скрипел громче, ветки хлестали по плечам, и каждый думал о своём: косуля со странными глазами, рана, кристаллы вросшие в мясо, и где-то в этой тайге, среди сосен и снегов, — было Нечто, чего никто из них не знает.