Бастет Клеопатровна и девять жизней Сакуры Харуно

Лавка Харуно «Корень и цветок» открывалась в восемь утра. Кизаши поднимал деревянные ставни, Мебуки выносила на веранду корзины с сушёной мятой, ромашкой и корнями лопуха. Пахло травяным отваром, старой древесиной и немного — кошкой. Кошки у них, строго говоря, не было. Но их четырёхлетняя дочь Сакура каждое утро делала одно и то же: выходила на порог, садилась на корточки (столбиком, свесив руки), прищуривала свои жёлтые глазищи с вертикальными зрачками и обозревала владения. Сегодня владения выглядели скучно. Ровная улочка, несколько лавок — кузнец, торговец рисом, домов пять. Ни одной птицы, ни одной мыши, даже солнечный зайчик не шевелится. — Нья, — разочарованно сказала Сакура. Мебуки, раскладывавшая мяту, услышала и вздохнула. За три года она привыкла к дочернему «нья». Это могло означать что угодно: от «я голодна» до «ты мне надоела, принеси рыбу». — Сакура, помоги папе полить травы, — позвал Кизаши из заднего дворика. Сакура медленно повернула голову, посмотрела на отца отсутствующим взглядом... и демонстративно легла на тёплые доски веранды, подставив живот солнцу. Я сфинкс, — думала Бастет внутри. — Я мёрзну. Я греюсь. Поливать? Это делает тот, у кого нет шерсти. Кизаши вздохнул и полил сам.

***

Ровно в десять утра Мебуки надела на Сакуру чистое кимоно (розовое, конечно), завязала волосы в хвост и объявила: — Идём на рынок. Ты будешь сидеть рядом и не лазить в чужие корзины. Сакура (Бастет) моргнула. На рынке были рыбные ряды. Рыбные ряды пахли рыбой. Рыба — это еда. Еда — это хорошо. Она послушно взяла мать за руку — не потому, что боялась потеряться, а потому что рука матери была тёплой, а на рынке дуло. Конохский рынок располагался в центре деревни, неподалёку от башни Хокаге. Тут было шумно, людно и вкусно. Сакура вертела головой, уши опускались и приподнимались, ловя звуки. Вот сбиваются в стаю курицы, вот скрипит тележка торговца тофу, вот кто-то ругается из-за цены на редьку. — А вот и он, — пробормотала Мебуки, останавливаясь у прилавка с рыбой. Сакура немедленно села на корточки и вцепилась взглядом в ледяную витрину. Там лежали караси, карпы, какие-то серебристые рыбины с красными жабрами. Пахло морем, свежестью и — жизнью. — Бася не Бася, но надо брать, — сказал торговец, здоровый мужик с сеткой вместо фартука. — Девочка твоя, что ли, Мебуки? Глазищи-то какие. — Ага, — Мебуки принялась выбирать рыбу. — Наследственное. Ничего не наследственное, — подумала Бастет. — Я родилась такой. И я хочу вон ту, самую жирную. Она ткнула пальцем в витрину. — Нья. — Это что значит? — удивился торговец. — Она хочет вон того карася, — перевела Мебуки. — Заверните. Сакура моргнула с достоинством. Мать, кажется, начинает понимать язык. Хорошо.

***

Пока Мебуки расплачивалась, Сакура отвлеклась на солнечного зайчика, который плясал на земле. Зайчик скакнул в сторону переулка. Сакура — за ним. Она бежала на четвереньках. Быстрее, тише, эффективнее. Переулок вывел к небольшому пустырю за столовой. Тут росли редкие кусты, валялась старая бадья для мусора и — что самое важное — сидел на корточках мальчик. Сакура замерла. Мальчик смотрел в небо. Он был её ровесником или чуть старше. Тёмные волосы собраны в маленький пучок на затылке, одежда простая, тёмная. Он не двигался. Даже не моргал. Просто сидел и смотрел, как плывут облака. Сакура (Бастет) прищурилась. Странный. Не похож на добычу. Не пахнет опасностью. Но что он делает? Она подкралась ближе. Мягко, бесшумно. Когда их разделяло всего два шага, мальчик вдруг сказал: — Ты шумишь. Сакура застыла. — Ты сопишь носом, — добавил он, не поворачивая головы. — И скребёшь землю ногтями. Зачем ты ползёшь? Бастет выпрямилась в полный рост (вернее, в полметра) и обиженно надула щёки. — Нья. Мальчик наконец повернулся. Карие глаза, скучающее выражение, лёгкая тень усмешки в уголках губ. — Ты из лавки травников? — спросил он. — Я видел тебя. У тебя глаза жёлтые. Странные. У тебя причёска странная, — мысленно парировала Бастет. — Но говорить я пока не умею. Так что просто посижу. Она села рядом, на безопасном расстоянии. Тоже сложила руки на коленях (столбиком) и уставилась в небо. Облака ползли медленно. Одно было похоже на рыбу. Второе — на воробья. Третье — на мышь, которая бежит. Прошло минут пять. Мальчик молчал, и Сакура молчала. Это было... приятно. Никто не трогал, не дёргал, не сюсюкал. Просто рядом сидит тёплое тихое существо, которое не мешает думать. — Шикамару! — раздалось издалека. — Шикамару, ты где? Мальчик вздохнул с неожиданной для ребёнка тяжестью. — Это мама. Мне пора. Он поднялся, отряхнул штаны, посмотрел на Сакуру. — Ты странная, — повторил он. — Но ничего. Пока. И ушёл, не оборачиваясь. Сакура долго смотрела ему вслед, покачивая головой с полуприкрытыми глазами. Шикамару. Запомним. Не шумный. Не прыгает. Не пахнет страхом. Приму в коллекцию.

***

Обед и иерархия Домой она вернулась уже с матерью, которая нашла её через десять минут в той же позе на том же пустыре. — Сакура, ты меня напугала! — всплеснула руками Мебуки. — Нельзя убегать! Сакура посмотрела на неё долгим немигающим взглядом, а потом медленно моргнула. Это был кошачий поцелуй. Мебуки ещё не знала об этом, но сердце её почему-то растаяло. За обедом Сакура продемонстрировала новый уровень кошачьего этикета: она не стала есть рыбу из миски, как обычно. Она пододвинула миску к краю стола, спрыгнула на пол, села на пол и ела — с достоинством, не спеша, иногда поднимая глаза на родителей. — Почему она на полу? — спросил Кизаши. — Потому что кошки едят с пола, — устало сказала Мебуки. — Я уже привыкла. Не все кошки, — подумала Бастет, облизывая усы (воображаемые). — Королевы едят с подушек. Но у вас нет подушек. Так что сойдёт. После обеда она забралась на стопку старых свитков в лавке, свернулась калачиком и уснула. Снилась ей рыба. Огромная, жирная, летающая. А на спине у рыбы сидел мальчик с пучком и смотрел в небо. Странный сон, — подумала Бастет, просыпаясь. — Надо будет поймать ту рыбу. И мальчика тоже. На всякий случай.

***

Вечерняя охота Когда солнце село и родители зажгли масляные лампы, Сакура устроила «час кошки». Она обошла весь дом по периметру, обнюхала углы, проверила, не завелась ли мышь. Мыши не было, но под половицей шуршал сверчок. Сакура легла животом на пол, прижала уши и замерла. — Она что, охотится? — спросил Кизаши. — Тсс, — Мебуки приложила палец к губам. — Она счастлива. Через двадцать минут сверчок выскочил. Сакура накрыла его ладонью за долю секунды, поднесла к глазам, повертела... и выпустила в окно. — Почему не прибила? — удивился Кизаши. Потому что сверчок живой, а играть с мёртвыми скучно, — объяснила про себя Бастет. — И ещё он поёт. Пусть поёт на улице. Она зевнула, показав молочные зубы, и потопала к футону, который родители уже постелили. Перед сном Мебуки погладила её по голове. Сакура заурчала. Громко, раскатисто, как маленький трактор. — Ты точно наша дочь, — прошептала Мебуки. — Странная. — Нья, — согласилась Сакура и уснула. А во сне снова прилетела рыба с мальчиком на спине. На этот раз мальчик слез с рыбы, сел рядом и спросил: — У тебя есть мисочка для воды? — Мря, — ответила Бастет. — Я так и думал, — сказал Шикамару. — Лень спорить.

***

Термины к главе 1 Кимоно: Традиционная японская одежда, длинный халат с поясом. Детское кимоно обычно короткое. Футон: Матрас для сна, который расстилают на полу (на татами). Утром убирают в шкаф. «Корень и цветок»: Выдуманное название лавки родителей Сакуры. Шикамару Нара: Один из главных персонажей Наруто, гениальный стратег, ленивый, любит смотреть на облака и играть в сёги. В этой главе ему около 4-5 лет. Пустырь за столовой: Место, где Шикамару часто сидел в детстве (канонично). Нья / Мря / Мур: Кошачьи междометия, которые Бастет использует вместо человеческой речи. Она ещё маленькая и плохо говорит, но всё понимает.

***

Конец первой главы.