Кровь отца, принятая добровольно

Гарри проснулся среди ночи. Комната была холодной, глухой — он привык к ней за эти недели, но сейчас она снова стала чужой, как в первый день. Тело помнило случившееся, но боль была уже не острой, не жгучей — так, неприятный осадок, который даёт о себе знать, если неудачно повернуться или слишком резко встать. Он лежал на животе, поджав одну ногу, и смотрел в стену. На трещину в штукатурке, которая никуда не делась и никуда не денется. В висках стучало — мерно, глухо, в такт сердцу. Он не плакал. Слёзы кончились там, в кабинете, — не все, но те, что ещё оставались, он не собирался тратить. Хватит. Мысли текли медленно, как вода в засорившейся раковине. Они не были бурными, не были отчаянными — скорее навязчивыми, как мелодия, которую не можешь выбросить из головы. Перед глазами снова и снова прокручивалось одно и то же: кабинет. Спинка дивана. Чёрный ремень в руке Снейпа. «Считайте вслух». Он считал. Он стоял, вцепившись в старую кожу, и считал — раз, два, три, — и каждый раз, когда ремень опускался, мир на секунду вспыхивал белым. Сейчас это казалось сном. Дурным, липким сном, от которого уже проснулся, но осадок остался. «Десять ударов, — подумал он. — Всего десять. Это не так много». Да, это было не много. Больше всего болело не тело — болело другое. То, что он стоял и считал. То, что Снейп заставил его. То, что он не мог ни убежать, ни ответить, ни защититься — только стоять и ждать следующего удара, как... Он оборвал мысль. Не хотел додумывать. Он думал о Снейпе. Не специально — мысли сами возвращались к нему, как возвращается язык к выбитому зубу. Снейп, который стоял у стола после того, как всё закончилось. Снейп, который бросил ремень — не убрал, а именно бросил — и сказал «убирайтесь». Снейп, который сейчас, возможно, сидел этажом ниже и смотрел в стену. Или стоял над котлом. Или спал. Хотя нет — Снейп не спал. Гарри знал это так же точно, как знал, что аппарат в подвале стучит до рассвета. «Зачем ты это сделал?» Вопрос был спокойным. Усталым. Гарри не чувствовал в себе сил на крик. Он просто не понимал. Снейп мог накричать. Мог дать дополнительную работу — самую грязную, самую нудную, какую найдёт. Мог запереть в комнате на неделю. Мог лишить ужина, завтрака, чего угодно. Он мог сделать всё что угодно — и Гарри, наверное, принял бы это. Не с радостью, но принял бы. Потому что наказание за разбитый флакон — это понятно. Но ремень... «Ты заставил меня считать. Ты заставил меня стоять и считать». Он не закончил. Слово «сына» не подходило — слишком неправильное, слишком издевательское. Снейп называл его сыном, когда было нужно. «Я ваш отец». «Я имею право». Но отец не делает такого. Отец — Гарри знал это по рассказам, по книгам, по тому, как Рон говорил о мистере Уизли, — отец защищает. Отец объясняет. Отец может рассердиться, может наказать, но он не ставит тебя перед собой и не бьёт ремнём, пока ты считаешь вслух. Дурсли не делали такого. Десять лет — десять чёртовых лет — они его не били. Запирали в чулане — да. Заставляли работать — да. Орали, унижали, игнорировали — да, да, да. Но ни разу Вернон не взял ремень. Ни разу. А Снейп взял. «Ты хуже Дурслей», — подумал Гарри, и мысль эта была холодной, как лёд. Она не принесла облегчения — только пустоту. Он лежал, смотрел на лунный свет на стене и думал, что никогда не чувствовал себя таким одиноким. Даже в чулане — там у него была надежда. Глупая, детская, но была. А теперь... Он вспомнил лицо Снейпа в больничном крыле. Ужас, запрятанный глубоко. «Спектральный анализ не лжёт». Снейп смотрел на диаграмму так, словно это был приговор. И Гарри тогда, в первую минуту, даже почти пожалел его. Почти. «Ты не хотел меня. Ты с самого начала не хотел. Ты назвал меня ошибкой — и это было честно. Единственный раз, когда ты был со мной честен». Он закрыл глаза. Усталость накатывала волнами — глухая, тяжёлая. Он не хотел больше думать. Не хотел вспоминать. Но мысли не спрашивали разрешения. Завтра Снейп войдёт в комнату с подносом — как всегда, без стука, — и нужно будет протянуть руку. Нужно будет смотреть в стену и считать песчинки. Нужно будет делать вид, что ничего не случилось. Потому что ритуал важнее. Потому что лечение важнее. Потому что у него нет выбора. «Я выдержу, — подумал он. — Я уже столько выдержал. Выдержу и это». И в этой мысли не было ни героизма, ни гордости — только усталое, тупое упрямство. Упрямство человека, который не умеет сдаваться, даже когда сдаться было бы легче. Он не заметил, как снова уснул. Темнота сомкнулась над ним. Только пустота и тишина. Этажом ниже, в подвале, Северус Снейп стоял над котлом. Зелье меняло цвет — он следил за этим краем сознания, машинально, как следят за тиканьем часов. Рука двигалась сама по себе: помешать, проверить температуру, убавить огонь. Тридцать лет практики превратили варку в рефлекс, не требующий участия мыслей. Мысли были заняты другим. Пергамент с серебряной печатью лежал на столе — там, куда он его бросил. Снейп не прикасался к нему. Не перечитывал. Он помнил каждое слово наизусть с самого утра — Министерство магии, прошение о пересмотре дела, дата слушания. Послезавтра. В разгар ритуального цикла. Когда малейший сбой в процедуре мог стоить мальчишке жизни. Он помешал зелье в четвёртый раз. Помешивать нужно было ровно семь, и он считал — беззвучно, одними губами, — но мысли всё равно текли своим чередом. Люциус Малфой. Кто же ещё. Двадцать лет Люциус искал способ добраться до него, и вот — нашёл. Не через Тёмного Лорда, не через дуэль, не через яд. Через Министерство. Через бюрократическую машину, которая могла перемолоть человека не хуже Азкабана. Если слушание пойдёт не так, если Дамблдор не успеет, если свидетелей не допустят — его арестуют. Посадят. И тогда мальчишка умрёт. Он сжал челюсти. Не от страха — от злости. Он не боялся Азкабана. Он боялся того, что не успеет закончить лечение. Что все эти недели — ритуалы, зелья, бессонные ночи — пойдут прахом. Что Гарри, которого он только-только начал вытаскивать, сорвётся обратно — в болезнь, в слабость, в смерть. И что последним, что Гарри запомнит о нём, будет боль, которую он ему причинил. Он перестал помешивать. Черпак замер в воздухе. В лаборатории было тихо — только вода капала в раковине да мерно гудел аппарат. Снейп смотрел в стену и видел не каменную кладку, а лицо Гарри — то, каким оно было сегодня утром. Замёрзшее. Пустое. Ни ненависти, ни страха — только глухое, упрямое спокойствие. Спокойствие человека, который перестал ждать. «Я не прощу. Я не забуду. Я выдержу». Снейп знал, что мальчишка думает именно так. Он видел это в его глазах, в том, как отвечал односложно за ужином. В том, как работал в лаборатории — молча, тщательно, не поднимая головы. Он не ждал ничего. Ни тепла, ни понимания, ни хотя бы попытки. И правильно делал. Снейп сам уничтожил любую возможность этого. Он снова взял черпак. Помешал — пять, шесть, семь. Снял котёл с огня, накрыл, записал показания в журнал. Движения были чёткими, без дрожи — он не позволял себе дрожать. Эмоции были лишними. Эмоции мешали. Завтра он проведёт процедуру. Послезавтра уйдёт в Министерство. Если вернётся — продолжит лечение. Если нет... Он не додумал эту мысль. Отложил перо и уставился в стену. За окном уже светало. Через час нужно будет войти в комнату Гарри с подносом. Флакон. Чаша. Нож. Всё как обычно. Он войдёт, и мальчишка посмотрит на него — или не посмотрит, — и в его взгляде будет то же самое, что вчера. Тихое, упрямое: «Ты мне никто». Снейп прикрыл глаза. Он думал о том, что скажет Дамблдор, когда узнает про слушание. Думал о том, сколько ещё зелий нужно сварить, чтобы подготовить Гарри к перерыву в ритуалах. Думал о том, что будет, если Малфой добьётся своего. А потом — всего на секунду — он подумал о том, что вообще не может представить себе Азкабан. Не стены. Не холод. А то, что он больше никогда не увидит этого мальчишку. Никогда. Он открыл глаза. В лаборатории было тихо. Вода капала в раковину — кап, кап, кап. Снейп поднялся, поправил мантию и пошёл наверх — готовить поднос. Ритуал должен продолжаться. Гарри проснулся он от того, что за окном светало. Тело затекло, и первое, что он почувствовал, — лёгкий дискомфорт, когда пошевелился. Не боль — так, напоминание. Он сел на кровати — осторожно, но без особого труда — и прислушался. В доме было тихо. Семь утра. Скоро. Он ждал, глядя на дверь. Внутри было пусто — ни страха, ни злости, ни боли. Только глухое, тёмное спокойствие, которое он сам не до конца понимал. Спокойствие человека, который перешёл какую-то черту и знает, что обратной дороги нет. Дверь открылась. Снейп стоял на пороге с подносом. Выглядел он скверно — лицо серое, круги под глазами чернее обычного, — но взгляд был ясным, острым, цепким. — Доброе утро, — произнёс он ровно. — Процедура по расписанию. Руку. Ни слова о вчерашнем. Ни «как ты себя чувствуешь», ни «тебе больно», ни «ты запомнил урок». Ничего. Только холод. Только дело. Гарри протянул левую руку. Холодные пальцы сомкнулись на запястье — знакомо, привычно, почти буднично. Надрез. Кровь. Соединение. Боль — всё та же, ничуть не слабее. Он встретил её молча, не отводя глаз от стены. Когда песчинки в часах истекли, Снейп разорвал контакт. Залечил надрезы. Поднял поднос. — Завтрак через час, — сказал он. — Затем лаборатория. Четвёртый шкаф все ещё требует к себе внимание, Вы его вчера не закончили. — Я знаю, — ответил Гарри. Голос был сиплым, но твёрдым. Снейп задержался в дверях. Секунда. Другая. Гарри показалось, что профессор хочет что-то сказать. Но Снейп промолчал. Дверь закрылась — тихо, почти деликатно. Гарри остался сидеть на кровати. Он смотрел на дверь, за которой исчез его отец, и чувствовал, как внутри медленно, почти незаметно что-то сжимается. Не надежда — он запретил себе надеяться. Не прощение — прощение сейчас было невозможно. Что-то другое. Холодное, твёрдое, как камень. «Когда-нибудь ты поймёшь, что я - не ошибка». Он встал. День только начинался.