Кровь отца, принятая добровольно

Дом номер одиннадцать по Паучьему Тупику встретил Гарри запахом. Это было первое, что он почувствовал, едва переступив порог: густой, многослойный запах, сотканный из пыли, старых книжных переплётов, застоявшегося воздуха и чего-то медицинского — резкого, химического, напоминающего больничное крыло мадам Помфри в самые скверные дни. Запах одиночества. Запах человека, который годами не ждал гостей. Они аппарировали прямо к порогу — Дамблдор лично проводил их, сказал несколько ободряющих слов, которые повисли в воздухе, не коснувшись ни одного из адресатов, и исчез с тихим хлопком. Гарри остался стоять на крыльце, сжимая ручку чемодана, чувствуя, как июньская морось оседает на волосах. Снейп, не проронив ни слова, не обернувшись, коснулся дверной ручки палочкой, пробормотал что-то неразборчивое — заклинание, должно быть, сложное, многослойное, судя по тому, как долго оно звучало, — и дверь отворилась. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Единственный магический светильник под низким потолком прихожей горел тусклым болотным огнём, отбрасывая на обшарпанные, выцветшие обои причудливые дрожащие тени. Снейп щёлкнул пальцами, и пламя разгорелось чуть ярче, но легче от этого не стало. Прихожая была узкой, как пенал, зажатой между двумя глухими стенами. Крючки для одежды — три штуки. Только один из них носил следы использования: металл был отполирован частыми прикосновениями. Два других покрывал тонкий слой пыли. — Раздевайтесь, — бросил Снейп, не оборачиваясь. — И снимите обувь. Здесь не хлев. Гарри молча стащил кеды, повесил куртку на свободный крючок. Движения были скованными, неестественными — как у вора в чужом доме. Собственно, он и чувствовал себя вором. Он вторгся в чужое пространство, в чужую жизнь, и хозяин не уставал напоминать об этом каждым жестом, каждым взглядом, каждым словом. — Ваша комната на втором этаже, третья дверь налево. Чемодан отнесёте сами. Ужин в семь. Если опоздаете — останетесь голодным. — А если приду раньше? — спросил Гарри. Это был вызов, пусть и мелкий, почти детский. Снейп обернулся. Медленно. Так медленно, что Гарри успел пожалеть о своём вопросе. — Придёте раньше — будете сидеть и ждать, пока я не сочту нужным подать еду. Пунктуальность, Поттер, — это не добродетель. Это базовая форма уважения. Которой вы, разумеется, не обучены. Он отвернулся и исчез в тёмном проёме коридора, ведущего, как позже выяснил Гарри, в кухню. Шаги его были совершенно бесшумны — он не шёл, а словно струился, как тёмная вода. Снейп вообще двигался так, будто гравитация действовала на него иначе, чем на обычных людей — плавно, хищно, без единого лишнего движения. Гарри остался в прихожей один. Он постоял минуту, прислушиваясь к дому. Тот отвечал ему тихим, влажным скрипом половиц, шорохом ветра за окном и отдалённым гулом — кажется, где-то глубоко в подвале работал какой-то аппарат. Возможно, зельеварческий котёл. Возможно, что-то иное. Дом жил своей жизнью, и жизнь эта была старой, больной и глубоко безразличной к новому обитателю. Он поднялся по лестнице. Ступени стонали под ногами, и каждый стон отдавался в груди глухим эхом. Третий этаж, третья дверь налево. Комната оказалась маленькой, но неожиданно чистой — видимо, заклинания уборки здесь всё же применялись. Узкая кровать под серым, под цвет стен, покрывалом. Письменный стол у окна, выходящего на пустырь с чертополохом. Платяной шкаф с покосившейся дверцей — дерево старое, рассохшееся, тронутое жучком. Ни картин. Ни зеркала. Ни ковра. Гостевая. Временная. Безликая. Гарри разобрал чемодан, разложил вещи по полкам. На это ушло пятнадцать минут. Затем он сел на кровать, сложил руки на коленях и принялся ждать. Ждать было невыносимо. Он смотрел на стену, на трещину в штукатурке, похожую на карту незнакомой страны, и думал. Думал о том, что ещё две недели назад его главной проблемой был Кубок Огня, драконы, бал и то, как пригласить Чжоу Чанг. А теперь у него нет ни Кубка, ни Чжоу, ни отца, которого он считал отцом. Ни прошлого. Джеймс Поттер. Лучший ловец, храбрец, мученик. Человек, чей патронус был оленем. Человек, который умер, защищая жену и сына. Человек, который — теперь Гарри знал это наверняка — не передал ему ни единой капли своей крови. Эта мысль причиняла почти физическую боль. Она всплывала снова и снова, как тело утопленника в тёмной воде. Гарри гнал её, пытался думать о другом — о Гермионе, о Роне, о Сириусе, — но она возвращалась, стучалась в виски, шептала: «Ты не его сын. Ты сын этого. Того, кто смотрит на тебя, как на таракана в супе». Он спустился на первый этаж ровно в семь. Без одной минуты. Отыскал кухню — узкую, длинную, с почерневшими от времени дубовыми шкафами и массивным столом посередине. На столе горела одинокая свеча, и её пламя плясало, не в силах разогнать углы, полные липкой, плотной тьмы. Снейп уже сидел. Перед ним стояла тарелка с чем-то тушёным, по виду — овощи. Две тарелки, две вилки, два ножа. Второй прибор предназначался Гарри. — Еда в сотейнике, — произнёс Снейп, не поднимая глаз. — Накладывайте сами. Гарри подошёл, взял тарелку, поднял крышку. Овощи действительно выглядели безрадостно: переваренные кабачки, серая морковь, ломтики картофеля в мутноватой жиже, напоминающей разбавленный бульон. — Это всё, что вы едите? — вырвалось у него. Снейп поднял глаза. В них не было ни злости, ни удивления. Только глухая, бесконечная усталость. — А вы ожидали пир в вашу честь? Банкет с шампанским и фанфарами по случаю обретения внебрачного сына? Гарри не нашёлся с ответом. Он молча наложил себе еды и сел напротив. — Спасибо, — выдавил он. Снейп посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Пауза затянулась. Гарри показалось, что сейчас последует очередная шпилька, но профессор неожиданно кивнул — сухо, едва заметно, словно отмахнулся от мухи. — Извольте запомнить первое правило этого дома, Поттер. Здесь не благодарят. Здесь делают то, что должно, и не тратят слов впустую. — А второе? — Второе — вы не покидаете пределов дома без моего прямого разрешения. Наружу — только со мной, и только если я сочту это необходимым. Третье — вы не прикасаетесь ни к чему в лаборатории. Лаборатория — это подвал. Дверь в подвал вы видели, она справа от лестницы. Четвёртое будет сообщено вам, когда вы неизбежно нарушите одно из первых трёх. Гарри сжал вилку. Костяшки пальцев побелели. — А правила насчёт вас? — спросил он тихо. — Или они работают только в одну сторону? Уголок рта Снейпа дёрнулся. Это не было улыбкой. Скорее, судорогой. — Остроумно. Поттер изволит практиковаться в дерзости. Что ж, вот вам моё правило: я делаю то, что считаю нужным. Я говорю то, что считаю нужным. Я живу так, как жил последние двадцать лет, и менять свои привычки ради мальчишки, который свалился мне на голову, не намерен. Если вам что-то не нравится — дверь в вашу комнату всегда открыта. Сидите там. А здесь — мои правила. Моя кухня. Мой дом. Гарри молча кивнул и принялся за еду. Овощи были такими же безвкусными, как и на вид, но он заставил себя проглотить всё до последнего куска. Гордость не позволяла показать слабость. За окном выл ветер. В трубе что-то скреблось — мышь или, может быть, птица. Тишина между ними, плотная и вязкая, как недоваренное зелье, заполняла кухню до самых краёв. Снейп ел медленно, методично, глядя в одну точку на стене. Гарри пытался не смотреть на него, но взгляд то и дело возвращался. Он впервые видел Снейпа не в мантии, а в домашнем сюртуке — старом, но чистом, тёмно-сером, застёгнутом на все пуговицы, несмотря на духоту. Руки у него были тонкие, с длинными, нервными пальцами — руки музыканта, или хирурга, или человека, привыкшего к точной, опасной работе. На левом предплечье темнел край Чёрной Метки. Когда Гарри доел, Снейп отодвинул свою тарелку — безупречно чистую, словно он не ел, а проводил эксперимент над пищей — и сложил руки на груди. — У меня есть вопросы, — сказал Гарри. — У меня тоже, — отозвался Снейп. — Например, почему судьба наградила меня сыном с вашими умственными способностями и вашим же талантом попадать в неприятности. Но, как видите, я не задаю их вслух. — Почему вы согласились? Принять меня. Вопрос повис в воздухе. Снейп не ответил сразу. Он смотрел на пламя свечи, и огонь отражался в его чёрных глазах крошечными, злыми точками. — Потому что, — произнёс он наконец, — ваша мать умерла, чтобы вы жили. И если я позволю вам сдохнуть от проклятия, это будет оскорблением её жертвы. Не вас. Её. Разницу, надеюсь, вы способны уловить. Он говорил о матери. Опять. Он всегда говорил о ней — на первом курсе, когда защищал от Квиррелла; на третьем, когда гнал дементоров; теперь, когда спасал его от тёмной магии в крови. Всё сводилось к ней. Лили. Лили Эванс. Женщина, которую любил Снейп. Женщина, которая выбрала Джеймса. Женщина, которая, возможно, однажды... Гарри оборвал мысль на полуслове. Он не хотел думать об этом. Не сейчас. — Вы не имеете права говорить о ней так. — Я имею куда больше прав, чем вы можете себе вообразить, — Снейп произнёс это без вызова, без пафоса. Просто сухая констатация факта. — А теперь помойте посуду и отправляйтесь спать. Завтра в семь утра первая процедура. — Какая процедура? — Та, ради которой вы здесь. Переливание крови. Вы думали, это делается один раз, и вы свободны, как птица? Ошибаетесь. Курс займёт недели. Возможно, месяцы. Всё зависит от того, как быстро ваша кровь, заражённая Тёмным Лордом, примет мою. Молитесь, чтобы быстро. Молитесь, чтобы зелье сработало. Иначе всё это — ваше присутствие здесь, моё вынужденное гостеприимство — окажется бессмысленным. Он встал, взмахнул полами сюртука и вышел, оставив после себя запах горечи и невысказанных, спрессованных в камень упрёков. Гарри сидел неподвижно ещё минуту. Затем встал, подошёл к раковине и пустил воду. Мыл тарелки долго, тщательно, почти яростно — словно счищал с них не остатки еды, а что-то другое, липкое, невидимое, прилипшее к самой душе. Когда он ставил последнюю тарелку на сушилку, из подвала донёсся звук — глухой, ритмичный, похожий на работу насоса. Тук-тук. Тук-тук. Сердце дома. Или его хозяина. Он вернулся в свою комнату. Тьма здесь была почти осязаемой — настолько плотной, что, казалось, её можно коснуться рукой. Гарри лёг на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. Трещина всё так же молчала. Сон не шёл. Мысли крутились по кругу. «Кровь отца, принятая добровольно». Кровь Снейпа. В его венах. Он попытался представить, как это будет — почувствовать, как чужая, тёмная, ядовитая кровь вливается в него. Станет ли он другим? Исчезнет ли та его часть, что принадлежала Джеймсу, — любовь к квиддичу, патронус-олень, ненависть к Снейпу? Или останется только Снейп — холодный, расчётливый, одинокий? Он вспомнил глаза Снейпа в больничном крыле. Ужас. Тот самый, запрятанный глубоко, но всё же проступивший. Снейп боялся. Боялся Гарри — или того, что Гарри означал. В три часа ночи ему послышался звук шагов в коридоре. Мягких, крадущихся. Они замерли у двери. Гарри затаил дыхание, сжал палочку под подушкой. Но никто не вошёл. Через минуту шаги возобновились, удалились к лестнице и стихли где-то в глубине дома. Снейп. Не спал. Как и он. Гарри провалился в тяжёлое, липкое забытьё только под утро, когда за окном начали сереть сумерки. Утро началось с боли. Ровно в семь Снейп вошёл в комнату без стука — Гарри подскочил на кровати, хватаясь за палочку, прежде чем осознал, кто перед ним. В одной руке профессор держал поднос с серебряной чашей и флаконом. В другой — маленький, острый, как бритва, ритуальный нож. — Утро доброе, Поттер. Вижу, вы спали. Это хорошо. Организм, изнурённый бессонницей, хуже принимает трансфузию. — Откуда вы знаете, что я не спал? — Вы полагаете, я не слышу, когда кто-то ворочается в моём доме? — Снейп поставил поднос на стол. — Стены здесь тоньше, чем вам кажется. И магическая защита докладывает о каждом шаге. Каждом вздохе. Каждом ударе сердца. Он протянул флакон. Жидкость внутри переливалась перламутром — неприятным, маслянистым, похожим на бензиновую плёнку на луже. — Пейте. Это основа для трансфузии. Подготовит кровь к принятию моей. Если не выпить за десять минут до процедуры, начнётся отторжение. Вас вывернет наизнанку, и мне придётся убирать. Не заставляйте меня делать и то, и другое. Гарри взял флакон. Рука дрожала. Он поднёс горлышко к губам, вдохнул запах — горький, металлический, — и осушил одним глотком. Зелье оказалось вязким, обжигающим, с привкусом старой монеты. Почти сразу желудок сжался в спазме, перед глазами поплыли чёрные пятна. — Терпите, — произнёс Снейп без тени сочувствия. — Это нормально. Кровь готовится принять чужую. Тело сопротивляется. Оно всегда сопротивляется правде. Он взял Гарри за левую руку — резко, без предупреждения. Ладонь была сухой, холодной и неожиданно сильной. Снейп закатал рукав его пижамы, обнажил запястье, и в свете утреннего солнца, пробивающемся сквозь пыльное окно, Гарри увидел шрамы на руке Снейпа. Белые, старые, тонкие. Их было много. Слишком много для случайных лабораторных травм. Снейп перехватил его взгляд. — Не отвлекайтесь. Палочка коснулась запястья. Короткое заклинание — и на коже Гарри проступила алая полоска. Боли не было, только холод. Затем Снейп проделал то же самое со своей рукой и соединил запястья. Стиснул. Боль пришла не сразу. Сначала — странное, неестественное тепло, расползающееся от места соединения к локтю, к плечу, к шее. Затем — удар. Гарри выгнулся дугой, захрипел, вцепился свободной рукой в край кровати. Ему казалось, что по венам течёт не кровь, а кипящий свинец. Чужой. Враждебный. Жгучий. — Дышите, — приказал Снейп. Голос звучал откуда-то издалека, сквозь звон в ушах. — Медленно. Вдох. Выдох. Боритесь. Гарри пытался. Перед глазами плыли образы. Лили — он видел её только на фотографиях, но сейчас она стояла перед ним живая, протягивала руку. Джеймс, смеющийся, с растрёпанными волосами, — таял, как мираж. Сириус, падающий в арку. Седрик, мёртвый, с открытыми глазами. Волдеморт, восставший из котла. И Снейп — везде Снейп. В больничном крыле, с диаграммой. В Большом зале, с ненавидящим взглядом. Здесь, сейчас, соединивший их руки в одну живую цепь. — Сколько ещё? — прохрипел Гарри. — Две минуты. Молчите. Не тратьте силы. Это были самые длинные две минуты в его жизни. Боль пульсировала, накатывала волнами, отступала, возвращалась с новой силой. Гарри казалось, что он слышит чужую кровь — она звенит, свистит, шепчет на незнакомом языке. Возможно, так и было. — Готово, — произнёс Снейп и разорвал контакт. Он отступил на шаг, залечил оба надреза небрежным взмахом палочки и подхватил поднос. Гарри лежал на кровати, тяжело дыша, чувствуя себя так, словно его пропустили через гигантскую мясорубку и кое-как собрали обратно. Простыня промокла от пота. — Завтра повторим, — сказал Снейп, направляясь к двери. — И послезавтра. И всю эту неделю. Пока ваша кровь не очистится достаточно, чтобы я мог приступить к основному курсу. — Это была не основная процедура? Снейп обернулся в дверях, и тень усмешки скользнула по его лицу. — Это была лишь подготовка, Поттер. Десять дней подготовительных трансфузий. Затем — когда ваша кровь перестанет пытаться убить вас при одном виде моей — мы начнём по-настоящему. А пока — отдыхайте час. В восемь — завтрак. В девять — работа. — Какая работа? — Уборка лаборатории, — Снейп помедлил, наслаждаясь эффектом. — Дом не содержит себя сам. И раз уж вы всё равно здесь, извольте приносить пользу. Или вы полагали, что будете сидеть у окна и писать друзьям письма о жестокости своей судьбы? — Я вообще-то думал, что смогу писать друзьям. Выражение лица Снейпа изменилось. Исчезла усмешка. Появилось что-то другое — острое, как лезвие. — Писать друзьям, — повторил он медленно, — можно. С одним условием: содержание писем я буду проверять. Вы не упоминаете о причине вашего пребывания здесь. Ни словом, ни намёком. Для всех вы проходите экспериментальное лечение от последствий Турнира. Узнаю, что вы нарушили это условие, — и переписка прекратится. — Почему? — Потому что знание о нашем родстве — оружие. И я не позволю вам вложить его в руки ваших друзей, которые неизбежно проболтаются. Грейнджер — возможно, не сразу. Уизли — в тот же день. В мире есть люди, которые используют это знание против вас. Против меня. Против Ордена. Вы понимаете, о чём я? Гарри понимал. Волдеморт. Пожиратели смерти. Люциус Малфой. — Я не проболтаюсь. — Посмотрим. А пока — отдыхайте. Дверь закрылась. Гарри остался лежать в постели, слушая, как в жилах гудит чужая, жгучая, ненавистная кровь. Кровь отца. Кровь, которая должна была спасти его, но пока что приносила лишь боль и унижение. Он не знал, что главные испытания ещё впереди. За окном занимался новый день — серый, промозглый, ветреный. Где-то внизу, в подвале, снова заработал насос. Тук-тук. Тук-тук. Сердце дома билось ровно и глухо, отмеряя секунды долгого, страшного лета.