Соль

Коннор

Перетекание нашего студенческого романа во взрослые отношения после выпуска должно было пройти без каких-либо проблем. В конце концов, мы с Талией были вместе с третьего курса. Сначала просто знакомые, потом приятели, а затем – пара, и так уже почти два года. Все просто… сложилось само собой. Идеально совпало время, присутствовало обоюдное влечение, мы вполне сходились характерами и вращались в одной большой компании друзей. Мне нравилось находиться рядом с ней, а ей нравилось мириться с моими заскоками, так что переход в официальный статус казался логичным шагом. И хотя мы оба до безумия обожали футбол, она всегда мечтала поступить в юридическую школу. А поскольку ее отец обещал оплатить учебу в университете, где к тому же была неплохая программа по фотографии, мне показалось, что все сложилось как нельзя лучше. Я рассудил, что если меня примут в магистратуру Калифорнийского университета в Сан-Диего, нужно воспринять как знак вселенной, что мне суждено последовать за Талией на юг Калифорнии. Но теперь, когда я с корнем вырываю себя из привычной жизни, покидая единственный город, который когда-либо знал, внутри все скручивается от тягучего, тошнотворного страха. Я далек от мистики, но достаточно суеверный, чтобы верить в судьбу, и почему-то не уверен, что переезд к Талии в дом ее отца в Сан-Диего – то, что предначертано мне свыше. Солнце, раскаленный песок и серфинг... даже думать не надо. Но перевести мою университетскую девушку в статус той, с кем я буду делить быт каждую свободную минуту? Вот тут меня терзают смутные сомнения. — Не забудь позвать на свадьбу! — мой приятель Леви делает широкий взмах рукой и, звонко отдав мне пять, сгребает в крепкие, удушающие братские объятия. Его футболка насквозь промокла от липкого летнего пота. Впрочем, как и моя, после того как мы впихнули все наши с Талией пожитки в мой джип «Гранд Чероки». — Обязательно, — сквозь нервный мандраж я выдавливаю из себя ухмылку, вспоминая, что Талия стоит прямо у меня за спиной. А затем хлопаю Леви по спине с такой силой, чтобы он намек понял и наконец-то отпустил меня. — Удачи, Конни, — говорит мой второй друг, Рейзел, и тоже обнимает меня, но не так крепко. — И вам удачи, парни, — добавляет Талия и берет мою ладонь, как только Рейзел отстраняется. — Мы будем нежиться на пляже уже к закату, а вы так и продолжите заживо плавиться в своей мерзкой квартирке. — Эй, не смей проявлять неуважение к нашей пацанской берлоге, — возмущается Леви. — Она видела нас в самые дерьмовые времена. Слышала когда-нибудь про похмельный дрищ? — Фу, избавь меня от подробностей, — морщится Талия, направляясь к машине. По правде говоря, я буду отчаянно скучать по нашей берлоге, даже несмотря на барахлящий кондей, который наш дьявол-арендодатель наотрез отказывался чинить. Да, временами нас одолевали полчища муравьев, ковры намертво провоняли выдохшимся пивом, а духовка не разогревалась выше трехсот градусов, но это место походило на настоящий дом куда больше, чем то место, куда нас направлял мой навигатор. Ла-Хойя. Судя по описаниям Талии, райончик элитный. Мне всегда казалось, что Сан-Диего – в принципе сплошной шик. Роскошные высотки, прибрежные виллы и манящее очарование побережья. Но Ла-Хойя, судя по всему, роскошь в квадрате, если не в кубе. Не знаю, я всегда был полным профаном в математике. К счастью, там, куда я направляюсь, математика мне не понадобится. Только мои камеры и все те объективы, которые я годами скупал с рук. Теперь все они бережно упакованы в противоударные кофры и распиханы по салону вместе с остальными нашими вещами. — Ладно, чувак. Пора выдвигаться, — говорит Леви, а затем зарывается пальцами в мои волосы, безжалостно их взлохмачивая. — Эй, ну ты чего! Я же укладывал! Леви вытирает ладонь о свою спортивную майку с эмблемой Университета Сакраменто. — Заставь нас гордиться тобой! Мы собрались выезжать достаточно поздно, чтобы проскочить утренний час пик, и впереди нас ждет изнурительная восьмичасовая поездка по пятой магистрали, с парой остановок на перекусить и отлить. Пару раз я нагло вру, что мне нужно по нужде, лишь бы оттянуть момент приезда хотя бы на несколько жалких минут. Я видел отца Талии лишь однажды, когда он приезжал по делам в Сакраменто, и мужик он пиздецки пугающий. Пока мы сводили разговоры к футболу, обстановка казалась довольно спокойной, но стоило ему узнать, что я не стремлюсь в профессиональный спорт, как его отношение ко мне мгновенно изменилось. — Фотография? — уперся он тогда. — И как, позволь спросить, зарабатывать на жизнь, щелкая картинки? Ты ведь в курсе, что моя дочь планирует стать адвокатом? Как будто я никогда не обсуждал со своей собственной девушкой ее планы на жизнь. Так что я прекрасно знаю, что он обо мне думает. Что я мертвым грузом висну на Талии. Я – никчемный художник, который будет паразитировать на ее амбициях и на чужой спине въедет в райскую жизнь. Как бы не так. Уж скорее я соглашусь мыкаться по дешевым хостелам, чем стану для Талии пиявкой. Я даже предлагал подыскать жилье в студенческом кампусе для аспирантов, но она заверила меня, что совместный быт пойдет нам на пользу. Исключительно ради наших отношений я иду у нее на поводу. А еще остается нерешенным вопрос с братом Талии. Дейн Кальво. Никогда с ним не встречался. Но, по скупым отзывам самой Талии, его всегда... слишком много. Слишком много чего именно, понятия не имею, но полагаю, была веская причина, по которой он не поехал за ними, когда Талия вместе с их матерью перебралась в Сакраменто. Талии тогда было всего четырнадцать, а значит, Дейну должно было быть около одиннадцати. Как бы сильно моя мама ни любила рассказывать всем вокруг, что я рос сущим ангелочком, в средней школе я тоже влипал в неприятности, как и любой трудный подросток. Но я просто не в силах представить, что должно было произойти, чтобы она окончательно махнула на меня рукой и сбежала из города с новым мужем, бросив меня на произвол судьбы. Возможно, Дейн сам захотел остаться с отцом. Каким бы резким и категоричным ни казался Арти Кальво, в душе он наверняка питает слабость к своему единственному сыну. — Кажется, ты говорила, что твой брат играет в футбол? — спрашиваю я Талию, заметив над эстакадой дорожные указатели в Сан-Диего. — Ага, но не за Калифорнийский. Он не поступил, поэтому учится в Государственном университете Сан-Диего. — Государственный ничуть не хуже. — Разве что для футбола. Бросив быстрый взгляд на Талию, я замечаю, что она поджала губы. Выражение, которое спустя два года отношений я могу смело трактовать как снисходительное осуждение. Мы оба, вообще-то, только что выпустились из государственного университета, так что я понятия не имею, что заставляет ее с таким пренебрежением судить родного брата за то, что он учится в похожем. — Как думаешь, он будет ревностно защищать свою территорию? — спрашиваю я. — Что ты имеешь в виду? — Ну, сама понимаешь. Парень сестры, которого он в глаза не видел, заявляется в дом, где он был единственным ребенком практически десять лет. — Милый, мы уже не дети. Все взрослые люди. И если он не сможет вести себя соответственно, это его проблемы. Забей. Забей. Легче сказать, чем сделать. Навигатор ведет меня по извилистой дороге и в итоге привозит к белоснежному дому, который возвышается над остальными за увитой густым плющом каменной оградой. Широкую подъездную аллею обрамляют пальмы, забавно напоминающие ананасы. Я паркуюсь позади белого «Гелендвагена». Мне всегда было интересно, что за люди ездят на таких махинах. Изумрудный газон кажется настолько безупречным, что смахивает на искусственный. И наступаю на него кроссовком... нет, все-таки настоящий. Под навесом парадного крыльца тихо журчит вода в фонтане из черного камня. Заволновавшись, я дожидаюсь, пока Талия не поравняется со мной, и только тогда жму на звонок. Сквозь матовую стеклянную панель двери просачивается мелодичный перезвон. Задержав дыхание, я крепче сжимаю ладонь Талии. — Как моя прическа? — бормочу я за секунду до того, как дверь распахивается. — Папочка! — радостно визжит Талия, когда в проеме появляется внушительная фигура мистера Кальво. Вырвав пальцы из моей мертвой хватки, она вприпрыжку переступает порог, чтобы броситься Арти на шею. — Как доехали? — спрашивает Арти, с не меньшим энтузиазмом обнимая дочь за талию. — Думала, мы никогда не доберемся. На развязке была жуткая пробка. Из еды за весь день только фастфуд из Carl’s Jr., а задницы я своей вообще не чувствую. — Джозелин как раз колдует над свиными ребрышками, — произносит Арти. В его голосе проскальзывает легкий акцент, выдающий испанские корни. И почему-то он кажется еще более пугающим. — Обожаю ребрышки, — выдыхает Талия, отступая на полшага, чтобы посмотреть на отца сияющим взглядом, полным искреннего, почти детского восторга. Может, так всегда бывает, когда девочка уезжает от отца в четырнадцать лет? В душе ей, видимо, все еще четырнадцать, даже если по факту уже двадцать три. — Знаю, — поверх головы Талии Арти переводит на меня взгляд темных глаз. — Твои сумки ведь сами себя не занесут, верно? Обаятельная полуулыбка немного смягчает резкость его тона, но я все равно воспринимаю его слова как внезапный удар когтистой лапой от домашнего кота прямо по носу. Суперское начало. Приберегая тяжелый вздох до того момента, пока не окажусь у своего джипа, я щелкаю брелоком сигнализации и с усилием тяну вверх дверцу багажника. Пока я пытаюсь вызволить спортивные сумки из горы утрамбованного багажа, рядом вырастает Талия и предлагает помощь. — Просто поговори с ним о футболе, — советует она. — С папой всегда работает. Главное, чтобы ты не болел за «Барселону». Кивнув, я целую ее в висок, прежде чем закинуть тяжелые лямки на плечо. Арти ведет нас через весь дом к последней двери в самом конце длинного коридора. — Здесь немного пустовато, но, уверен, вы быстро добавите уюта, — говорит хозяин дома, глядя исключительно на дочь. Он оставляет ровно столько места, чтобы я мог бочком протиснуться мимо него в спальню. Я настолько потрясен, что начисто забываю о сумках, болезненно оттягивающих плечи. Комната словно сошла со страниц рекламного буклета элитного курорта. Гладкие бамбуковые полы, современная мебель и легкие полупрозрачные шторы, закрывающие панорамные окна во всю стену. Кровать просто огромная, больше любой, на которой мне доводилось спать. Она застелена белоснежным бельем и объемным одеялом. — Ванную придется делить с братом, — Арти кивает в сторону закрытой двери. Не той, что ведет в гардеробную, и не той, через которую мы вошли. — Прямо как в старые добрые времена, — отзывается Талия, и в ее голос возвращается та самая едва уловимая нотка осуждения. А может, и застарелой обиды. Значит, я тоже заведомо должен испытывать к нему неприязнь? Мысленно я уже выстраиваю стратегии, как бы пореже пересекаться с Дейном. И с Арти тоже. Мы с Талией переехали заранее, чтобы успеть на ознакомительные мероприятия для аспирантов. До начала осеннего семестра больше месяца, и я просто физически не смогу сутками напролет торчать взаперти в этом доме, каким бы божественным ни казался местный кондиционер. Тут наверняка поддерживают прохладные двадцать градусов. Ха, двадцать! Даже переехав на другой конец штата, я все равно не могу избавиться от дурацкого голоса Леви в своей голове. Талия странно на меня косится, и я понимаю, что стою, уставившись на вентиляционную решетку в потолке, и тихонько посмеиваюсь себе под нос. Откашлявшись, я сбрасываю сумки на пол и поворачиваюсь к Арт. — Огромное спасибо за гостеприимство, сэр. Пожалуйста, дайте знать, если я смогу как-то помочь по дому. Несмотря на сурово нахмуренные брови, улыбка Арти получается мягкой, и он хлопает меня по плечу с обманчивой теплотой. — От тебя требуется только продолжать беречь мою дочь. Вот и все. Уже выходя за дверь, Арти оборачивается через плечо. — Коннор. Не забудь принять душ перед ужином. У моей жены очень тонкий нюх. Оттянув ткань футболки под мышкой, я принюхиваюсь. Вроде не смертельно. — Как насчет того, чтобы помыться вместе? — мурлычет Талия, проведя ладонью вдоль моего позвоночника. Должно быть, я слишком глубоко завяз в собственных мыслях, потому что перспектива оказаться голым и мокрым с Талией сейчас не вызывает у меня ни малейшего интереса. Даже в пропотевшей одежде я чувствую себя так, словно с меня живьем содрали кожу. Даже в столь роскошной спальне я задыхаюсь. Если бы Талия сказала, что просто хочет сэкономить воду, я бы, может, и согласился. Но у моей девушки есть весьма специфический ритуал мытья, и она позволяет мне вклиниться в него лишь тогда, когда определенные части моего тела становятся инструментами того самого ритуала. А с учетом того, как тошнотворно скручивает желудок от нервов, я скорее выверну его содержимое прямо в слив, чем возбужусь. — Давай не сегодня, — отвечаю я. — Наверное, нам не стоит, раз уж ванная общая с твоим братом. Как-то невежливо. Талия смеется. — Малыш, его даже дома нет. — Откуда ты знаешь? — недоумеваю я. — Поверь мне. Если Дейн дома, ты узнаешь. Если Талия не врет, значит, что Дейн возвращается домой глубоко за полночь, потому что именно тогда меня грубо вырывает из сна беспорядочный грохот, гулким эхом доносящийся из-за двери ванной. Мне требуется долгая минута, чтобы прийти в себя. Чувства возвращаются друг за другом. Какофония громких звуков, которые мог издать только Дейн. Зеленые светящиеся цифры на прикроватных часах, показывающие 2:19. И морозный воздух в двадцать градусов, холодящий лицо, в то время как тело нежится в тепле между дорогими простынями. Вытянув руку, я нащупываю горячее тело моей девушки. Дома, в Сакраменто, я спал на двуспальной кровати, втиснутой в угол. Когда Талия оставалась на ночь, мы почти всегда спали в обнимку, тесно переплетясь конечностями, даже если было слишком жарко. На этой же кровати до нее добрых полметра, и она вовсю пользуется простором. Матрас здесь ортопедический, с эффектом памяти. Никаких пружин, которые могли бы прогнуться, заскрипеть и разбудить Талию, когда я спускаю ноги с края кровати и сажусь. Из-под двери ванной пробивается узкая полоска желтого света. Несколько раз моргнув, я перевожу взгляд на нее, раздумывая, не постучать ли, чтобы проверить, все ли в порядке. Шум льющейся воды, щелчки колпачков и резкий стук твердых предметов о столешницу. Тяжелые шаги, хлопанье дверец шкафчиков и низкое, глухое мужское ворчание. Отсутствие Дейна за ужином никого не удивило. На самом деле, я был единственным, кто вообще о нем спросил, но полученные ответы лишь подлили масла в огонь моего нервного ожидания. — Дейн приходит домой, когда захочет, — бросил Арти горьким тоном, но во взгляде мелькнуло откровенное облегчение. Больше я о блудном сыне не заикался. Но теперь-то он, кажется, дома. Если только Арти не грабит какой-то неуклюжий, ворчливый мужик, которого почему-то интересует исключительно наша смежная ванная. Как бы там ни было, я слишком хочу спать, чтобы забивать себе голову. Не успеваю я решить, стучать в дверь или нет, как заваливаюсь набок и проваливаюсь в сон, едва щека касается подушки. Когда я просыпаюсь в следующий раз, комната уже залита золотистым утренним светом, а Талия все еще спит. Неловко бродить по чужому дому, чувствуя себя незваным гостем, поэтому я еще какое-то время лежу с закрытыми глазами, а потом убиваю скуку, листая Reddit и просматривая истории в Instagram от моих друзей из университета Сакраменто. Двое из них только что объявили, что женятся... друг на друге, что до ужаса непривычно. Поставив лайк под постом, я пишу искренние поздравления, чувствуя себя все более прогрессивным с каждым напечатанным символом. До них у меня никогда не было друзей-геев, и приятно иметь реальное доказательство, на которое можно сослаться, когда я называю себя толерантным к ЛГБТ, пусть это и ощущается немного странным. Тяжесть в мочевом пузыре заставляет меня вылезти из постели и поплестись в ванную. Возможно, мне приснилось, но готов поклясться, что прошлой ночью я слышал из-за двери звуки, которые мог издавать только брат Талии. Облегчившись в навороченный унитаз с автоматической крышкой, я мою руки мылом с ароматом лаванды и мяты, а затем тянусь за своей... Хм... Электрическая зубная щетка исчезла с зарядной станции, где я ее оставил. Как бы, здесь нет вообще ничего из того, что я вчера оставил на столешнице, как и тех вещей, что я запихнул в аптечный шкафчик. С полки пропал даже мой шприц с адреналином. Кровь мгновенно приливает к лицу. Опустившись на корточки, я поочередно дергаю на себя дверцы и ящики длинной тумбы, пока не обнаруживаю все свои вещи, небрежно сваленные в самом нижнем ящике у стены. И не только зубную щетку, зарядку и запасной Эпи-Пен, но и бритвы, крем для бритья, пасту для укладки, от которой мои волосы пахнут кокосом, и даже гель для душа, который я оставил в кабинке. Прищурившись, я смотрю на дверь Дейна. Так вот чем он занимался за три часа до рассвета? Сгребал мои вещи и прятал в ящик для всякого хлама? Да кем он себя, блять, возомнил? Наверное, он считает себя Дейном Кальво, сыном Арти Кальво и полноправным жильцом этого дома, которому вряд ли по душе делить личное пространство с каким-то левым чуваком, которого он в глаза не видел. И все же в пацанском кодексе должно быть какое-то приложение, гласящее, что чужую зубную щетку трогать нельзя ни при каких обстоятельствах. Ее щетина вмялась в мой дезодорант! Я тщательно промываю насадку под краном, и, добросовестно потратив две минуты на чистку зубов, водружаю щетку обратно на базу, на столешницу, под розеткой. Ровно туда, куда положил изначально. Исключительно из жалости к Дейну я оставлю остальные свои вещи в том ящике. Талия назовет меня тряпкой, если я ей расскажу, так что не буду выносить мелочность ее брата на свет божий, пока не поговорю с ним о личных границах. Господи, будет неловко. Вся ситуация просто до безумия неловкая. Даже не представляю, куда себя здесь деть, поэтому возникает инстинктивный порыв просто сбежать. Уже одевшись, с ключами в руках, я опускаюсь на колени возле края кровати Талии и трясу ее за плечо до тех пор, пока он не закрывает свой пускающий слюни рот, и не открывает затуманенные сном глаза. — Эй, хочу немного прокатиться, — я убираю с лица Талии прядь тонких золотисто-каштановых волос. — Который час? — сонно простонав, спрашивает она. — Почти одиннадцать. — Дерьмо, — она приподнимается на локтях, выглядя так, будто побывала в аду и вернулась обратно. В этом вся моя Талия. Спит как убитая, а встает как зомби. — Дай мне одеться. Я поеду с тобой. — Нет, нет, все нормально. Я... эм, хотел позвонить маме, — и я не лгу, так как я действительно хочу позвонить маме и сообщить, что пережил первую ночь в новом городе. К тому же знаю, как Талию бесит ждать, пока я закончу трепаться с родителями. Одни только наши прощания могут затянуться минут на десять даже, когда мы жили всего в четырех милях друг от друга. — Маменькин сынок, — фыркает она и закрывает глаза, снова опадая на подушку. — Скоро вернусь. Абсолютно не ориентируясь в городе, я вбиваю в навигатор место, которое притягивает большинство людей в местные края. Пляж. Я какое-то время еду вдоль побережья, пока не нахожу местечко, которое выглядит модным, но не слишком многолюдным. Солнце здесь стоит так же высоко, как и в Сакраменто, но от океанского бриза руки покрываются мурашками. На парковке, где я оставил джип, стоит фудтрак с тако, и мой желудок требовательно урчит, едва уловив запах свежей еды. Думаю, мексиканская кухня в этих краях должна быть просто отпадной, поэтому не хочется упускать возможность отведать уличных тако. Прислонившись задницей к невысокой стене, отделяющей парковку от светлого песка, я ем и наслаждаюсь видом и шумом моря, с рокотом обрушивающего волны на береговую линию. Вокруг полно загорающих и несколько бегунов, но мой взгляд сразу же цепляется за фигурки людей в отдалении на пляже, устроивших, судя по всему, любительский футбольный матч. Последние несколько месяцев стали самым долгим периодом без мяча на поле с тех пор, как я начал играть в шесть лет. Футбол никогда не был для меня смыслом всей жизни, но я его любил. И до сих пор люблю, пусть и не видел особой трагедии в том, чтобы оставить спорт. Я исчерпал свой лимит выступлений за колледж, отказался переходить в профессионалы, а к тренерской работе у меня никогда не лежала душа. И все же, я по нему скучаю. Выбросив фольгу от тако в урну, я решаю прогуляться. Песок забивается в кроссовки, пока я бесцельно бреду вдоль берега. Опустив голову, я вожусь с настройками камеры, пока не добиваюсь идеальной экспозиции. Пляжные снимки – избитое клише, но я все равно делаю несколько кадров. В конце концов, сегодня – мой первый полноценный день в Сан-Диего. Не все фотографии обязаны быть искусством. Некоторые могут остаться просто фотографиями. Куда больше я люблю снимать людей. Ловить их в моменты отчаянной борьбы, паники, тягучей меланхолии, абсолютного блаженства и всего спектра эмоций, которые способен испытать человек. Вот главная причина моей любви к спорту. Даже больше, чем дух соперничества и братства, именно на футбольном поле я по-настоящему чувствовал себя живым. Адреналин. Тревога. Эйфория. То самое чувство, когда сердце бешено колотится, внутренности скручивает тугим узлом, а голова идет кругом, которое романтики называют любовью... Для меня это футбол. Мне всегда было интересно, я один испытываю нечто подобное, просто гоняя мяч с друзьями? Чувствуют ли те парни то же самое сейчас, пиная свой оранжево-белый мяч по пляжному песку? Сухой песок взмывает веером из-под их босых пяток, а пот облепляет обнаженные торсы так же, как влажный конденсат покрывает стенки стакана с ледяной водой. Подняв камеру, я направляю объектив на поле. Пять на пять, и все парни выглядят примерно моего возраста, может, чуть моложе. Скорее всего, студенты. Мое воображение разыгрывается, пока видоискатель ловит каждое движение на поле, и указательным пальцем я нажимаю на кнопку затвора, повинуясь одним лишь инстинктам. С первого взгляда я могу отличить доминирующих игроков от тех, кто предпочитает выжидать в засаде. Разница примерно как между львом и змеей. Но в одном парне я не уверен. Иногда он ведет себя как лев, иногда как змея, но в промежутках, в те короткие секунды, когда он переводит дух, в нем проступает нечто такое, чему я не могу подобрать названия. Кажется, его команда выигрывает, но в те краткие мгновения он выглядит таким неуверенным, таким потерянным, таким... опустошенным. Во время одной из таких передышек он упирается ладонями в колени, его обнаженная грудь тяжело вздымается, а влажные кольца кудрей безвольно обрамляют лицо. Он поднимает голову, и находит взглядом мой объектив Он смотрит прямо на меня, и сердце испуганно замирает ровно в ту секунду, когда я делаю кадр. Опустив камеру, я прочищаю горло, отводя взгляд от поля и чувствуя себя так, словно меня поймали с поличным. К тому времени, когда я набираюсь смелости снова посмотреть на игру, матч продолжается как ни в чем не бывало, а тот высокий, опустошенный парень снова включает режим льва. Его техника не идеальна, но то, как он обходит соперников, напоминает мне о тех временах, когда я играл в универе Сакраменто. От греха подальше я прячу камеру обратно в сумку и отхожу на пару десятков шагов, чтобы сделать обещанный звонок маме. — Коннор? Коннор, ты меня слышишь? — голос мамы звучит так, будто она застряла на дне колодца. — Да, мам, слышу. — Что за шум на фоне? С тобой все в порядке? — Просто океан. Я на пляже, — я затыкаю свободное ухо пальцем, чтобы сосредоточиться на мамином голосе, пока она устраивает мне допрос с пристрастием насчет Сан-Диего, хотя я и дня здесь не пробыл. Папа тоже то и дело вклинивается в разговор, как будто они включили громкую связь. Я не слышал у них настолько восторженных голосов с тех пор, как в прошлом году мы с Леви и Рейзелом сняли ту квартиру. Она находилась всего в четырех милях от дома, но тогда я впервые расправил крылья достаточно широко, чтобы покинуть родное гнездо. Но тот переезд совершенно не подготовил меня к нынешнему. Сейчас мне кажется, будто между мной и моей семьей пролегла целая галактика. — Мам, а что, если я совершил ошибку? — спрашиваю я, позволяя тревоге взять верх над разговором. — Их дом какой-то странный. Отец Талии меня недолюбливает, а ее брат... Может, нам с Талией еще слишком рано жить вместе на постоянке. — Слишком рано? — вклинивается папин голос. — Вы вместе уже два года, сынок. Если вы до сих пор друг друга не возненавидели, считай, вы родственные души. Родственные души? Может, и так. Если все складывается само собой, значит, ты на правильном пути, верно? Но попробуй объяснить это нервной дрожи в желудке, из-за которой меня тошнит еще со вчерашнего дня. — Ты переехал туда не для того, чтобы стать сожителем Талии, — снова берет слово мама. — Ты там ради учебы, и именно на ней должен сосредоточиться в первую очередь. Если тебе некомфортно в доме ее отца, есть и другие варианты. Мы даже поможем с арендой, если понадобится. Квартира в Сан-Диего стоит намного дороже, чем комната, которую я снимал в Сакраменто. Не могу просить родителей взять на себя такие расходы, ведь переехать сюда было моей инициативой. Да, я здесь ради учебы, но я выбрал местный университет исключительно из-за Талии. Я просто обязан ради пенсионных накоплений мамы и папы продержаться в этих жилищных условиях дольше одного дня. — Все будет нормально, мам. Мне просто нужно было выговориться. Прости. — Не извиняйся! Ты же знаешь, Коннор, мы всегда готовы тебя выслушать. — Ты просто скучаешь по дому, — вставляет папа. — Дай себе время освоиться, а если тебе и правда будет совсем невмоготу, мы приедем и заберем тебя. Без лишних вопросов. Абсурдность его предложения напоминает мне о том, насколько жалко я себя веду. Ведь я не застрял на необитаемом острове и не похоронен заживо в шести метрах под землей. А нахожусь на прекрасном пляже в потрясающем городе. Парню вроде меня могло повезти куда меньше. Соберись, Коннор. — Эй, сталкер! — до моего слуха доносится низкий, резкий голос. Резко обернувшись, я вижу, что тот длинноногий парень с футбольного матча решительно направляется в мою сторону. Небольшая спортивная сумка, перекинутая через плечо, мерно бьется о его бедро при каждом шаге. — Эм... — во рту мгновенно пересыхает, пока мама с папой о чем-то препираются в трубке. — Мне пора. Я, планирую возвращаться. Позвоню позже. Сбросив вызов под мамин монолог о безграничной любви ко мне, я сую обе руки в карманы. — Ты ко мне обращаешься? Нахальная ухмылка обнажает ямочку на его щеке, когда парень останавливается в метре от меня. — А похоже, что я разговариваю сам с собой? Вблизи он оказывается еще выше. Он возвышается надо мной как минимум на полголовы, и рост так вытягивает его подсушеную фигуру, что он кажется почти тощим. Из-за его вида я решаю, что он совсем мальчишка, но стоит ему упереть руки в бока, как рельеф на его предплечьях и груди напрягается, выдавая настоящую, тренированную мускулатуру. Прекратив откровенно изучать его тело, я перевожу взгляд на его лицо как раз вовремя, чтобы заметить, как он смотрит на мою сумку с камерой. — Ты меня фотографировал, — заявляет он. — Я не... — я осекаюсь на полуслове, потому что очевидно, что я снимал именно его. — Я фотограф и снимал кучу людей. Не только тебя. — Кажется, я начинаю ревновать, — парирует он. — Что? Он поднимает свои карие глаза, перехватывая мой неуверенный взгляд, и медленно проводит языком по нижней губе. — Покажешь? — Эм... — из вежливости я тяну за собачку на молнии, но природная подозрительность к незнакомцам заставляет меня медлить, не желая отдавать в чужие руки ценную вещь. — Чувак, расслабься. Я не разобью твою камеру из-за того, что ты меня фоткал. Просто хочу взглянуть, — успокаивает он. — Ладно, — я включаю фотоаппарат и вывожу снимки на экран. Первая же фотография – самая свежая, представляющая собой убийственно детальный портрет стоящего передо мной парня, где его опустошенное выражение лица, кажется, говорит само за себя. Съеденные тако тревожно скручиваются в желудке, пока я протягиваю ему камеру и объясняю, какой кнопкой листать галерею. Однако он ничего не нажимает. Просто неотрывно смотрит на себя на экране, пока капля пота медленно стекает по его переносице. Его ухмылка кажется откровенно злодейской, и я всерьез опасаюсь, что он и впрямь может швырнуть мою камеру на землю. Но он без лишнего шума возвращает ее обратно. — Снимки в анфас не особо льстят моей линии подбородка, но этот очень даже ничего. Если когда-нибудь будешь печатать, оставь мне копию. — Обязательно, — обещаю я, хотя у меня нет ни малейшего намерения. — В черно-белом варианте смотрелось бы лучше, — замечает парень, пока я прячу камеру обратно в чехол. — Да? — Ага, я просто, эм... — он замолкает и поглаживает обнаженную грудь крупной ладонью, медленно спускаясь к плоскому животу. — Слегка порозовел. Взглядом я завороженно слежу за его рукой. В его движениях сквозит слишком много откровенного умысла, чтобы ничего не замечать. Он прав. Кожа и впрямь слегка порозовела, но вовсе не от солнца. Жар физического напряжения и бурлящего в крови адреналина. Именно такую первобытную энергию мне и хотелось запечатлеть на снимке. Ее, и его глаза, к которым я заставляю себя вернуться. — Ну так что, — произносит он, пока медленно и тягуче скользит взглядом по моему телу. — Прогуляемся? Сразу за тем утесом есть бухта, там довольно уединенно. — А? — сквозь смущение я выдавливаю улыбку и даже оглядываюсь через плечо туда, где пляж сужается и изгибается. — С чего бы нам гулять? Когда я снова поворачиваюсь к нему, он опять облизывает губы. Интересно, насколько они соленые на вкус? — А сам как думаешь? — спрашивает он. Я издаю короткий, полный искреннего недоверия смешок. — Ты что, клеишься ко мне? — О! — его нахальная ухмылка превращается в довольную улыбку. — Не прикидывайся дурачком, сталкер. Именно ты только что добавил мою мордашку в свою цифровую коллекцию для дрочки. Рассмеявшись, я чувствую, как щеки заливает краской, и этот жар не имеет ничего общего ни с палящим солнцем, ни с усталостью. — Прости, — отвечаю я. — У меня есть девушка. — И что? — И тооо... что я натурал. — Меня такое не смущает. Блин, да кто он такой вообще? Может, я подаю неверные сигналы? Я ведь действительно сделал снимок, а сейчас лыблюсь как идиот и краснею как малолетний фанат, увидевший своего кумира. Но лишь потому, что ко мне впервые в жизни подкатывает парень. В Сан-Диего такое в порядке вещей? Полуголые мужики просто гуляют вместе по пляжу? Если так, мне стоит всерьез пересмотреть свои одиночные вылазки. Заставив свой голос звучать более трезво и сбив градус возбуждения, я пытаюсь отшить его помягче. — Извини, мне очень лестно. Честно. Но я пас. Прижав кончик языка к верхним зубам, он поднимает подбородок и разглядывает меня исподлобья. Изучает. Как бы странно ни было находиться под прицелом его тяжелого взгляда, полагаю, я сам напросился, ведь до этого вдоволь налюбовался им через объектив. И все же парень кажется человеком со множеством скрытых слоев, каждый из которых так и хочется приоткрыть. И самый очевидный из них... он что, гей? — Ладно, — наконец уступает он и, упрямо сжимая челюсти, расслабленно опускает руки вдоль тела. — Что ж, я часто тут бываю, на случай, если передумаешь. Уж точно нет. Но я позволяю ему оставить за собой последнее слово, прежде чем проводить его взглядом, пока он неспешно удаляется в сторону парковки. Первый порыв – написать Талии и похвастаться, что я могу вычеркнуть пункт «приняли за гея» из своего жизненного бинго. С другой стороны, тому типу, похоже, было абсолютно плевать, гей я или нет. Для него в порядке вещей клеить натуралов? И как часто ему удается подцепить кого-то на свой крючок? У меня так много вопросов. Но я не пишу Талии. И сам не знаю почему, ведь она ни за что на свете не приревновала бы меня к парню. Она бы рассмеялась, начала бы меня подкалывать и разболтала бы все нашим друзьям, а те бы уж точно не упустили шанса безжалостно обстебать эту ситуацию. Наверное, просто не хочу выставлять этот момент напоказ и превращать его в дешевый повод для шуток. Подобное казалось неправильным, потому что мне было... довольно приятно. Может быть, мне льстит это даже больше, чем стоило бы, но что тут сказать? Будь то мужчина или женщина, кому не понравится чувствовать себя желанным?