Огонь, в котором я сгорю

Особняк окрасился медным светом, когда колёса джипа скрипнули о гравий подъездной дорожки. Чагла – вихрь длинных каштановых волос и тревожных мыслей – выпрыгнула из машины ещё до того, как Доган поставил её на паркинг. Дверь комнаты Махинур распахнулась так резко, что ручка ударилась о стену. В комнате ­– пустая кровать, небрежно брошенный плед. Воздух казался слишком тихим. Холодным. – Махинур?! – голос Чаглы сорвался в визг, обогняя страх. – Сестра, где ты? По коридору покатилось эхо, и в нём было что-то недоброе, пророческое. Доган ворвался первым, за ним в нескольких шагах появился Синан – сощуренный, тяжёлый в собственном достоинстве. – Что случилось? – Синан резко оглядел комнату. – Её нет, – Чагла упёрлась кулаками в виски, словно хотела сжать панику. – Махинур пропала, Доган! Миг и вся семья, слуги, охрана стеклись в зал, как ртуть. В камине потрескивал огонь, бросая тени на дорогие полотна. Алтын вошла последней. Снаружи она была безупречно спокойной: свободные локоны, жемчужные серьги, ровное дыхание. Внутри же – сердце колотилось о рёбра, каждое «тук» ударяло, будто молотком по винам совести. – Кто-нибудь видел мою сестру? – Чагла металась, задевая хрустальную вазу: та зазвенела, словно предчувствие беды. Алтын подняла брови, осторожно, как актриса, проверяющая реакцию зрителя: – Что случилось? Синан обернулся к жене: – Махинур пропала. Из дверного проёма выглянула Наз: большие голубые глаза блестели от испуга. – Мамочка… почему все кричат? Чагла сразу опустилась на уровень ребёнка: – Наз, красавица, ты, случайно, не видела мою сестру? – Видела, – девочка улыбнулась так наивно, что у взрослых внутри кольнуло. – Они вместе с мамой выходили на улицу. Тишина в гостиной мгновенно стала вязкой, как патока. Все взгляды устремились на Алтын. Та, не моргая, перевела глаза на дочь: – Милая, поднимись к себе и нарисуй мне самое яркое солнышко, хорошо? Когда хлопнула дверь детской, Чагла рванулась вперёд, глаза налились огнём: – Так вот откуда ветер! – Она потянулась к Алтын, пальцы скрючились когтями. На полупути её перехватила сильная рука Сефы. – Не трогай мою сестру! – рычал он, заслонив Алтын плечом. – Хватит! – Где моя сестра? – Чагла почти плевалась словами. – Ты вывела Махинур за ворота, признайся! В гостиной было душно – не столько от пламени камина, сколько от напряжения, которое буквально искрило в воздухе. Густой аромат дорогих благовоний, смешанный с запахом свежесваренного турецкого кофе, висел тяжёлым облаком и, казалось, обжигал ноздри. Каждое дыхание присутствующих звучало слишком громко, каждое движение отзывалось громким щелчком натянутой струны. Доган, привыкший держать лицо, выпрямился, будто надел на себя тяжёлый, но неизбежный панцирь ответственности. Его тёмные брови дрогнули, когда он перевёл взгляд с напряжённого, почти бледного Сефы на Алтын, стоявшую чуть поодаль. В глазах мужчины сверкнул холодный, подчеркнуто-рассудительный свет; голос, сдержанный и ровный, прорезал тишину: – Невестка, скажи нам правду. Лучше сейчас, пока не поздно. Эти слова прозвучали, словно удар молота по деликатному хрустальному бокалу: комната наполнилась хрупким звоном скрытого недовольства. Чагла – хрупкая, но взрывная, как случайно просыпанный порох, — рванулась было вперёд. Её длинные волосы, шёлковой волной слетев с плеч, отразили отблеск каминного огня. В глазах — влажный, бездонный ужас вперемешку с яростью. Руки, дрожащие пальцы которых сжимались в бессильные кулаки, метнулись к Алтын, словно она стремилась буквально вырвать ответ. Но снова — уже во второй раз Сефа, высокий, но сейчас будто сгорбленный под тяжестью семейного позора, шагнул вперёд и закрыл сестру собой. Его спина дрожала: он чувствовал, как сквозь костюм проступил леденящий пот. Всё внутри кричало защитить сестру от новой порции унижения, но голос его предательски сорвался: - Чагла, успокойся. – Он сам почти не слышал себя, увязшего в шорохе сердца. Алтын, подтянутая, словно натянутая тетива, бросила на них взгляд, в котором смешались презрение и дрожащая от уязвлённой гордости ярость. Губы её, покрытые идеально-кофейной помадой, сложились в безжалостную дугу. Она будто собирала внутри себя бурю, и эта буря вырвалась наружу: – Я её выпроводила отсюда! — голос её раскатился в широких стенах мраморными отголосками. — И что? Что с того?! Почему мы все должны возиться с твоей… сумасшедшей сестрой?! С последним словом она почти плюнула горячим ядом. У Чаглы губы задрожали. Ярость и обида исцарапали её лицо тонкими алыми росчерками капилляров под кожей. Она сорвалась в тонкий, но пронзительный выкрик: — Ты думаешь, моя сестра специально пришла в особняк, чтобы соблазнить твоего мужа? Ты действительно так думаешь?! Это был не вопрос — это был болезненный надрыв души. Чагла шагнула к Алтын ещё ближе, её дыхание перескакивало с хрипов на рыдания. Сефа, растрёпанный, будто после тяжкого боя, поймал сестру за локоть, но она выдернулась, словно от прикосновения к раскалённому металлу. Алтын же встретила этот порыв холодной сталью. Её карие глаза вспыхнули гневным янтарём, будто в их глубине расплавилось золото. Голос она опустила до режущего шёпота, от чего каждое слово стало лишь острее: — Разговаривай со мной правильно, — проговорила она, выделяя каждую гласную так, как хирург выделяет скальпелем кожу перед разрезом. — А то я не посмотрю на твои слёзы. Вылетишь вслед за своей полоумной сестрой. Комната содрогнулась от колебания чувств. Доган сжал подлокотники кресла так, что скрипнула древесина. Синан, до того молчаливый — он словно вынашивал внутри себя кипящий вулкан, — наконец взмахнул рукой. Рука его взвилась, будто пыталась разрубить зримую пелену ненависти. — Хватит! — выкрикнул он, и голос его раскатился подобно грому. — Алтын, поднимись наверх. Сейчас же! Эхо слова «сейчас» ещё опрокидывалось с колонны на колонну, отдавая резонансом в подвешенных золотых люстрах. Алтын метнула на всех взгляд, острый, как шип алой розы. Подбородок её взметнулся горделивой линией. Она медленно, чинно, словно королева, не желающая признать поражение, развернулась. Высоко вздёрнув голову, покачивая бёдрами в холодном презрении, вышла из гостиной. Тонкие шпильки её каблуков постукивали по мраморной лестнице: тик-так, тик-так — отсчитывали секунды до новой бури. Секунды росли, превращаясь в бесконечность, пока наконец не захлопнулась дверь их спальни. Звук был тяжёлым, гулким, будто последняя точка в этой сцене — и предвестник ещё более страшного продолжения. Внутри комнаты воздух был неподвижен, как перед грозой. Алтын, сорвав со спины шаль, отбросила её прочь. Багровые портьеры трепетно колыхались: сквозняк будто боялся потревожить хозяйку в ярости. Руки Алтын дрожали, и, желая заглушить внутреннюю дрожь, она с силой хлопнула дверцей массивного шкафа. Деревянная створка ответила гулким рокотом. — Они ещё будут отчитывать меня! — прошипела она, обернувшись к пустоте спальни, будто там стояла толпа обвинителей. Грудь её быстро вздымалась. На щёках вспыхнули яркие пятна, и каждое слово рвалось наружу с рыком. — Я вам устрою!.. Подождите… Слова повисли, как стальные крючья, цепляя мебель, стены, даже тени на паркете. И именно в этот момент дверная ручка едва слышно дёрнулась. Алтын сорвалась одним прыжком к двери, но чуть не налетела на вошедшего Синана. Он закрыл за собой, спина его тяжело оперлась о панель. На миг будущий наследник холдинга показался совсем не тем нерушимым столпом, каким привык быть. Он провёл ладонью по щетине, словно пытаясь стереть этим движением всю свою усталость и страх. Зрачки — тёмные, тревожные — метались, как зверь в клетке. — Что ты себе позволяешь, а? — сорвался он, нервно сглотнув. Голос его дрожал — смесь гнева, стыда и непереносимой боли. — Алтын… на меня смотри! Как ты могла так… поступить? Эти слова покатились, как тяжёлый камень: он бросил их и сам обжёгся. Синан медленно сделал шаг, с трудом выпрямляя плечи. Алтын, казавшаяся до этого почти безумно яростной, вдруг остановилась. Властно подняла подбородок, но зрачки сузились: внутри сверкнула опасная искра. Голос её заострился, как игла для прокалывания жемчуга: — А ты чего ждал от меня? — хрипло бросила она. Каждое слово тикало, как бомба. — Думал, я позволю твоей любовнице находиться под одной крышей с нашей дочерью? Не надейся! Она шагнула к нему. Аромат тонких духов — терпкий жасмин с горчинкой темного шоколада — ударил Синану в ноздри, будто напоминание: это не покорная жена, а разъярённая пантера. Щёки её пылали, а глаза стали чернильно-чёрными колодцами, отражающими пламя. Она бросила вызов всякому, кто усомнится в её словах. Синан вздрогнул, но не отступил. В горле перестукивалось сердце. Он поднял руки — совсем чуть-чуть, словно желал коснуться её плеч, притянуть и усмирить шторм. Но пальцы безвольно повисли. Глаза их встретились: в них читалась любовь, израненная предательством; ненависть, корчащаяся в тревожной догадке; и, сквозь всё это, ледяной осколок осознания — чтобы сохранить семью, одному из них придётся отступить. И потолок, и стены словно съёжились под тяжестью невысказанных обвинений. Воздух стал почти кристаллизоваться, и каждый вдох резал лёгкие. В эту секунду никто из них не знал, какой шаг будет следующим, но оба чувствовали: за порогом этого разговора — пропасть, в которой их брак может рассыпаться на осколки, острые, как этот обмен словами. Времени будто не существовало, а окно над садом все так же тихо шуршало занавесью, и далёкий лай дворняк под крыльцом растворялся в непроглядной тьме. Гнев смешался с любовью, страх — с решимостью, и сердце каждого билось в унисон с тяжёлым тиканьем массивных часов за стеной, отсчитывающих последние мгновения до нового витка семейной драмы, но Алтын все же нарушила эту тишину. — Я могла сделать и хуже твоей любовнице. Лучше не выводи меня. Синан мотнул головой, как будто пытался проснуться от дурного сна. — Опять ты про любовницу? — он вскинул брови. — Алтын, ты с ума сошла! Ничего такого нет. Алтын усмехнулась — гортанно, хищно. Слёзы злости сверкнули в уголках глаз. — Ничего, говоришь? Почему прятал свои взгляды, когда я входила в комнату? – она загнула пальцы, в такт перечисляя обвинения. — И главное: почему ты бледнеешь при одном её имени? Синана качнуло. Сердце ударило в рёбра. Он сделал ещё шаг, теперь совсем близко — всего полметра. Руки безвольными плетьми свисали вдоль тела; пальцы иногда судорожно сжимались, будто искали повод что-нибудь разбить. — Это… это всё неправда, — прошептал он, но воздух между ними сгустился. — Алтын, я же сказал – Махинур моя первая любовь. — И видимо последняя.. — она подалась вперёд, дохнула на него раскалённым презрением. Далеко в глубине её тона сверкнула ранимая, почти детская боль, но Алтын мгновенно задушила её — выпрямилась ещё выше. Синан услышал этот крохотный треск и отпрянул: словно хрустнула внутри неё тонкая пружина. — Скажи мне, где Махинур, — его голос стал глухим, обречённым. — Скажи точно, пока ещё можно что-то исправить. Алтын улыбнулась — медленно, опасно; в блеске зубов мелькнула обида, в уголках рта — горечь. — Я же сказала: отправила к Бехраму, — каждое слово откалывалось ото льда. — Там ей и место. Синан вцепился пальцами в собственные волосы так, будто собирался выдрать их вместе с корнями. — Чёрт возьми, Алтын! Бехрам — это же… Он запнулся: имя друга детства внезапно прозвучало как приговор. Бехрам был человеком длинных теней: по лицу — свет, по делам — сплошная чернота. Связи в криминале, полуночные сделки. Отдать женщину ему — равносильно толкнуть в пропасть и навесить табличку «не возвращать». Алтын, увидев, как в глазах Синана отражается это осознание, испытала странное удовлетворение. Её колени подломились, но она по-прежнему стояла. — С чего это меня вообще должно волновать? — прошипела она. — Разбирайся сам со своей.. Не вынуждай меня продолжать. Синан встрепенулся. В груди загрохотало: — Она ничего не сделала! — кулаки его задрожали. — Ты в своём уме? Ты же могла поставить под удар нас всех! Он метнулся к ней, схватил за запястье. Алтын вскинула голову, зрачки расширились — и внезапно его ладонь ощутила леденящую хрупкость её кости. Синан ослабил хватку, посмотрел вниз: красная полоса осталась на её коже. Алтын дёрнулась, высвободившись, и залепила ему пощёчину. Щёлкнуло, будто разбилось фарфоровое блюдце. — Не смей прикасаться, — задыхаясь, сказала она, глаза сверкали влажным стеклом. — Я не твоя собственность. НИЧЬЯ, ты меня услышал!? Снаружи коридорный пол всхлипнул под тяжёлой поступью. За дверью кто-то остановился; тишина затрещала, словно дерево под ветром. Алтын и Синан развернулись одновременно. — Невестка… — негромко позвал Доган. Голос его обмёл щель под дверью сухим холодком. — Нам нужно знать, куда именно Бехрам ее увез. Ты ещё можешь остановить беду. Алтын фыркнула и отвернулась, облизав пересохшие губы. — Пусть теперь он о ней заботится, — бросила она в пространство. ­— Мне достаточно моих проблем. Синан перевёл взгляд на ручку двери, потом на жену. В голове теснились тысячи калечных картинок: Махинур в чужой машине, Махинур, исчезающая в дневном свете… Перед глазами хлынула отчаянная пелена. — Если с ней что-нибудь случится, — прошептал он, — я никогда тебе этого не прощу. Алтын подалась назад, легонько ударилась лопатками о шкаф. Лицо побледнело, но она быстро спрятала слабость за ледяной маской. — У меня к тебе взаимные претензии, — ответила глухо. — Мы квиты. Развернувшись, Синан подошёл к двери. Его шаги скрипели, будто дом жаловался на происходящее. Остановившись на пороге, он свёл лопатки, откинул голову и произнёс уже более ровно, хотя голос дрожал, как натянутая струна: — Я всё равно найду её. И если понадобится, встану между ней и твоей яростью. Как только дверь за ними захлопнулась, Алтын, всхлипнула, едва переводя дыхание. – Этот мафиозник говорил правду. Синан влюблён в эту… – слов не хватило, она сжала простыню в кулаке. – Я теряю всё! Высокие окна от пола до потолка отражали огни ночного Стамбула. За стеклом – ртутная лента Босфора, мерцающие корабельные огни. На кожаном диване – тонкое тело Махинур, под пледом цвета мокрого песка. Губы дрожали, дыхание неглубокое: снотворное отступало. Бердан сидел к ней вполоборота: локоть на подлокотнике кресла, пальцы постукивали о подбородок. Смотрел – не так, как грабитель на заложницу; как человек, который годами носил в сердце чужой портрет. «Изменилась… и всё же та же», – думал он. Но рядом с образом Махинур настойчиво всплывали глаза Алтын – карие, как утренняя мгла, в которой он разглядел трещины тонкого хрусталя. Он потянулся за телефоном: – Фырат? Подготовь костюм... И… – он медленно обвёл взглядом спящую девушку. – И привези самое красивое свадебное платье. Сегодня же. – Шеф, свадьба? – Фырат едва не подавился смехом. – Не задавай вопросов. У нас мало времени. Разъединяя звонок, Бехрам задержал палец на контакте «Altın Hanım». Медлил. Наконец коснулся зелёной трубки. Ванную комнату спальни заливал холодный электрический свет. Алтын заперла дверь и поднесла дрожащий телефон к уху: – Что тебе ещё нужно? Я выполнила своё, оставь меня в покое! Голос Бехрама был мягким, непозволительно тёплым: – Ты плакала? Слова ударили точнее любого ножа. Алтын дыхнула, будто её раскрыл секрет. – С чего ты взял? – Голос... Твой голос дрожит, Госпожа Алтын. – Он понизил тембр почти до шёпа. – Я чувствую твою дрожь.. Алтын стиснула зубы, ладонью прижала грудь – там грохотало сердце, будто просилось наружу: – Я больше не буду иметь с тобой никаких дел. Надеяться бессмысленно. — Всё в порядке?— Он услышал, как она резко втянула воздух. Боль — не крик, не всхлип —пронзила его слух: едва заметное дребезжание в конце каждой гласной, словно хрустальная нить лопнула под тяжестью слёз. — Этот придурок Сино, не обидел тебя, Госпожа Алтын? – выпалил он и сам вздрогнул от смелости. Сердце ударило в рёбра, будто просилось наружу. «Зачем сказал? Почему так важно?» – промелькнуло. Но слова уже не вернуть. На другом конце короткая, почти осязаемая пауза. Бердан слышал прерывистое дыхание, как будто она рукой прикрыла микрофон, собираясь с силами. — А тебе-то что, Бехрам, или как тебя там? — её голос хлестнул, как тонкий хлыст. В обречённой огневе прогремело, — Ты получил, что хотел. Какое тебе дело до моего состояния? «Бехрам». Он вздохнул. Его имя сейчас резало острее клинка. И всё-таки в самой обидной ноте слышалась дрожь: не ненависть, скорее защита, панцирь. — Не думай, что я чудовище, Госпожа Алтын, — тихо начал он, стараясь держать голос на едва слышимой отметке, будто боялся напугать потревоженную птицу. — У меня… тоже есть душа. Если он обидел тебя… ты можешь рассказать мне. От ответа её задержанный вздох согрелся, но алмазное лезвие всё ещё блестело: — Я обойдусь без твоей помощи. Оставь меня в покое. Слова, как стена. Но за стеной Бердан явственно слышал взволнованное биение чужого сердца. Он не знал, что ранит больше: её гордость или то, что она вынуждена защищаться. — Ладно, — прошептал он. — Если когда-нибудь станет тяжело… позвони. Я… я просто приеду, не спрашивая лишнего. Тишина. Слушал, как где-то далеко дышала ночь и древний дом вокруг неё. Всё это смешивалось с её короткими, рваными вдохами — и вдруг: — Бердан… — первый раз она произнесла его имя без издёвки, мягко, почти неожиданно. — Я здесь, — ответил он так же тихо, будто боялся вспугнуть это хрупкое мгновение. Она не сказала ничего. Только шёлк дыхания, потом щёлкнул выключатель лампы — Бердан услышал слабый хлопок. И ему ясно представилось: Алтын сидела на краю ванны, босые ступни касались холодного мрамора, пальцы чуть-чуть дрожали от невыспавшейся усталости. Свет погас, но дисплей телефона голубоватым прямоугольником освещал её лицо. — Мне нужно положить трубку.. – прошептала она наконец. На том конце лёгкая, небрежная улыбка скользнула по интонации: – Я лишь хотел узнать, как ты. Я получил, что хотел. Всего доброго… Алтын. Он сделал на её имени особый акцент, и вибрация разбежалась по её коже мурашками. Связь оборвалась. Бехрам, глядя на погасший экран, шепнул: – Что-то в ней есть.. – А пальцы его всё ещё помнили тепло телефонной трубки. Ночь казалась бесконечной. Бердан ходил по кабинету, касаясь кончиками пальцев полок, беспорядочных папок и серебристых кончиков авторучек. Его обычно прямой шаг прерывался: мысль о том, что Сино, этот тщеславный, дешёвый фанфарон, мог обидеть её — а он почти не сомневался в этом — жгла тонко и жутко. – «Почему мне не всё равно? — спрашивал он себя. — Почему этот чужой огонь так легко подпаливает меня?» Перед глазами вспыхивал небрежный портрет Алтын: высокие скулы, строгие, сдержанные губы, и в то же время глаза, в которых жили целые штормы. Он вспомнил, как впервые увидел её — не золото в волосах, а скорее лёд огня, будто жар и холод держались за руки. Тогда она лишь кивнула, прохладно и отстранённо, и он вдруг захотел понять, что скрывалось под этой самодостаточной маской. Теперь, кажется, понял: гордость, доведённая почти до боли, и хрупкость, которую она охраняла, как змеиное яйцо. Тем же часом Алтын сидела в полумраке спальни. С потолка падала только жёлтая полоска света от уличного фонаря — на одеяле мерцали решётчатые тени, будто серебряная сетка поймала её. Руки мужа были к ней сегодня не грубы; нет. Его слова — вот что било. Алтын была сильна. Но сила — не броня. Ночь растягивала одиночество: мысль, что никому по настоящему нет до неё дела, угнетала сквозняком под сердцем. А потом раздался звонок Бердана, и в этом внимательном, чуть срывающемся «Госпожа Алтын?» она вдруг услышала нечто, к чему давно отвыкла: тревогу о ней самой. «Зачем он беспокоится?» — шепнула себе она, обвив пальцами локоть. Но вместо ответа ощутила тепло, пропитавшее грудь: тихий, пугающе-приятный жар. «Он чувствует мои слёзы по голосу», – шепнула она собственному отражению. «Синану всё равно». Снаружи всё ещё слышались обрывки криков поисковой суеты. Но теперь Алтын слушала другое: гул собственной крови и отголосок низкого голоса, что произнёс её имя так, будто хранил его под кожей. Она глубоко вдохнула, выпрямилась. – Я ничего не потеряю, – сказала себе вслух. – Я возьму своё любой ценой. Пусть даже ценой союза… с дьяволом. Когда в дверь прозрачного холла потянуло сухим ароматом новой ткани, Бердан уже стоял посреди кабинета, словно нерв натянутого рояля. Фырат ещё не успел толком переступить порог, а мужские пальцы хозяина уже сомкнулись на мягкой ручке фирменного чехла. – Шеф последняя примерка.. Он будет на тебе смотреться как влитой, – прошептал Фырат, будто передавал священную реликвию. Шорох молнии, – и тончайший атлас, похожий на первый свежий снег, вывалил свет на холодные лампы офиса. Белый пиджак мягко задрожал у Бердана на ладонях; ткань отбивала неоновый отсвет, как крыло чайки, поймавшее белеское зарево городской ночи. Левый лацкан пах паром из утюгов и чуть–чуть пыльной мятой – каким-то чудом эти два запаха сложились у Бердана в детское воспоминание о свадьбах в его родной деревне. Ноздри дрогнули. Он двинулся в гардеробную быстрыми шагами, будто боялся – промедлишь, и сказка растает. Первым делом с хрустом расстегнул пуговицы тёмной рубашки, кожа под воротом вздрогнула от прохлады кондиционера. Пиджак лёг на плечи, как родное объятие: чуть утянул спину, расправил грудь – и Бердан вдруг увидел в зеркале не преступного короля подполья, а почти что жениха из старинной открытки: высокая шея, аккуратная бабочка цвета воронова крыла, напряжённая линия скул. Сердце толкнуло ребра. Внутри это было так непривычно жгуче-сладко, что он инстинктивно сжал кулак, чтобы не показать дрожь собственному отражению. – Сегодня всё вернётся. Будет, как должно, - подумал он, машинально кладя ладонь на чехол со свадебным платьем. В комнате, где жёлтый ночник лил по коже дивана мед, Махинур лежала, как забытый фарфоровый ангел. Щёки бледные до сине-серого, ресницы отбрасывали тонкие тени. Бердан поставил коробку с туфлями на стеклянный столик, щёлкнул выключателем – свет набежал волной – и в этот момент девушка пошевелила пальцами, словно ртутные шарики посыпались под кожей. Улыбка через миг растворилась на лице мужчины: глаз Махинур – широко раскрытый, блестящий, как промёрзший лёд. Она попыталась вытянуть руки, губы задрожали, но горло, привычно сдавленное болезнью, выпустило наружу лишь хриплое «м-м-м». – Махинур… — имя прозвучало, как молитва. Он сглотнул, откашлялся, поймал себя на дрожи в голосе, но продолжил: — Жизнь моя… Я ждал этой минуты слишком много лет. Дай мне объясниться. Пожалуйста, выслушай. Он чуть-чуть придвинулся. Кожа дивана жалобно хрустнула под своей же тяжестью. Тонкие пальцы Махинур судорожно сжались в кулак на пледе; суставы побелели. — Я не виноват, — он произнёс эти слова отчётливо, будто клятву. — Я не… убивал твоего отца. Это было дело рук Ханджиоглу. Они подставили меня, чтобы смыть собственную кровь. Ты… должна знать правду. Махинур дёрнулась, как будто спинка дивана вдруг раскалилась. Лицо её скрылось за каскадом тёмных прядей; только один глаз, блестящий, полуприкрытый, смотрел в сторону ища выход, словно зверёк, который вот-вот сорвётся с силков. Из горла сорвался глухой, почти животный звук — не слово, не стон, а давняя боль, которая так и не сумела стать криком. Он вытянул ладонь, остановил её в паре сантиметров от её запястья. Тепло кожи старательно не касалось её, но всё же чувствовалось, как от маленького костра: едва ощутимое, но реальное. — Ты боишься меня… и я это понимаю, — тихо шепнул Бердан. — Но, клянусь, последнее, чего я хочу, — причинить тебе ещё хоть каплю боли. Посмотри на меня. Хоть на миг. Я прошёл ад за эти годы, но самый страшный ад — знать, что ты веришь в мою вину. Махинур не подняла головы. Плечи её мелко содрогались — не то от холода, не то от судорожных воспоминаний. Она повела подбородком в сторону двери: жест отчётливый — «уйди», «не могу», «отпусти». Бердан глубоко вздохнул, и в этом вздохе было столько горечи, будто он втянул всю ночь себе под рёбра. — Я знаю, ты никогда не любила меня, — он сказал это без жалоб, как медицину: горько и честно. — Ты любила Синана. Я видел, как смотрели ваши глаза друг на друга. — Он запнулся, но продолжил, смягчая тон: — Я не прошу любви… только веры. Плевать, будет ли она тёплой или ледяной, лишь бы она была правдивой. При имени «Синан» через лицо Махинур прошла судорога: под пледом напряглись мышцы живота; веки дрогнули, а губы скривились в беззвучной судороге. В памяти вспыхнул летний день, вкус сладкого винограда, дрожь от первого поцелуя. И почти мгновенно — тёмный коридор особняка, шуршание кожаной плети о пол и сиплый шёпот Тахира: «Откроешь рот — убью тебя и Чаглу». Весь домик казался слишком тесным для такого количества боли. Доска пола в углу хрустнула от движения древесины; в тишине этот звук лязгнул, как затвор пистолета. Бердан шевельнулся, удержал себя от рывка ближе. Он понимает: одно резкое движение — и она окончательно захлопнется. — Скажи хоть взглядом, — попросил он почти неслышно. — Дашь мне шанс доказать, что я невиновен? Растерянно-испуганный мычок пронзил Бердана куда больнее, чем любой крик. Он сел на корточки, чтобы быть ниже, подставил обе ладони, словно предлагал уставшей птице сесть: – Красавица моя… посмотри. Видишь? Этот белый – для меня. А это… – он приоткрыл второй чехол. Из недр шёлк вылился мягкой молочной пеной, каждый слой вздохнул, будто платье само жило. – Для нас с тобой. Ты будешь самой прекрасной невестой на всём Босфоре. Мгновение – и в зрачках девушки тёмная рябь сменилась оголённым ужасом. Руки её дрогнули – и наконец Бердан заметил странный блеск: полулунный осколок стекла, спрятанный под рукавом тонкой кофты. – Нет… – шёпот сорвался, горло ему тут же перехватило. Рев железа в крови поднялся к вискам. – Милая, пожалуйста, брось это. Ради Аллаха, не надо. Он потянулся – осторожно, как к дикому оленю, – ладонь раскрыта, пальцы раскрыты, – но девушка отшатнулась. Стекло дрогнуло у самого бока. Она тряслась так, что плечи хрустели, будто суставы натирали мокрый лёд. И вдруг – короткий вдох, полный решимости, на который ухошла вся оставшаяся жизнь. Удар. Звук не тихий и не громкий – странное шуршание, будто порвали мокрую бумагу. Белая кофта пошла кровавым лотосом. Девичье тело миг дёрнулось и обмякло. Он успел подхватить её под колени, горячий поток хлестнул ему на запястье. Белоснежный пиджак вмиг окрасился пятном густого, тяжёлого кармина. Внутри Бердана всё рухнуло в гулкую шахту. Слова бегали обрывками «стыд-прости-не уходи», но с губ сорвалось только звериное: – Не смей! Под пальцами пульс Махинур – хрупкая рыба, рвущаяся из сачка. Он прижал салфетку – ткань сразу же стала тёмно-рубиновой. Телефон, выскользнувший из кармана, громко щёлкнулся о паркет. Автоответчик вскинул экран. Он ударил по первой цифре – Генджо. – Брат? – в трубке шум дороги, гул. – Врач! Кровь! Живот! Быстро!» – голос Бердана рвался, будто его самого резали стеклом. Генджо стоял на парковке особняка Ханджиоглу: Чагла и Доган требовали от него любые сведения о «том сумасшедшем, который увёз Махинур». Когда динамик разродился нечленораздельным криком, Доган сорвал трубку буквально с воздуха. – Кто ранен? Бердан, ответь! Mахинур?! Ты? – Себя… стекло… кровь… – шипение, тяжёлое дыхание, будто говорящий бегом тонул. – Слушай меня! – Доган запустил руку в багажник, ощупал ящик с инструментами. – Игла. Шёлк сороковой. Спирт. Салфетки. Я буду консультировать тебя по видео. Включи камеру! Картинка тряслась, будто объектив держал пьяный ребёнок. – Глубже шов, Бердан. Слушай мой голос, не её хрипы. У тебя получится . Бердан вытирал пот тыльной стороной руки, пальцы цепляли край иглы, но возвращались, потому что гром Догана крушил любую нерешительность: – Ты отвечаешь за её жизнь! Стежок за стежком ткань кожи сомкнулась, как будто сам воздух сжал её клещами. Махинур изредка вздрагивала, губы расцветали синевой. К тому моменту, когда последний узел затянулся, Бердан дрожал всем телом, будто проделал марафон с гирями на сердце. – Адрес, быстро! – потребовал Доган. Связь оборвалась. Чёрный внедорожник перемалывал мокрую просёлочную дорогу, и в свете фар сосновые стволы дрожали, как призраки. Чагла прижимала к груди телефон-маячок, сгибая губы в молчаливой мольбе: – Ты только дождись, сестра… пожалуйста. В домике пахло кровью и йодом. Бердан, уже без пиджака, сидел рядом, сжимая маленькую ладошку Махинур, как последний якорь рассудка. Потом во дворе хрустнула гравийная крошка. Фары медленно обняли стены жёлтым пламенем. Бердан выдохнул, коснулся пальцами окровавленных рук Махинур. – Прощай, моя красавица … Я отпускаю тебя, но я вернусь за тобой.. – сказал едва слышно и вышел через заднюю дверь, будто рассыпался пеплом. Доган с Чаглой метались по комнатам, пока взгляд девушки не кольнуло странное железное кольцо в полу – вход в старый погреб. Запах сырости и йода ударил, как потёкший аккумулятор. На земляном полу, подсвеченная фонарём, Махинур лежала с тихой, но всё ещё живой, с перебинтованым животом. – Махинур, мы нашли: тебя, - Доган прижал её к себе, когда кровь снова проступила через свежий марлевый слой. – Мы отвезем тебя в особняк. Двор особняка встрепенулся, когда машина въехала сквозь кованные ворота; дом вспыхнул десятками окон, словно его разбудили криком. Синан выскочил, не зная, что первым делом делать – бежать к носилкам или молиться. Он схватился двумя ладонями за косяк дверей машины, увидел бледное личико Махинур, и в глазах его что-то треснуло: страх, вина, одновременно нежность, которую уже невозможно спрятать под маской «просто-заботы». Алтын стояла у колонны, переводя взгляд с мужа на раненую. Каждая новая складка боли на лице Синана – как нож по еë собственным усталым венам самолюбия. В висках гудело: «Прав был тот дьявол… прав, до последней запятой». Махинур уложили на просторную кровать, где простыни пахли теплом крахмала. Доган ещё раз приподнял край свитера сестры. Рана, затянутая тёмной ниткой, едва пульсировала; вокруг – ровный кружок йода, будто рыжая нимба. Он сменил повязку, проверил радужку зрачка фонариком. – Стабильна. Температуры нет. Но ей следует отдохнуть и набраться сил, – констатировал он так, словно давал приказ судьбе. Чагла опустилась на колени возле кровати, склонилась к ладони сестры, шепча беззвучно имена детских игрушек, песни, любые звуки детства, лишь бы Махинур чуточку расслабилась даже во сне. Доган вытолкнул Синана в холл и тихо прикрыл дверь. – Тебе здесь не место, брат, – сказал и сделал шаг в сторону охраны. Алтын перехватила запястье Синана, больно – ногти вонзились, будто колючая проволока. – Видишь? С ней всё в порядке. Теперь можешь признаться, как сильно ты страдал в ее отсутствие. – Что ты несёшь? Ты только посмотри, что этой бедняжке пришлось пережить, а ты считаешь очки ревности?! – он попытался высвободиться, но рука Алтын держала намертво. – За восемь лет ты ни разу… ни-ра-зу не задыхался от страха за меня так, как всего пару часов назад за неё. Браво, Синан. На секунду в глазах мужчины мелькнула вина, усталость, но тут же погасла под новой волной раздражения: – Ради Аллаха, Алтын, перестань. Сейчас не время. – Резкий рывок – и он ушёл, оставив женщину одну в длинном пустом коридоре. Луна, огромная, белёсая, как кость, повисла над Босфором. Ночной ветер, пахнущий пихтой, полоснул сквозь открытые двери. Алтын вышла, держась за изящное кованое ограждение, и вдруг поняла, как сильно болят пальцы – мышцы зажаты всё тем же истеричным спазмом, словно она всё ещё сжимала запястье мужа. – Я хотела… сына. Чтобы он любил нашего ребёнка, а значит, и меня… какая же я идиотка… – голос дрогнул и сломался, сорвался в шёпот. Слёзы выжгли дорожки туши, на холодном мраморном парапете хлопнула капля, за ней вторая. Сердце свело тугой, физической судорогой. Она подпёрла лоб ладонью, а другой рукой обхватила собственную талию, как будто могла сдержать изнутри бурю. Снизу, из распахнутого окна, лился слабый тёплый свет ночника в комнате Махинур. И это, казалось, был свет самого Синана, устремлённый туда, где лежала девушка-рана, девушка-пропасть между ним и Алтын. Алтын вскинула голову. Небо сверкало одной-единственной звездой – и женщина ухмыльнулась сквозь слёзы, взгляд сделался острым, как нож: – Плевать на твоё сердце, Синан. Всё остальное – деньги, сила, дом, власть, даже твоя фамилия – моё. Я отдала тебе свою молодость.. И я не позволю чужому дыханию жить в этих стенах. Ветер стянул с террасы рывок её смеха – нервного, надтреснутого, но в этом звуке впервые за долгие месяцы звучало не отчаяние, а намерение. За дальним городским горизонтом, в тёмном офисе, Бердан развесил испачканный кровью пиджак на спинку кресла. Пятно подсохло, потемнело, напомнив форму крыльев. Он провёл над ним ладонью, будто давал последнюю клятву: – Она не любит меня сегодня. Но любовь – это не платье: не выбросишь стеклом. Я знаю цену крови. И если надо, я заплачу ещё. Лампочка над столом моргнула, градусник за окном показал полночь, а город всё ещё шумел, живя в ожидании, какая же сторона дьявола или ангела победит в этих непростых сердцах. К полудню в воздухе повисло другое — тяжёлое, предгрозовое ожидание. Сначала у ворот загудели двигатели, и сквозь мои‌ку пыли, поднятой колёсами, показались два чёрных автомобиля c бледно-голубыми проблесковыми маячками. На гравийной дорожке первой вышла Госпожа-прокурор — невысокая женщина в строгом чёрном костюме, с гладко зачёсанными волосами и резким, режущим взглядом. За ней встали трое полицейских в тёмной форме; металлические бляхи на груди крошечно звякнули, когда они подняли руки в приветствии. Увидев гостей, Доган и Чагла, стоявшие на веранде, вздрогнули одновременно. Доган, высокий, поджарый, будто сразу стал шире в плечах. Чагла, тонкая и бледная после ночных бессонниц, вжала пальцы в перила так сильно, что побелели костяшки. Прокурор дала короткий знак — и шагнула к ним. На шаге она словно примеривала каждую плитку, чтобы не допустить ни единой ошибки в поступи и слове. — Господин Доган, Госпожа Чагла, — её голос прозвучал ровно, без тени сочувствия, — проведённый анализ доказательств выявил: Госпожа Махинур причастна к покушению на жизнь вашего отца, Господина Тахира. Окровавленное пальто, подтверждает её вину. Мы вынуждены доставить Госпожу Махинур в участок для дальнейших следственных действий. Слова упали, как тяжёлый плетень на плечи. Доган чуть прищурился, пытаясь сообразить, откуда такой поворот, но Чагла тут же сорвалась с места: — Доган, они не могут забрать мою сестру. Нет! — голос срывался, превращался в хрип. Она шагнула к прокурору, но вдруг заскрипела боковая дверь особняка, и во двор, поправив шубку, вышла Алтын. На лице — усталое безразличие, будто всё происходящее никак её не касалось. — Она наверху, — лениво бросила Алтын и, словно указывая дорожку слугам, махнула ладонью в сторону винтовой лестницы. — Можете забирать. Слова отпечатались плетью. Чагла развернулась с такой яростью, что полы платья взметнулись: — Это ты позвонила? Ты сдала мою сестру?! Алтын не потрудилась ответить вслух. Только медленно подняла взгляд, недовольно закатила глаза и качнула плечом так, будто стряхивала с него пылинку. В это мгновение полицейские, получив кивок прокурора, вошли внутрь особняка. Над резными ступенями гулко зазвучали их тяжелые сапоги, пока они поднимались в комнату, где Махинур, едва дыша, восстанавливала силы. Пауза длилась мучительно. Чагла всё металась по двору, словно раненая птица, взгляд её то и дело натыкался на Догана — искал защиты, опоры, хоть какого-то плана. Тот мрачно стискивал челюсть, но молчал: он привык думать сначала о безопасности женщин, потом о сражении. Через несколько минут дверь распахнулась вновь. Двое полицейских бережно, но неумолимо вывели Махинур. Она была в лёгком свитере, вязаный рукав свисал, едва прикрывая побледневшие пальцы; на лице — следы сна, тяжёлого и тревожного. Глаза, широко раскрытые, отразили двор, людей, оружие и пронзительный солнечный луч, будто всё это было далёким, чужим сном. Чагла бросилась к сестре, обняла её так крепко, словно собиралась стать для неё вместо костей. — Сестра моя, не бойся, слышишь? — прошептала она, запинаясь на каждом слове. — Госпожа прокурор, прошу вас, не увозите её. Дайте нам время! Ей нужен врач, а не тюрьма. Прокурор сдержанно, но твёрдо подняла ладонь: — Госпожа Чагла, я понимаю ваши чувства, но закон одинаков для всех. Доган шагнул вперёд. Он говорил тихо, но в этой тишине звучала такая сталь, что полицейские невольно переглянулись: — Госпожа прокурор, позвольте уточнить: кто сообщил вам? Мы хотим знать, на чём строится обвинение. Ответить она не успела. Из массивной дубовой двери вышла ещё одна женщина — Госпожа Ламие. Магия её появления была в неторопливости: трость чеканила каждый шаг, серебряный ободок оправы очков ловил солнце, а прямой, безжалостный взгляд пронзал, будто шпага, не оставляя ран, но сея боль. — Я сообщила, — произнесла она ровным, почти ласковым тоном. — Не позволю, чтобы женщина, поднявшая руку на моего брата, беспрепятственно расхаживала по нашему дому. Алтын, наблюдавшая сцену со ступеней, едва заметно скривила губы в уголках — улыбка оказалась тонкой, как лезвие. Она словно почувствовала сладковатый вкус чужой трагедии. На лице Чаглы проступила настоящая, сжимающая горло боль. Её губы затряслись, а в глазах блеснула влага, но слёзы не посмели упасть — они превратились в огненные иглы. Она повернулась к Догану: — Доган, она даже слова сказать не может… Как она будет в тюрьме? Мужчина видел, как ломается её надежда. Он обнял Чаглу, прижимая к себе так, будто пытался силой рук сдержать всё это бедствие. — Мы справимся, — шепнул он, утыкаясь лбом в макушку девушки. — Я найду способ. Обещаю. Махинур, отстранённая от мира, стояла между двумя полицейскими. Она не сопротивлялась, не падала в обморок, но каждый её вдох был коротким, будто лёгкие забыли расправляться полностью. Словно окаменевшая, она позволила надеть на запястья тонкие пластиковые стяжки: щёлк — и мир сузился до холодного давления на коже. В глазах не было страха, лишь бездонная усталость. Полиция повела её к машине. Чагла рванулась вслед, но уже спустя два шага врезалась в твёрдую преграду чьей-то руки — Доган остановил её, чтобы она не бросилась под колёса. — Отпустите! — вскрикнула Чагла, голос сорвался на виск. — СЕСТРА! Ответом был только резкий хлопок дверцы служебной машины. Стальной корпус блеснул слепящим бликом — и колёса тронулись, поскрипывая по гравию. Когда хвост пылевой дуги растворился в повороте аллеи, двор утонул в звоне тишины. Чагла, будто обесточенная, опустилась на колени прямо на дорожный щебень. Доган подхватил её, удержал, молча гладил по волосам, пока у самой кромки его ресниц не поднялись невидимые слезинки досады и бессилия. На верхних ступенях всё ещё стояла Алтын. Вытянутое лицо в полутени казалось высеченным из мрамора удовлетворения. «Наконец-то я избавилась от неё», — пронеслось лёгким сполохом в голове, теплеющим сладостью мести. Но едва улыбка успела развернуться, как перед внутренним взором вспыхнуло другое лицо — суровое, смятённое, с потемневшими от боли глазами: Бердан. Мысль об этих глазах кольнула, словно шпилька, и Алтын поморщилась. Желание схватить телефон, набрать его номер накрыло, как горячая волна. — Не сейчас, — прошептала она себе и сжала ладонь в кулак, будто запечатывая импульс. Во дворе же Чагла наконец поднялась. Её брюки были изодраны о гравий, колени истончали кровь. Но в глазах жила новая решимость. Она повернулась к Ламие, к Алтын, ко всем вокруг: — Я верну сестру. Любой ценой. Слова прозвучали без крика, но так твёрдо, что даже прокурор, остановившаяся у ворот, чуть нахмурилась. Дул лёгкий ветер, колыша платановые листья над крышей особняка. Их шелест походил на дальний гром: напоминание, что впереди гроза, и уйти от неё уже никому не удастся.