Пробуждение ото льда.

Он не знал, сколько прошло времени. Время здесь не имело значения. В толще льда, в сердце айсберга, затерянного где-то у полярного круга, не было ни дня, ни ночи — только бесконечная, гулкая тишина, нарушаемая лишь треском замерзающей воды. Джек висел в ледяной глыбе. Его глаза были открыты, но он не видел ничего, кроме бесконечной синевы. Его руки были сжаты на посохе, который уже не светился. Его губы были чуть приоткрыты, словно он пытался что-то сказать, но слова застыли на языке. Он мог думать. Это было единственное, что ему оставили. Кто я? Зачем я здесь? Мысли кружились, словно снежинки в метели, и ни одна не находила покоя. Он вспоминал детский смех, который когда-то слышал краем уха. Вспоминал лица — размытые, чужие, безразличные. Никто не верил в него. Он был духом зимы. Но что это значило? Ему казалось, что он был создан для чего-то большего, чем просто морозить лужи и засыпать снегом поля Кролика. Но что это «большее» — он не знал. И от этого незнания внутри него росло что-то тёмное, горькое, отчаянное. Луна была видна даже сквозь толщу льда. Она смотрела на него своим вечным, бесстрастным оком. Когда-то Джек просил у неё ответов. Теперь он просто смотрел, и в этом взгляде не было мольбы. Только пустота. Лёд вокруг него начал меняться. Сначала это было незаметно — просто крошечная трещина, разбежавшаяся в стороны. Но с каждым днём, с каждым часом его отчаяние материализовалось, превращаясь в жуткую, неконтролируемую стужу. Она выползала из его темницы, словно дыхание древнего чудовища, и тянулась на юг, пожирая всё на своём пути. Тундра, которая веками знала лишь мох и лишайники, превратилась в ледяную пустыню. Деревья на побережье покрылись коркой инея и умирали стоя, ломаясь под тяжестью собственных оледенелых ветвей. Животные бежали прочь, но холод настигал их, превращая в застывшие статуи. Море начало замерзать. И первой на пути жуткого ледяного дыхания оказалась земля. Олух.