смотрю на тебя в научных целях

***

      Двадцать шестого мая я завёл в телефоне новую заметку.       Называлась она «список продуктов» — потому что я не идиот и понимаю, что телефон могут увидеть, — но внутри был не список продуктов.       Внутри был список наблюдений. Систематизированных, объективных, научных наблюдений за поведением одного конкретного человека в естественной среде обитания. Звучит ужасно. Я знаю. Но у меня не было другого выхода, потому что мой мозг отказывался успокоиться иным способом.       К концу дня в списке значилось следующее:       1. Голос — возможно ниже. Нет достаточных данных. Требуется продолжение наблюдений.       2. Помнит, что я не люблю кинзу. Убирает её с тарелки прежде чем передать. Делает это автоматически. Не говорит об этом.       3. Смеётся по-разному. С Джухуном — громко, до слёз. С Джеймсом — с паузой, будто сначала оценивает ситуацию. Со мной — сразу, без паузы.       Я посмотрел на третий пункт. Потом дописал:       3(а) Это может ничего не значить. Потом подумал ещё и добавил:       3(б) Или значит. Недостаточно данных.       Потом закрыл заметку, убрал телефон и лёг лицом в подушку.       Ом Сонхён, — сказал я себе с максимальным внутренним достоинством, — ты занимаешься полной чепухой.       Это не помогло ни капли.

***

      В пятницу двадцать седьмого у нас было заседание студенческого совета.       Я участвую в студсовете не потому что рвался. Я участвую, потому что однажды в сентябре Мартин сказал: «Сонхён, нам нужен человек с твоими коммуникативными навыками» — и это прозвучало достаточно лестно, чтобы я согласился, прежде чем понял, что «коммуникативные навыки» в переводе на язык студсовета означают «умение говорить с людьми так, чтобы они соглашались делать вещи, которые иначе делать не хотят». Что, в общем-то, правда. Я умею. Просто я бы предпочёл использовать этот навык в личных целях, а не на заседаниях.       Нас там было семеро, включая всю нашу пятёрку и ещё двух человек из параллельных классов: Пэ Чонхо из «Б» — высокий, серьёзный, с вечно недовольным лицом, которое на деле означало не недовольство, а просто такое строение лицевых мышц — и Им Суджин из «В», которая вела протоколы с такой скоростью, что Мартин однажды сказал ей «ты быстрее думаешь или пишешь?», а она ответила «пишу» без малейшей паузы.Но её сегодня не было.       Заседание проходило в комнате студсовета на втором этаже спортивного корпуса. Там было шесть стульев, один длинный стол, доска на стене и запах старого дерева с примесью чьей-то забытой пиццы — Джухун клялся, что это не он, но никто ему не верил.       Мартин открыл заседание ровно в четыре, потому что Мартин открывает всё ровно тогда, когда сказал.       — Пункт первый, — сказал он, глядя в ноутбук. — Поход. Нам нужно утвердить список снаряжения, разделить ответственность по группам и согласовать маршрут с классным руководителем.       — Мартин, — сказал Джухун, — поход в середине июля. Сейчас май.       — До середины июля сорок пять дней.       — Это… мартиновская логика, — сказал Джеймс в пустоту.       — Джеймс, ты ведёшь протокол сегодня.       — Что? Нет. Это Суджин ведёт.       — Суджин сегодня отсутствует по уважительной причине. Ты следующий в списке дежурств.       Джеймс посмотрел на список дежурств, который Мартин вывесил на доску ещё в марте, и на его лице промелькнуло выражение человека, осознавшего, что он сам когда-то подписал соглашение с мелким шрифтом.       — Хорошо, — сказал он с достоинством. Взял ручку. — Диктуй.       Конхо сидел напротив меня — через стол, чуть наискосок — и вид у него был такой, каким он бывает на заседаниях: внимательный, но с той тонкой прослойкой иронии, которая говорит, что он одновременно слушает и мысленно находится где-то ещё. Это я хорошо знал. Это была его заседательная маска.       Мартин говорил про снаряжение. Я кивал в нужных местах.       И при этом — совершенно непроизвольно, поверьте, это было непроизвольно — я слушал, как Конхо задаёт вопрос Мартину про маршрут. Голос ровный. Спокойный. Чуть ниже, чем когда он разговаривал с Джухуном пять минут назад о чём-то несущественном.       Или нет. Или одинаковый.       У меня по-прежнему не было контрольных данных.       Это было невыносимо с научной точки зрения.       — Сонхён, — сказал Мартин.       Я поднял взгляд.       — Ты не слушал последние две минуты.       — Слушал, — сказал я. — Ты говорил про распределение палаток.       — Я говорил про аптечку.       …Данные не совпали.       — Аптечку беру я, — сказал я немедленно, с таким видом, будто именно это и имел в виду.       Мартин посмотрел на меня. Потом, по-видимому решив не тратить время, кивнул и сделал пометку.       Конхо смотрел на меня из-за стола с выражением человека, который всё понял, но тактично молчит.       Я уставился в стол.

***

      После заседания Конхо пошёл на тренировку в бассейн — у него было расписание тренировок, которому позавидовала бы профессиональная армия — и я, Джухун и Джеймс пошли на поле. Мартин остался разбирать бумаги. Мартин всегда остаётся разбирать бумаги.       Поле в Академии Хансон было хорошим: ровный газон, разметка, нормальные ворота, и в шесть вечера на нём почти никого нет, кроме нас и ещё пары человек из старших классов, которые гоняют мяч в углу. Мы тренировались в формате «три человека и никакого тренера, потому что тренировка официально завтра».       Джухун в такие моменты превращался в существо другой природы. На уроках он живой, шумный, смешной — но на поле у него включался режим, который я однажды описал как «человек, у которого наконец закончился лишний шум». Он двигался точно, быстро, без лишних жестов, и когда бил по воротам — бил так, что мяч летел туда, куда он хотел, и никуда иначе.       Я играл хорошо. Я вообще играю хорошо в большинстве вещей, которые требуют координации и скорости — это, видимо, встроено. Но капитаном команды был Джухун, и это было правильно: у него было что-то, чего у меня нет, а именно — умение видеть поле целиком, как карту, и принимать решения быстрее, чем успеваешь их сформулировать.       — Стоп, — сказал он вдруг, когда я сделал пас. — Сонхён, ты сегодня запаздываешь.       — Нет.       — На полшага. Вот здесь. — Он показал. — Где мысли?       — На поле.       — На поле не похоже.       На поле они не были. Это была правда.       — Устал, — сказал я.       Джухун посмотрел на меня с тем выражением, которое означает «я мог бы поверить, но не верю». Потом, очевидно решив не давить, просто кивнул и пнул мяч в сторону Джеймса. Джеймс поймал его грудью — элегантно, хотя грудью ловить мяч не элегантно по определению — и сказал:       — Кстати, у меня идея.       — Нет, — сказал Джухун.       — Ты ещё не слышал.       — Ты начал с «кстати, у меня идея», а значит — нет.       — Джеймс, — сказал я, — что за идея?       Джухун посмотрел на меня с лёгкой обидой.       — Ты предатель.       — Я просто дослушаю.       Джеймс улыбнулся. Он улыбается именно так — медленно, будто выкладывает карты на стол по одной — когда знает, что идея сработает.       — В эту пятницу рассвет в пять двадцать две, — сказал он. — Я смотрел по карте: если выйти в три ночи и дойти до смотровой площадки у моста Маподэгё, там видно весь горизонт. Ни одного здания на пути.       Чистый рассвет.       Тишина.       Джухун молчал секунды три. Потом сказал:       — В три ночи.       — В три ночи.       — Это значит выйти из дома в три ночи.       — Верно.       — Тайком.       — Именно.       Ещё секунда тишины.       — Я в деле, — сказал Джухун.       Я смотрел на них обоих и думал, что дружба — это, по сути, коллективное согласие на идеи, от которых здравый смысл должен немедленно отказываться. И что у меня, по всей видимости, нет здравого смысла, потому что я уже думал, как выйти из квартиры тихо.       — Я в деле, — сказал я.

***

      Конхо узнал вечером. Я написал ему в личку — коротко, потому что объяснять всю логику Джеймсовых решений в тексте невозможно — и через двадцать секунд он ответил: «во сколько выходим».       Мартину мы сообщили на следующий день. Он смотрел на нас молча, долго, с выражением президента школы, которому только что предложили нарушить три пункта устава.       — Это незаконно — сказал он наконец.       — Нет, — сказал Джеймс.       — Это против правил.       — Технически — нет. Там нет конкретного пункта про «не выходить ночью».       — Потому что подразумевается.       — Подразумевание — это не правило, Мартин.       Мартин выдохнул через нос.       — Я приду, — сказал он. — Но если нас поймают, я был против.       — Это честно, — согласился Джеймс.

***

      Тридцать первого мая, в пятницу, в два сорок пять ночи я стоял у подъезда своего дома в джинсах, толстовке и кроссовках и думал о том, что ночной воздух в конце мая — это что-то отдельное. Другой запах, другая плотность. Город не совсем спит — где-то вдали гудит машина, светятся окна, — но притихает, как человек, который прикрыл глаза, но ещё не уснул. Конхо пришёл первым. Само собой. Конхо всегда приходит первым, если это не учёба.       — Джеймс опоздает, — сказал я вместо приветствия.       — Джеймс всегда опаздывает, — сказал Конхо, смотря на телефон. — Он пишет «выхожу» с десяти минут назад.       — Джухун?       — На подходе.       Мы стояли рядом у стены подъезда. Ночь была тихой. Конхо поднял голову и смотрел на небо — здесь, в городе, звёзд почти не видно, только несколько самых упрямых, которые пробиваются сквозь световой шум.       — Зачем ты согласился? — спросил я вдруг.       Он опустил взгляд на меня. Чуть удивлённо.       — На что?       — На эту затею. Вставать в три ночи — это же не твоё.       Он подумал секунду.       — Твоё, — сказал он просто.       Я не сразу понял. Потом понял.       Он пришёл, потому что я шёл.       Я хотел что-то сказать и не нашёл нужных слов — что случается со мной крайне редко, и каждый раз это немного раздражает. Поэтому я просто кивнул. Конхо тоже кивнул. Мы оба уставились в противоположные стороны улицы с видом людей, которые не произносили ничего важного только что.       Пришёл Джухун — взлохмаченный, с рюкзаком, в котором явно что-то бренчало.       — Что у тебя там? — спросил Конхо.       — Термос. Бутерброды. Плед.       — Джухун, мы идём смотреть рассвет, а не на зимовку.       — Я просто предусмотрительный.       — Ты никогда не был предусмотрительным.       — Я становлюсь предусмотрительным. Это называется взросление, Конхо.       Появился Джеймс — абсолютно спокойный, с кофе из автомата в руке, будто вышел на утреннюю прогулку.       — Откуда у тебя кофе, — сказал я.       — В круглосуточном на углу продают.       — Джеймс, три ночи.       — Именно поэтому кофе.       Последним пришёл Мартин — выглядел он как человек, который тщательно взвесил решение и пришёл вопреки собственному здравому смыслу, но уже смирился. На нём была куртка с капюшоном, которая делала его похожим на очень высокого студента-архитектора, и выражение лица человека, готового нести ответственность за последствия.       — Все здесь, — сказал он, пересчитав нас взглядом. — Идём.

***

      До моста Маподэгё было сорок минут пешком, если идти нормально, и мы шли именно так: нормально, без спешки, потому что торопиться было некуда — рассвет нас подождёт. Ночной город был красивым. Я редко думаю о городе как о красивом — обычно он просто есть, фон, среда обитания — но ночью что-то менялось.       Фонари отражались в асфальте после вчерашнего дождя. Витрины светились пустотой. На одном перекрёстке нас обогнал одинокий таксист, посмотрел на пятерых подростков в три ночи и, по всей видимости решив, что это не его дело, уехал.       Джеймс шёл чуть впереди — он знал маршрут, он всегда знает маршрут. Джухун шёл рядом с ним и ел бутерброд. Мартин — за ними, смотрел на телефон и, судя по всему, всё-таки проверял, нет ли какого-нибудь правила против ночных прогулок несовершеннолетних.       Мы с Конхо шли сзади.       Это вышло само собой. Мы просто оказались сзади, как будто гравитация.       — Холодно, — сказал я на одном из перекрёстков. У меня не было перчаток, а ночью в конце мая, когда ветер, руки мёрзнут быстро.       — Возьми у Джухуна плед, — сказал Конхо.       — Я не возьму у Джухуна плед.       — Почему?       — Потому что он будет об этом напоминать до следующего года.       — Это правда, — согласился Конхо. Помолчал. — Сунь руки в карманы.       — Я и так в карманах.       — Глубже.       — Конхо, они уже в карманах насколько возможно, дальше мои руки окажутся у тебя в кармане.       Он посмотрел на меня. Я посмотрел на него. Потом мы оба одновременно осознали, что именно я сказал, и стали смотреть прямо перед собой.       Тишина была очень громкой.       Я кашлянул.       Он кашлянул.       Впереди Джухун уронил термос, Джеймс сказал что-то вполголоса, и момент рассыпался, как всегда рассыпаются неловкие моменты — с облегчением и лёгким послевкусием чего-то невысказанного.

***

      Смотровая площадка у моста была маленькой — каменный парапет, несколько скамеек, и всё. Но вид оттуда открывался именно такой, как описывал Джеймс: река внизу, горизонт впереди, и ни одного здания, которое бы его перекрывало. Небо на востоке уже чуть светлело — не светло, но чуть, самый первый намёк, будто кто-то там за горизонтом поднёс свечу к занавеске.       Джухун немедленно достал плед, расстелил его на парапете и уселся с термосом. Мартин встал чуть в стороне — руки в карманах, смотрит вперёд, и на его лице впервые за весь вечер не было ничего президентского, просто шестнадцатилетний человек, который смотрит на рассвет. Джеймс оперся о парапет рядом с ним, всё ещё с кофе, задумчивый.       Я встал у края.       Конхо встал рядом.       Несколько минут никто не говорил — что для нашей компании было явлением редким, почти аномальным, и именно поэтому особенным. Мы просто стояли. Смотрели, как небо меняется: сначала тёмно-синее с фиолетовым, потом — слой за слоем — появлялось что-то янтарное у горизонта, потом розовое по краям. Река отражала всё это снизу, и получалось, что рассвет шёл сразу с двух сторон.       Я думаю, что красота — это вещь, которая работает вне зависимости от того, в каком ты состоянии. Даже если у тебя в голове полный кавардак и ты уже неделю живёшь с ощущением, что что-то сдвинулось и встать на место не хочет — небо всё равно красивое. Это почти обидно.       — Джеймс, — сказал вдруг Джухун тихо, — ты иногда гений.       — Иногда, — согласился Джеймс, не без удовольствия.       — Только иногда, — уточнил Мартин.       — Это всё равно больше, чем у большинства людей.       Конхо засмеялся — тихо, под нос. Я услышал это боковым слухом и почувствовал, как что-то в груди чуть сдвинулось. Смешно, правда: стоишь смотришь на рассвет над рекой, а замечаешь — как человек рядом смеётся.       — Холодно, — пожаловался Джухун, кутаясь в плед. — Конхо, ты мне не нужен как спортсмен, мне нужно твоё тело как грелка.       — Джухун, — сказал Конхо, — это прозвучало странно.       — Я имел в виду что ты тёплый.       — Это прозвучало ещё страннее.       — Да ладно вам — Мартин поднял руку. — Смотрите.       Солнце показалось над горизонтом. Не сразу — сначала только полоска, потом дуга, потом — резко, быстрее, чем кажется, когда смотришь — целый край. Свет лёг на воду сразу, широкой полосой, и всё вокруг стало другим: чётче, теплее, с тенями там, где их раньше не было.       Джухун присвистнул тихонько.       Джеймс молчал, что случалось реже, чем рассветы.       Мартин стоял прямо — осанка президента, лицо обычного человека. Я подумал, что люблю их всех. Это была простая, немного ошеломляющая мысль, которая иногда приходит именно в такие моменты — не потому что ты не знал об этом раньше, а просто потому что вдруг замечаешь.       Рядом Конхо чуть двинулся — совсем немного — и его плечо оказалось вплотную к моему. Не нарочно, просто так вышло: нас было пятеро, парапет не резиновый, места в обрез.       Так я себе сказал.       Его плечо было тёплым через ткань.       Я не отодвинулся.       Он тоже.       Солнце поднималось.

***

      Обратно шли медленнее — усталые, немного сонные, но той особенной хорошей усталостью, которая бывает после чего-то правильного. Джухун нёс плед под мышкой и зевал через каждые три минуты. Джеймс выбросил стакан из-под кофе в урну с точностью снайпера, не снижая скорости. Мартин позвонил домой — у него одного из нас родители не спали — и тихо, виновато объяснял, где они были.       Мартин всегда объясняет. Это его крест и его добродетель одновременно. Мы с Конхо снова оказались сзади.       — Ты выспишься? — спросил он.       — Нет, — честно сказал я. — У меня в восемь алгебра.       — У всех в восемь алгебра.       — И всё же ты спрашиваешь конкретно про меня.       Я остановился. Он сделал ещё шаг, понял, что я остановился, и тоже остановился, обернувшись.       — Что? — спросил он.       — Ничего, — сказал я. — Просто… спасибо, что пришёл.       Он смотрел на меня секунду. Потом — чуть мягче, чем обычно:       — Сонхён, я всегда прихожу.       Это была простая фраза. Обычная.       Такую говорят как данность.       Я повторил её про себя раза три и убрал в ту часть головы, где уже хранились наблюдения из заметки «список продуктов».       Это было ненаучно. Это было субъективно.       Мне было всё равно.       Мы догнали остальных.

***

      Домой я вернулся в шесть утра, когда небо уже было светлым и где-то во дворе начала петь одна настойчивая птица. Я разулся у двери, прошёл на кухню, выпил стакан воды и побрёл в комнату.       Лёг.       Открыл заметку «список продуктов».       Написал новый пункт:       4. «Я всегда прихожу.»       Потом ниже:       4(а) Не знаю, что с этим делать.       Потом выключил телефон и закрыл глаза.       За окном пела птица. Светало. Где-то в соседнем квартале Конхо, скорее всего, тоже лежал и смотрел в потолок. Или спал уже. Он умеет засыпать быстро — я знаю это, потому что однажды мы все ночевали у Мартина и он вырубился за четыре минуты после того, как лёг.       Я лежал ещё минут двадцать и думал ни о чём конкретном.       Это была ложь.       Я думал о том, как его плечо было тёплым.       И о том, что я, кажется, в очень серьёзной беде.

***

продолжение следует..