смотрю на тебя в научных целях

***

      Позвольте представиться.       Меня зовут Ом Сонхён, мне шестнадцать лет, я учусь в первом классе старшей школы при Академии Хансон — и я, без лишней скромности, являюсь самым адекватным человеком в радиусе пятисот метров от любой точки, где нахожусь. Это не нарциссизм. Это статистика. Просто взгляните на моё окружение — и вы сами всё поймёте.       Начнём с того, что пятого мая, в четверг, в семь утра, когда нормальные люди ещё спят или хотя бы пьют кофе в тишине, мой телефон разорвался в клочья от уведомлений нашего общего чата под гениальным названием «166 сеулов», и первое, что я увидел, разлепив глаза, было сообщение от Джеймса: пацаны у меня идея       Ничего хорошего в истории человечества не следовало за этой фразой.       Я смотрел в экран секунды три. Потом закрыл телефон, перевернулся на другой бок и попытался сделать вид, что ничего не было. Это, разумеется, не помогло. Джеймс — он же Чжао Юйфань, он же Джеймс Бонд-младший по прозвищу, выданному ему ещё в третьем классе за то, что он умудрился пронести на урок химии живого ужа в рукаве пиджака и при этом сохранить совершенно невозмутимое лицо — не относился к людям, которых останавливает чужое молчание.       Через тридцать секунд пришло второе сообщение: сонхён ты читаешь       Через сорок — третье: сонхён       Через минуту — голосовое от Джухуна, в котором тот орал что-то, и было совершенно очевидно, что Ким Джухун уже давно не спит, потому что Джухун — это отдельная категория людей, для которой понятие «поспать подольше» является концептуально чуждым. Джухун вскакивает в шесть утра с видом человека, которому только что выдали лицензию на веселье, и начинает активно этой лицензией пользоваться. Это его крест. И немного — мой.       Я встал. Не потому что хотел. А потому что — ну а что ещё делать.

***

      Наш район называется Ынпхён, и он именно такой, каким должен быть район, в котором живут люди, у которых всё в порядке: тихий, зелёный, с широкими тротуарами и кофейнями на каждом углу, которые открываются в семь утра и в которых всегда пахнет свежей выпечкой и чьим-то благополучием. Дома здесь высокие, окна чистые, дворы ухоженные. Академия Хансон находится в десяти минутах пешком — если идти не торопясь, с наушниками в ушах, и не считать время, которое Джеймс тратит на то, чтобы найти свой проездной, хотя кладёт его всегда в одно и то же место.       Нас пятеро. Это важно. Это, собственно, главный факт моей жизни, вокруг которого вращается всё остальное — учёба, тренировки, выходные, школьные поездки, скандалы, примирения, совместные завтраки, совместные опоздания и совместные же попытки делать вид, что мы нормальные.       Получается с переменным успехом.       Мартин Эдвардс — сто девяносто сантиметров искренности и безупречного пробора — является президентом школы, председателем студенческого совета, лауреатом трёх городских олимпиад и человеком, у которого в расписании есть отдельный пункт «время на непредвиденное». Мартин — это то, каким должен быть подросток согласно брошюрам для родителей. Он также является канадцем наполовину, и его второе имя — Джонатан, о чём мы с Конхо однажды сообщили Джухуну в начальной школе, добавив, что на самом деле Мартина зовут именно так, а «Мартин» — это псевдоним для корейского рынка. Джухун верил нам тридцать семь минут. Это был наш личный рекорд. При этом Мартин умеет смеяться так, что у него морщится всё лицо, и именно он первым прибегает с едой, когда кто-то из нас болеет, даже если у него в тот день три встречи студсовета и репетиция речи.       Чжао Юйфань, известный всем как Джеймс, является старостой класса, полукитайцем-полутайцем, обладателем самого невозмутимого лица в радиусе всей Академии Хансон и автором примерно семидесяти процентов всех безумных идей, которые когда-либо реализовывались в нашей компании. Остальные тридцать делятся поровну между Джухуном и обстоятельствами непреодолимой силы. Джеймс читает серьёзную литературу, цитирует Достоевского в неподходящих контекстах и при этом способен с совершенно философским видом предложить прокатиться на скейте с крыши школьного навеса. Он не злой. Он просто живёт в несколько иной системе координат, чем остальные из нас. И он самый младший, потому что родился осенью.       Ким Джухун — капитан школьной футбольной команды, самый громкий человек в любом помещении и мой ровесник : третье января против моего тринадцатого, так что технически он самый старший старший из нас, но практически — нет, потому что именно он в феврале этого года всерьёз спросил у Мартина, можно ли засчитать прогул как «духовную практику». Джухун озорной, быстрый, смешной и при этом — я скажу это один раз и никогда не повторю — один из лучших людей, которых я знаю. На поле у него взгляд человека, у которого есть план. За пределами поля у него взгляд человека, которому только что сказали, что вместо обеда будет лекция об ответственности.       И наконец — Ан Конхо.       Вот здесь мне нужно сформулировать точно, поэтому я попрошу секунду.       Ан Конхо — сто восемьдесят пять сантиметров, родился четырнадцатого февраля, ровно через тридцать два дня после меня, что он использует как повод называть себя «более зрелой версией Сонхёна» при каждом удобном и неудобном случае. Конхо — пловец. Не просто пловец, а пловец в том смысле, что его фотография висит в вестибюле городского спортивного комитета, что его имя значится в списках победителей региональных соревнований уже три года подряд и что тренер сборной однажды назвал его «природным явлением», имея в виду, очевидно, что наблюдать за ним в воде — примерно как наблюдать за грозой: завораживает и немного пугает. В школе он такой же: шумный, вечно подкалывает меня по поводу всего на свете, придумывает с Джеймсом очередные авантюры и при этом успевает быть лучшим по математике, что я считаю личным оскорблением, потому что математика — это мой предмет.       Мы с Конхо знаем друг друга всю сознательную жизнь. Это тот тип близости, который невозможно объяснить посторонним — когда человек настолько вписан в твою картину мира, что ты уже не помнишь, как выглядела эта картина без него. Живём мы все в одном квартале, учимся в одном классе, сидим — я с Конхо, Джеймс с Джухуном, Мартин в гордом одиночестве за первой партой, потому что быть президентом школы, видимо, означает добровольно отказаться от нормального места — и в общей сложности являемся гордостью первого «А» класса, гордостью Академии Хансон и, по мнению нашего классного руководителя Пак Ынджи, «одновременно лучшим и худшим, что случалось с ней за двенадцать лет педагогического стажа».       Пак Ынджи — это отдельная глава, к которой я вернусь позже. Пока просто скажу, что она маленькая, резкая, носит очки в тонкой оправе, преподаёт историю с таким видом, будто лично присутствовала при большинстве описываемых событий, и является единственным человеком в здании, перед которым Мартин теряет свою президентскую невозмутимость. Это само по себе достаточно красноречиво.

***

      Итак, пятое мая, семь пятнадцать утра.       Я стоял перед зеркалом в ванной, смотрел на своё отражение — вполне себе сносное отражение, ничего выдающегося, просто человек с хорошими скулами и упрямой прядью волос, которая всегда падает не туда — и читал чат.       Джеймс наконец раскрыл карты. Идея заключалась в следующем: после школы, вместо обычной тренировки на поле, он предлагал всей пятёркой отправиться на старый скейт-парк за торговым центром, потому что «там сейчас никого нет и можно нормально покататься». Это была, объективно говоря, неплохая идея. Скейт-парк я любил больше, чем большинство мест в этом городе — там хорошее покрытие, длинный пандус вдоль дальней стены и лавочка, с которой удобно смотреть на закат, если вдруг тебя настигнет что-то вроде лирического настроения.       а тренировка — написал Джухун.       джухун мы тренируемся каждый день — ответил Джеймс.       джухун :потому что мы спортсмены джеймс       джеймс : я тоже спортсмен и я говорю что нам нужен день скейта       джухун: ты староста       джеймс: староста и что       Я написал: иду — и убрал телефон в карман.       Через двадцать секунд пришло сообщение от Конхо: конечно идёт, он же на доске своей помешан.       Я написал ему лично: это говорит человек который просыпается в пять утра чтобы плавать туда-сюда.       Он ответил через три секунды: туда-сюда это называется дистанция сонхён.       туда-сюда.       Три точки. Потом: я тебя ненавижу.       Я улыбнулся телефону, как идиот, убрал его и пошёл завтракать.

***

      В Академии Хансон есть несколько вещей, которые нужно знать для понимания общей картины.       Первое: школа большая, красивая и очень серьёзно к себе относится. Главный корпус — пять этажей серого камня с большими окнами, за которыми в любую погоду видно горы — стоит в глубине территории, отделённый от улицы аллеей гинкго, которые осенью становятся ядовито-жёлтыми и усыпают асфальт листьями так плотно, что ходить по ним — сплошное удовольствие. Спортивный корпус — отдельно, слева. Там бассейн, где Конхо проводит примерно треть своей сознательной жизни, спортивный зал, раздевалки и помещение студенческого совета, которое Мартин обустроил с таким вниманием к деталям, будто собирался там жить. Он там практически живёт. Это никто вслух не произносит, но все знают.       Второе: в нашем классе тридцать два человека, и они — как это ни странно для группы подростков, согнанных вместе по принципу территориальной близости — на самом деле нормальные люди. Большинство из нас знакомы ещё с младшей или средней школы, так что к первому классу старшей мы представляем собой что-то среднее между командой и стихийным бедствием. В хорошем смысле.       Есть, например, Ли Хана — наш негласный хроникёр: она ведёт в телефоне подробные записи обо всём, что происходит в классе, включая рейтинг лучших ответов на уроках, статистику опозданий и личный список «цитат недели», в который я попадаю чаще других. Это одновременно лестно и слегка тревожно. Рядом с ней всегда Со Юми — тихая, с коротко стриженными волосами и привычкой рисовать на полях тетрадей архитектурные конструкции, которые потом оказываются реально строящимися зданиями. Они с Джеймсом спорят о математике с таким накалом, что Пак Ынджи однажды попросила их «перенести конференцию на перемену».       Есть близнецы Чхве — Минсок и Минджун — которые сидят по разные стороны класса, потому что вместе, по словам всё той же Пак Ынджи, они «представляют угрозу образовательному процессу». Это правда. Я видел, как они синхронно, не переговариваясь, одновременно достали телефоны во время контрольной. Телепатия? Или просто шестнадцать лет совместной жизни? Наука не знает ответа.       Есть Чон Ынби, наш лучший голкипер — да, в нашей команде по футболу играют все, включая двух девочек, и это лучшее, что когда-либо случалось с командой — которая однажды поймала мяч одной рукой, стоя на одной ноге, потому что вторую подвернула на разминке, и при этом не издала ни звука. Джухун смотрел на неё тогда с таким уважением, что Джеймс сфотографировал его лицо и сохранил «для истории».       В общем — живые люди. Настоящие. Не декорация.

***

      В тот день у нас было пять пар, последней из которых была история, и Пак Ынджи, как обычно, начала её с того, что окинула класс взглядом поверх очков — медленно, слева направо, как сканер — и остановилась на Джеймсе.       — Чжао Юйфань, — сказала она. — Ты снова опоздал.       — Я ждал открытие библиотеки, — сказал Джеймс.       — В библиотеке открытие в семь тридцать.       — Я стоял у дверей библиотеки.       — …Садись.       Пак Ынджи — единственный человек, которому Джеймс проигрывает в дуэли взглядов. Она об этом знает. Он об этом знает. Это их молчаливый договор.       Я сидел рядом с Конхо — как всегда, как везде, это уже что-то вроде закона природы — и в какой-то момент урока он незаметно подтолкнул меня локтем и показал на телефоне заметку: после школы у тебя скейт, у меня бассейн. кто успеет первым на парк?       Я написал в ответ: ты утонешь раньше чем доберёшься.       Он сделал вид, что кашляет, чтобы скрыть смех. Я смотрел в тетрадь с совершенно невинным видом. Пак Ынджи посмотрела на нас обоих с выражением человека, который давно всё понял, но решил не тратить на это силы.

***

      После тренировки — которая была, если честно, отличной, потому что Джухун придумал новую комбинацию, и мы отработали её раза четыре подряд, пока Мартин не сказал, что у него ещё студсовет — мы всей пятёркой отправились на скейт-парк.       Конхо добрался раньше. Само собой. Конхо всегда добирается раньше, когда речь не идёт об утренних парах, потому что на утренние пары он опаздывает принципиально и с таким видом, будто делает всем одолжение своим появлением.       Я всегда думал, что это черта характера. Потом понял, что это просто Конхо.       Он сидел на лавочке у дальней стены, жевал что-то из пакета и смотрел на закат над крышами торгового центра. Волосы ещё немного влажные после бассейна. Куртка расстёгнута. Ноги вытянуты.       — Долго, — сказал он, когда я подошёл.       — Мы шли нормально.       — Нормально — это когда приходишь вовремя.       — Вовремя — это когда ты не сидишь здесь уже двадцать минут, изображая рекламу здорового образа жизни.       Он протянул мне пакет. Сухарики с сыром. Я взял горсть и сел рядом.       Пришли остальные — Джеймс с Джухуном немного переругивались на ходу из-за чего-то связанного с тактикой на следующую игру, Мартин разговаривал по телефону, явно заканчивая какое-то дело студсовета — и парк ожил. Джухун сразу же схватил мой скейт и попытался встать на него, что закончилось предсказуемо: он доехал метра три, потом вильнул, потом поймал себя за воздух и с достоинством упал на колено.       — Я специально, — сообщил он.       — Конечно, — согласился Джеймс.       Я катался до темноты. Это одна из немногих вещей, которые меня по-настоящему успокаивают — ритм колёс по асфальту, скорость, которая стирает всё лишнее, ветер в ушах. Адреналин — это не просто слово, это буквально ощущение, когда всё внутри подбирается и становится острее, и ты перестаёшь думать обо всём, кроме следующего поворота.       Конхо наблюдал. Я это чувствовал — не видел, потому что смотрел вперёд, но чувствовал, что он смотрит.       Он всегда смотрит. Я никогда не придавал этому значения.

***

      На следующей неделе нам выдали расписание классных мероприятий до конца мая: пикник с классом девятнадцатого, студенческий турнир по футболу двадцать третьего, поход в горы в середине июля. Пак Ынджи объявила об этом тоном человека, который хочет, чтобы все восприняли это как учебное мероприятие, а не повод к хаосу.       Класс восприял это как повод к хаосу.       — Поход! — сказал Джухун на перемене, влетев в кабинет с таким видом, будто только что услышал самую важную новость в своей жизни.       — Джухун, мы каждый год ходим в горы, — сказал Мартин.       — И каждый год это отлично.       — В прошлом году ты упал в ручей.       — Я прыгнул в ручей. Разница принципиальная.       Разницы не было никакой.

***

      Вот в таком состоянии — сытом, шумном, абсолютно уверенном, что ближайшие несколько месяцев пройдут ровно так же, как предыдущие шестнадцать лет моей жизни — я пребывал двадцать первого мая, в пятницу, после шестого урока, когда случайно услышал кое-что в коридоре у женской раздевалки.       Я не подслушивал. Я проходил мимо. Это важно.       Голоса были приглушёнными, но не настолько, чтобы не разобрать слов — особенно потому, что коридор был пустым, и звук распространялся в нём, как в колодце.       — …вообще это так очевидно, — говорил кто-то. Ли Хана. Я узнал её голос. — Все давно заметили.       — Ты серьёзно думаешь, что он не знает? — второй голос, Со Юми.       — Сонхён? — короткий смешок. — Сонхён понятия не имеет. Он вообще в таких вещах…       — Слепой?       — Я хотела сказать «деликатно не замечает», но да. Слепой.       Пауза.       — А Конхо уже давно… Мне кажется, он просто…принял это. Ну, что ничего не будет.       Я остановился.       Я должен был пройти мимо. Я это понимал. Ноги не двигались.       — Жалко его, — сказала Юми негромко.       — Не жалко, — возразила Хана. — Конхо справляется. Просто… ну, видно же. Как он на него смотрит.       Тишина.       Потом шаги — они выходили из раздевалки — и я успел сделать два шага назад, свернуть за угол и прижаться спиной к стене за долю секунды до того, как дверь открылась.       Я слышал, как они прошли мимо.       Разговор переключился на что-то про домашнее задание по химии.       Я стоял за углом.       Как он на него смотрит.       Конхо.       На меня.       Я простоял там, наверное, минуты две. Потом выдохнул. Потом достал телефон, посмотрел на экран без всякой цели и убрал обратно.       Ладно, — сказал я сам себе. Ладно.       В чате пришло сообщение от Конхо: ты где, мы ждём у выхода.       Я написал: иду .       И пошёл. Ровно. Спокойно. С совершенно обычным лицом.       Потому что ничего не изменилось.       Так я себе сказал.       Это была, вероятно, самая большая ложь в моей жизни — и я тогда ещё не знал об этом ровным счётом ничего.

***

продолжение следует..