Маленький запутавшийся альфа

Сугуру проснулся резко. Не от звука, а от ощущения — жара. Тяжёлого, липкого тепла, которое обволакивало со всех сторон, не давая нормально вдохнуть. Он медленно открыл глаза и первое, что увидел — белые волосы у самого лица. Сатору. Альбинос обвил его так, будто это была не ночь, а какая-то последняя возможность удержать — руки, ноги, даже пальцы вцепились в его кожу. Тело прижато вплотную, дыхание тёплое, ровное, спокойное, как будто ничего в этом мире не могло его сейчас потревожить. Сугуру тихо выдохнул. — Бля…. — голос прозвучал хрипло, почти беззвучно. Альфа осторожно попробовал сдвинуться — бесполезно. Сатору только сильнее сжал его, уткнувшись лицом куда-то в шею, словно рефлекторно притягивая обратно. Секунду он просто лежал, не двигаясь, собираясь с мыслями, пытаясь вспомнить, как вообще оказался здесь. Сонное сознание не сразу выдало всю правду, заставляя короткие мгновения путаться в происходящем. Бар, телефон, идиотская детская угроза, два часа поисков по ночному Токио, а потом… квартира, чай, разговоры, слишком много разговоров, фильм и вот это. Нужно было срочно проваливать, пока Годжо не проснулся. Он медленно и методично начал освобождаться. Сначала аккуратно отодвинул руку, потом вторую, осторожно вытащил ногу из-под чужой, чуть задержав дыхание, когда Сатору тихо что-то пробормотал во сне и на секунду напрягся, но не проснулся. Сугуру замер, немного подождал и, только убедившись, что дыхание снова выровнялось, наконец выбрался окончательно. Он сел на край кровати, провёл рукой по лицу, зажмурившись на секунду, и только тогда до него дошло полностью — он остался. Не просто довёз, потому что кто-то был слишком надоедливым, не просто зашёл, потому что страшно хотел выпить чаю из пакетика, а остался на ночь. С клиентом. — Сука… — прошептал он прикрыв ладонью глаза, пока в голове начали прокручиваться все варианты последствий. Нет. Нужно просто уходить. Сугуру медленно опустил руку и посмотрел на спящего Сатору. Альбинос выглядел… спокойно. Без своей привычной маски: без улыбки, без иронии, без этого постоянного движения, которым он прикрывался. Просто спал, с растрёпанными волосами, с чуть приоткрытыми губами, уткнувшись в подушку, всё ещё слегка сдвинувшись в ту сторону, где только что был он. Сугуру отвёл взгляд, когда появилось желание убрать с глаз упавшую прядь белых волос. В груди неприятно сжалось что-то тихое и раздражающее, и Сугуру почти разозлился от самого факта этого желания, потому что такие жесты рождаются не из вежливости и не из привычки. Они появляются только тогда, когда человек начинает восприниматься слишком близко — опасно близко. Когда чужое лицо во сне вдруг кажется не раздражающим, а беззащитным. Когда вместо того, чтобы уйти, стоишь и смотришь дольше, чем нужно. И Гето ненавидел это ощущение всей душой, потому что оно медленно, упрямо превращало происходящее во что-то... что было слишком лишним. — Идиот, — пробормотал он уже совсем тихо и быстро поднялся, на ходу натягивая одежду, тихо покидая чужую спальню. Движения были резкими, чёткими, почти нервными, как будто он пытался вернуть себе привычное состояние, в котором всё было просто и понятно. С Сатору у него контракт, роль, границы, без всего этого, без… Он резко остановился и повернул голову в сторону кухни. На столе все еще стояли две чашки. Одна почти пустая, на дне был тёмный след от чая, вторая с тонким налётом, который оставался, если забыть допить. Между ними крошки печенья, рассыпанные по поверхности, как маленькие доказательства вчерашнего вечера. Это выглядело до отвращения домашним. Не как случайная ночь, не как чужая квартира, где он задержался по ошибке, а как что-то пугающе спокойное, почти привычное — две чашки, крошки, тишина раннего утра. Такие вещи не должны были вызывать внутри это странное, болезненное тепло, но вызывали. И хуже всего было то, что на секунду Сугуру представил, как это могло бы выглядеть постоянно — настолько быстро и естественно, что его буквально передёрнуло от самого себя. Нет. Нет. Нет. Сугуру стоял несколько секунд, просто глядя на это — на этот беспорядок, на эти следы и доказательства того, чего вообще не должно было существовать в его жизни. Он выдохнул сквозь зубы, и вместо того, чтобы развернуться и уйти, сделал шаг вперёд. Собрал чашки, отнёс к раковине, открыл воду. Шум струи заполнил кухню, разрезая утреннюю тишину. Сначала просто сполоснул, но потом задержал взгляд на горе посуды, которой была завалена раковина. Много посуды, скопившаяся, небрежно брошенная, с засохшими следами еды, с разводами и с липкими пятнами. Сугуру сжал челюсть. — Серьёзно?.. — тихо выдохнул он и уже через секунду закатал рукава водолазки. Движения были механическими. Тарелка за тарелкой, чашка за чашкой, сковородка, которая все никак не поддавалась. Он не думал, не анализировал, просто делал, и это было проще, чем думать. Пока вода текла, пока губка скользила по поверхности, пока грязь исчезала, оставляя после себя чистоту, которую было легче контролировать, всё казалось проще, чем было на самом деле. Когда Сугуру закончил, то кухня выглядела иначе, но не идеально. Гето провёл пальцами по столешнице и скривился — липкая. — Свинья… Он взял тряпку и начал медленно и тщательно протирать. С нажимом, будто хотел стереть не только грязь, но и сам факт того, что он здесь, что он остался, что все еще не уходит. Словно его держало что-то странно важное. Он оттирал столешницу с такой тщательностью, словно действительно мог всё исправить, если доведёт поверхность до идеальной чистоты. Как будто вместе с липкими пятнами исчезнет и память о чужом дыхании в шею, о тёплых руках, о том, как Сатору во сне бессознательно тянулся за ним, не желая отпускать. Но сколько бы он ни давил ладонью на тряпку, внутри всё равно оставалось это раздражающее, совершенно неуместное чувство вовлечённости. Сугуру ещё раз провёл ладонью по столешнице, проверяя, чисто ли: поверхность больше не липла к пальцам, не оставляла на коже этого неприятного ощущения чужого беспорядка. Наконец-то кухня выглядела сносно. Настолько, насколько это вообще было возможно для квартиры Сатору. Он выпрямился, окинул взглядом результат и коротко выдохнул. “Достаточно” — подумал он, пора было уходить. Он уже сделал шаг в сторону коридора, но на секунду остановился, чувствуя странную тяжесть в теле. Вечер, когда ничего не лезло в глотку, после ночь, чай с отвратительным печеньем и этот затянувшийся разговор — всё отозвалось неприятной пустотой в желудке. Сугуру поморщился — есть хотелось страшно. Не потому что приятно, не потому что хотелось задержаться, а просто тело требовало своё. Так он решил. Просто быстро поесть, перекусить без лишних мыслей, и он уйдет. Быстро. Он повернул голову в сторону холодильника, подошёл и резко открыл дверцу, но внутри было почти демонстративно пусто. Бутылка молока, какой-то пакет, стоявший в углу с чем-то, что уже породило новую жизнь, что-то в бумаге, яйца в упаковке — и ничего, что можно было бы назвать едой. Сугуру некоторое время просто смотрел внутрь, будто надеялся, что что-то появится само собой. — Ты серьёзно?.. — пробормотал он сквозь зубы и потянулся к бутылке с молоком, открутил крышку и, не задумываясь, сделал короткий вдох — кислый резкий запах ударил сразу, и мужчина резко отдернул руку. — Фу, блять… — бутылка с глухим стуком вернулась на полку. Следом Сугуру достал кусок сыра, завернутый в бумагу, развернул — и тут же скривился сильнее. По краю расползалась тёмная плесень, с тем самым запахом, от которого хотелось сразу выкинуть всё вместе с упаковкой. Тогда он потянулся к упаковке яиц, но она была пустой. Кто вообще хранит пустую упаковку из-под яиц в холодильнике? Гето закрыл карие на секунду, глубоко вдохнул и медленно выдохнул. — Охуенно живёшь, Годжо Сатору… Он захлопнул холодильник чуть сильнее, чем нужно, и провёл рукой по лицу, чувствуя, как раздражение начинает подниматься где-то глубже, цепляясь за что-то ещё. Что-то, что он не планировал называть с момента знакомства. Злость щекотала тело, но не на испорченную еду, а за всё — за эту квартиру, за этот беспорядок, за вчерашнюю ночь, за себя. — Идиот, — тихо бросил он, уже без адресата. Пора. Сугуру собирался уйти. Правда собирался. Уже повернулся к двери, уже сделал пару шагов, но остановился на полпути, когда его взгляд зацепился за тумбу в прихожей — там лежали ключи Сатору, брошенные абсолютно небрежно, как и всё остальное в его жизни. Он несколько секунд просто смотрел на них, потом раздражённо выдохнул, подошёл и резко взял связку. — Отлично, — пробормотал он. — Просто отлично. Он натянул куртку до конца, сунул ключи в карман и вышел из квартиры, хлопнув дверью чуть громче, чем планировал. Лестница встретила его утренней прохладой. Сугуру спускался быстро, почти не замечая ступеней под ногами, и только когда вышел на улицу, остановился на секунду, втягивая воздух. Свежий, нормальный, в отличии от всего этого. От всей его жизни. Он засунул руки в карманы и направился к ближайшему магазину, стараясь не думать: ни о том, что делает, ни о том, почему вообще делает это. Потому что это не входило ни в какие правила и не имело смысла. И уж точно перестало иметь хоть какое-то отношение к работе. Но шаги всё равно не сбивались, ритм не менялся, и пакет с продуктами в его руках через десять минут ощущался слишком естественно, будто он делал это уже не первый раз. Сугуру только тихо выругался себе под нос и ускорил шаг, когда осознал, что сделал. Когда он вернулся, квартира встретила его тем же тяжёлым, застоявшимся воздухом, в котором всё ещё чувствовалась кислая вишня, въевшаяся в стены и мебель. Запах был уже не таким резким, как ночью, но достаточно явным, чтобы Сугуру на секунду замедлил шаг, нахмурившись. — За что мне это… — тихо выдохнул он, проходя внутрь. Брюнет быстро разулся, поставил пакет на стол и сразу направился к холодильнику. Дверца скрипнула, открывая всё ту же жалкую картину — остатки чего-то, что не имело названия, прокисшее, забытое и брошенное. Он даже не стал разбираться: методично вытащил всё содержимое, не глядя, и отправил в мусор. Банки, пакеты, куски чего-то, что когда-то было едой — всё исчезало без сожаления. Потом он начал раскладывать принесённое: аккуратно, по полкам, с той привычной внимательностью, которая появлялась у него всегда, когда нужно было навести порядок хотя бы в чём-то. Когда с этим было покончено, он на секунду замер, глядя на результат — теперь холодильник выглядел нормально. Жить можно. И вот он снова собрался уходить, но подумал, что еще страннее всю эту ситуацию сделает то, что он не поест, а просто заполнит чужой холодильник продуктами и слиняет. Он выдохнул, провёл рукой по волосам и уже потянулся за продуктами, но остановился, опустив взгляд — одежда. Нужно переодеться. Сугуру скривился от странного логичного-не-логичного желания и уже развернулся в сторону спальни Сатору. Он вошёл тихо, Годжо всё ещё спал, почти не поменяв позы — только теперь лежал, раскинувшись на кровати, заняв собой половину пространства, будто и здесь не знал, что такое границы. Белые волосы разметались по подушке, дыхание было глубоким и ровным. Сугуру задержался буквально на секунду, посмотрел — и сразу же отвёл взгляд. Нет. Нет. Нет. Шкаф нашёл быстро. Открыл, не церемонясь, перебрал вещи и вытащил первую попавшуюся футболку и спортивные штаны. Ткань была мягкой, пахла стиральным порошком и чем-то ещё, очень приятным — лёгкой, почти неуловимой хвоей. Нет. Нет. Нет. Он переоделся там же, быстро, без лишних движений, и, не оглядываясь больше на кровать, вышел из комнаты. На кухне Сугуру уже двигался увереннее: достал продукты, включил плиту, поставил сковороду. Масло зашипело, заполняя пространство знакомым звуком, который сразу делал всё вокруг обычным. Только кухня не его. Попроще. Значительно. Он поймал себя на том, что тихо напевает. Что-то бессмысленное, без слов, просто мелодию, которая сама собой крутилась в голове. Альфа слегка пританцовывал на месте, двигаясь по кухне, как будто это было его пространство, как будто он делал это тут не впервые. Руки работали быстро: яйца, овощи, рис. Он готовил автоматически, не задумываясь, и только когда поставил на стол вторую тарелку, на секунду остановился. Две. Он смотрел на вторую тарелку чуть дольше, чем следовало, и чувствовал, как внутри медленно поднимается совершенно абсурдная неловкость. Не из-за самого действия — приготовить еду было проще простого, а из-за того, насколько естественно это произошло. Без размышлений, без колебаний, будто какая-то часть его давно уже решила, что Сатору тоже должен сесть за этот стол. И Гето оттолкнул эту мысль почти с раздражением, как что-то слишком личное, случайно вырвавшееся наружу. Он тихо выдохнул через нос, но ничего не сказал и продолжил, будто так и должно было быть. Потом подумает, когда-нибудь потом. Когда за спиной раздались шаги, Сугуру даже не обернулся сразу. — Я, конечно, сразу понял, что тут за притон, — начал он, не повышая голоса, но с явной раздражённой интонацией, — но твой холодильник — это полный пиздец. Гето повернулся и замолчал: перед ним стоял не Сатору. Темноволосый подросток. Высокий, напряжённый, с бледной кожей и настороженным взглядом синих глаз, который сразу цеплялся за всё — за чужую одежду на нём, за следы на шее, за кухню, за сам факт его присутствия. Он легко втянул воздух и учуял ту самую кислую вишню, которая все никак не могла выветриться, и до него дошло. “Мегуми” — сразу. Сугуру замер на долю секунды, но только на долю. Лицо не изменилось, ни тени растерянности — точно не то, что было внутри — он просто посмотрел на него спокойно, как будто это было нормально. Как будто он каждый день пересекался в чужих квартирах с чужими детьми. — Завтракать будешь? — спросил он ровно, будто продолжал тот же разговор. Парень только лишь коротко кивнул, как будто и для него это было нормой — эта мысль как-то особенно неприятно кольнула где-то очень глубоко, но Сугуру и от этого отмахнулся. Плевать. Вообще плевать. — Да, — Мегуми прошёл к столу и сел, всё так же молча, не сводя взгляда. Сугуру отвернулся первым и сразу же вернулся к плите, как ни в чём не бывало, перевернул что-то на сковороде, добавил специи. Внутри было странно. Непривычно до спазмов в животе, но это никак не отразилось на движениях. Он продолжал готовить так же спокойно, будто эта сцена не выбивалась ни из каких рамок. Хотя выбивалась. Слишком. Само его присутствие в этом доме выбивалось из рамок его жизни. Сугуру положил порцию омурайсу в тарелку перед подростком и только в этот момент позволил себе рассмотреть его внимательнее, не бегло, как раньше, краем глаза, а уже открыто и без спешки. Чёрные волосы, растрёпанные, как будто он только что проснулся или провёл рукой слишком много раз подряд. Лицо бледное, с резкими, почти строгими чертами, которые делали его старше, чем он есть. И глаза — тёмно-синие, глубокие, с тем самым холодным, внимательным выражением, в котором было слишком много для подростка: настороженность, усталость и какая-то тихая, упрямая злость. Сугуру на секунду задержался на этих глазах и спокойно сел напротив. Стол оказался между ними, но напряжение никуда не исчезло, они молчали. Тарелки стояли, еда остывала, но никто не начинал первым. В воздухе висела эта странная пауза, когда оба ждут, кто сломается раньше. Гето стало еще более неловко, чем было, и он первым нарушил тишину. — Сугуру, — сказал он, коротко, без лишних интонаций. Подросток моргнул, будто отмечая это про себя, и спустя секунду ответил: — Мегуми. Фушигуро Мегуми. Мужчина кивнул, взялся за приборы, и просто начал спокойно есть, как будто ничего не происходило. Мегуми выдержал ещё пару секунд, потом тоже потянулся к еде. Некоторое время они ели молча. Сугуру чувствовал на себе прямой, не скрытый, изучающий взгляд, совершенно не детский и не наивный. Такой, каким смотрят, когда пытаются сложить картину из слишком странных деталей. И наконец Мегуми заговорил. — Вы парень Сатору? Вопрос прозвучал спокойно и без насмешки, без подростковой неловкости, а как факт, который нужно подтвердить. Что за бред? — Нет, — ответил он коротко, с лёгкой, почти колкой интонацией, даже не подняв взгляд. Мегуми чуть прищурился. — Тогда что вы делаете у нас дома, — он слегка наклонил голову, — в одежде Сатору и почему готовите завтрак? Сугуру тихо хмыкнул. Ему и самому хотелось бы спросить об этом у кого-то, кто знает. Просто услышать чёткий ответ и дальше жить с ним, а не нервно отмахиваться от мыслей, которые ему вот вообще не подходили. — Хороший вопрос, — сказал он, откидываясь чуть назад. — Сам пытаюсь разобраться. Мегуми не улыбнулся, а только продолжал смотреть, и следующая фраза прозвучала уже тише. — Жалко, — он чуть нахмурился. — Что? — Жалко, что вы не его парень, вы ему нравитесь, — и спокойно вернулся к завтраку, словно только что это не он чуть не начал лекцию о чувствах взрослому альфе. — Сатору никогда никого не приводил домой. И это почему-то ударило сильнее, чем должно было. Не потому что ему было важно, не потому что хотелось быть каким-то особенным, просто внутри вдруг стало слишком тесно от осознания, что всё происходящее, возможно, действительно значило для Сатору больше, чем казалось сначала, а хуже чужих чувств могла быть только необходимость разбираться в собственных. Поэтому Сугуру почти сразу грубо задавил эту мысль, не давая ей даже нормально оформиться. Сугуру замер ненадолго, внутри что-то едва заметно неприятно дёрнулось, как если зацепить старую рану, о которой уже не думаешь. Грохот раздался внезапно: что-то тяжёлое упало в коридоре, с характерным звуком, от которого у обоих на секунду дрогнули плечи. — Сугуру-у-у, — донёсся из коридора голос Сатору, сонный, хриплый, но уже с привычной наглой интонацией и абсолютно не скрытым счастьем, — это что, пахнет завтраком? Если да, то я тебе отсосу прямо под столом! Но сначала хочу попробовать! Гето медленно закатил глаза, а Мегуми скривился. Они оба одновременно отвернулись друг от друга, будто это могло как-то стереть услышанное. Через несколько секунд послышались неуверенные, чуть сбитые шаги Годжо, который только проснулся и ещё не до конца понял, где находится. Он появился в дверях кухни и на секунду замер, а потом его лицо изменилось — удивление, лёгкое замешательство, и почти сразу за ним привычная, слишком быстрая улыбка, которой он закрывал всё. — Мегуми?! — он шагнул вперёд, не задумываясь, и тут же обнял подростка, притягивая к себе. — Ты что здесь делаешь? Почему не позвонил? Я бы забрал тебя из больницы! Мне сказали, что тебя только к вечеру отпустят! Подросток на секунду напрягся в его руках, но не отстранился. — Утром взяли анализы и сказали, что все в норме, — ответил он спокойно. — Я не хотел там оставаться. Годжо чуть отстранился, внимательно посмотрел на него, будто проверяя, всё ли в порядке, и только потом кивнул. — Хорошо… — он провёл рукой по темным волосам, почти автоматически, и только потом, словно вспомнив, что они вообще-то не одни, поднял взгляд на стол, тарелки, на кухню и на Сугуру. Улыбка стала еще шире. — Так, — протянул он, оглядывая всё еще раз, — у нас тут, значит, семейный завтрак? Альбинос театрально наклонился чуть ближе к столу, как будто проверяя, не мираж ли это. — А продукты откуда? — спросил он, уже почти с искренним интересом. — Купил, — коротко ответил Сугуру, и начал перевязывать волосы, словно слишком расхлябанный хвост сейчас был самой главной проблемой. Не его присутствие на этой проклятой кухне. Сатору на секунду завис, а потом улыбка стала еще шире, хотя еще несколько секунд назад, казалось, что шире не бывает. — Мой парень ходит в магазин и готовит завтрак, пока я сплю… — альбинос качнул головой, будто сам не верил в происходящее. — Я начинаю привыкать к хорошей жизни. — Я не твой парень, — спокойно перебил его Сугуру, не отрывая взгляда от стола — словно и сам не верил в то, что видит. Он резко встал и вернулся к плите, чтобы сварганить горячую порцию для… точно не своего парня, но уже и не просто клиента. Фраза прозвучала слишком резко для чего-то, что должно было быть очевидным. Слишком быстро, слишком чётко, будто он не просто поправлял Сатору, а отталкивал что-то ещё — глубже, опаснее, не сформулированное, как будто внутри уже возникло то самое нелепое, невозможное предположение, которое нужно было задавить сразу, не давая ему даже секунды на существование. И он задавил — привычно, жёстко, почти агрессивно, оставляя после себя только сухую, безопасную формулировку: не твой парень. Просто слова. Просто границы. Просто работа. Сатору притих, потянувшись к кружке с чаем, который Сугуру заварил для себя, а он тем временем уже поставил сковороду на плиту и разбил яйцо. Он делал все быстро, отточенными точными движениями, будто специально переключался на процесс, чтобы не думать. Не думай. Не думай. Не думай. Потому что думать не хотелось: ни о том, что разозлился на то, что клиент посмел проигнорировать его, ни о том, что после искал его среди ночи, ни о том, что остался, ни о том, что сейчас стоит на чужой кухне в чужой одежде и готовит завтрак альфе, с которым спит за деньги, и его сыну омеге. Абсурд. Он сжал челюсть, переворачивая еду чуть резче, чем нужно, запретив себе об этом думать — просто делал завтрак, просто закончить и уйти. Словно он не мог уйти прямо сейчас. Он мог. Конечно мог. В любой момент — развернуться, выйти, закрыть за собой дверь и больше никогда не возвращаться. Но не ушёл. Сатору тем временем уже сел за стол, лениво потянулся и открыто посмотрел на гостя, тем самым взглядом, от которого Сугуру хотелось отвернуться, но он не отвернулся, а просто добавил огонь на плите и сделал вид, что занят. Годжо несколько раз зевнул, закинув руку на спинку, и, повернувшись к Мегуми, спросил уже куда более серьёзно: — Ты помнишь, что вчера было? Мальчик чуть нахмурился. — Нет, — ответил он наконец, абсолютно без эмоций. — Обрывками. Сатору кивнул, будто этого и ожидал. — У тебя началась течка на тренировке, — сказал он спокойно, как будто речь шла о погоде, — и Юджи привёл тебя домой, закрыл в комнате и сидел под дверью, пока ты ломился наружу и звал его. "Юджи... Юджи... Зайди... Не прячься от меня", — он намеренно сделал свой голос выше. — Я не знаю, как он сдерживался. Тишина, которая последовала за этим, была короткой, но тяжёлой. Мегуми сначала замер, а потом резко покраснел, почти болезненно, как будто слова ударили по нему физически и сразу же вскинул голову. — Ты серьёзно сейчас это рассказываешь?! — голос у него стал жёстче, чем обычно. — При посторонних?! Сатору моргнул. — А что такого… — начал он, но его перебили. — Какого чёрта, Сатору?! Сугуру тихо хохотнул себе под нос, не оборачиваясь, но плечи у него чуть дрогнули, слишком явно для того, кто якобы полностью сосредоточен на готовке. Как-то так он его и представлял. В те короткие мгновения, когда сознание двигалось без спроса. — Это не смешно, — резко бросил Мегуми, уже не глядя на отца. — Я и не смеюсь, — спокойно ответил Годжо, но в голосе уже слышалась та самая привычная лёгкость, которой он пытался сгладить ситуацию. — Я просто объясняю, что случилось. — Не надо мне ничего объяснять, — отрезал подросток, и Сугуру не выдержал и повернулся. Он подошёл к столу, поставил перед Сатору тарелку чуть резче, чем нужно, и коротко щёлкнул его пальцами по лбу, без силы, но с достаточным раздражением, чтобы это было понятно. — Фильтруй, что говоришь, — сказал Гето спокойно, убирая за собой после готовки. Сейчас уберет и сразу же уйдёт. Сатору на секунду завис, голубые еще раз просканировали всех присутствующих за завтраком, а потом тихо фыркнул, потирая лоб. — Ладно, ладно… — он взял вилку, но есть не начал, потому что снова посмотрел на Мегуми. — Слушай, тебе всё равно придётся с ним поговорить. Да, Юджи совершил ошибку, но это не может перечеркнуть всю вашу дружбу. Он ведь себя винит. Ты даже не представляешь, как сложно ему было вчера. Не каждый взрослый альфа смог бы устоять. — Отвали, — подросток даже не поднял взгляд, уплетая завтрак. — Мегуми… — Я сказал, не лезь, — голос стал ниже и холоднее. — Это не твоё дело. Альбинос на секунду стиснул зубы, Сугуру не мог не уловить, как хвоя невольно дёрнулась, но быстро вернулась на место. В комнате повисло напряжение, и прежде чем он успел что-то ответить, Сугуру спокойно вмешался: — Он прав. Слова вышли слишком естественно. Без паузы, без размышлений, без привычного внутреннего фильтра, словно он не выбирал сторону — просто встал туда, где чувствовал правильнее, и только спустя секунду до него дошло, насколько это странно. Оба одновременно посмотрели на него. Сугуру стоял, опершись рукой о столешницу, и смотрел на Сатору без тени сомнения. — Это не твоё дело, — повторил он ровно. — Это их история. — Это мой сын, — Сатору прищурился, кивнув подбородком в сторону растерянного мальчика. — И он не твоя собственность, — так же спокойно ответил Сугуру. — Он сам должен решать. Тишина стала ещё плотнее. Мегуми молчал, но в его взгляде мелькнуло что-то новое, какая-то короткая, почти незаметная благодарность. Сатору выдохнул через нос, сгорбился над столом и наконец взялся за еду. — Вы оба сегодня против меня, да? — пробормотал он, уже без прежнего напора. Сугуру не ответил, просто начал мыть посуду, а Мегуми впервые за всё утро едва заметно расслабился, опуская взгляд в тарелку. Он стоял, намыливая сковородку почти автоматически, слушая, как Сатору с раздражённым выдохом ковыряет еду, как Мегуми молчит, уткнувшись в тарелку, и это напряжение между ними показалось ему… слишком понятным. Он вспомнил все истории Сатору о сыне и еле сдерживался, чтобы не заговорить. Не сдержался. Выключил воду, вытер сковороду полотенцем, обернулся и, не особо задумываясь, спросил: — Он всегда так лезет? — его тон звучал легко, словно в этом вопросе не было ничего личного и переходящего границу, и Мегуми сразу же поднял голову. — Постоянно, — ответил подросток без паузы. — Эй! — Сатору возмущённо вскинулся, но его проигнорировали. — Везде, — продолжил Мегуми, уже глядя на Сугуру, а не на отца. — В школе, дома, в моей жизни… У него вообще нет понятия границ. — У меня есть понятие заботы, — тут же вставил Сатору, показательно закатив нереальные голубые глаза и Сугуру автоматически отвел от них взгляд. Не смотреть. Потому что стоило задержаться взглядом чуть дольше — и становилось опасно. Голубые глаза, ещё сонные, раздражённо прищуренные, эти дурацкие интонации, от которых одновременно хотелось ударить и слушать дальше. Сатору занимал собой слишком много пространства — физически, эмоционально, даже запахом — и Сугуру уже начинал замечать, что перестаёт автоматически сопротивляться этому присутствию. А вот это было уже действительно плохо. — У тебя есть понятие контроля, — сухо отрезал Мегуми. — Похоже на правду, — тихо согласился Сугуру, хмыкнув. — Ты вообще на чьей стороне? — Годжо повернулся к нему с искренним возмущением. — Не на твоей, — спокойно ответил Гето, даже не посмотрев на него. И Мегуми вдруг чуть заметно улыбнулся. — Однажды я поймал его, когда он пытался разблокировать мой телефон, — продолжил он, уже с какой-то тихой злостью, которая, похоже, копилась давно. — Я хотел время проверить! — возмутился Годжо. — Постоянно звал моего друга к нам домой, чтобы следить за тем, как мы проводим время, — фыркнул мальчик. — Что?! Я ни за кем не следил! Это тут еще при чем?! — Сатору возмущенно щелкнул языком. — Вы сами постоянно приходили к нам! — Потому что ты постоянно звал Юджи, а ему было неудобно отказать! — Не выдумывай! Я тут ни при чем! Если бы ты не хотел — я бы тебя не заставил! Ты упрямый до ужаса! Тебя невозможно заставить! — Юджи заставлял! — Мегуми сжал челюсть и заметно напрягся, словно сказанное имело слишком много значения и явное двойное дно. — Ходить к нам, — добавил он тихо. Сугуру посмотрел на них по очереди, чуть склонив голову. — И часто у вас так? — спросил он спокойно, пытаясь разрушить это возникшее из конфликта давление. — Да, — одновременно ответили оба и тут же замолчали. Сугуру мягко улыбнулся: было в этой перепалке что-то слишком живое и слишком настоящее — семья. — Прекрасная коммуникация, — подбил итоги гость и хлебнул остывший чай из кружки, которую уже присвоил себе Годжо. — Не начинай, — пробормотал Сатору. Но он уже начал. — Ты его не слышишь, — сказал Гето, усаживаясь на столешницу, не в силах сесть возле альбиноса. — Ты просто решаешь за него. — Я не решаю, я… — Контролируешь, — спокойно перебил он. — Я защищаю. — Ты мешаешь. — Ты сейчас серьёзно? — он откровенно уставился, широко распахнув глаза. — Не сомневайся. Мегуми молчал, но его плечи больше не были такими напряжёнными, как раньше. Он смотрел на Сугуру внимательно, как будто пытался понять, откуда тот вообще взялся и почему говорит вещи, которые он сам не мог нормально сформулировать. — Он даже в школу приходит, — добавил Фушигуро вдруг, уже чуть тише, но с той же усталой интонацией. — Просто… проверяет. — Я работаю в школе! — возмутился Сатору. — Ты не проводишь каждый день уроки в моем классе, но каждый день оказываешься где-то рядом по несколько раз! — Я работаю в школе! — повторил Годжо, в очередной раз закатывая глаза. — Это уже подозрительно, — тихо фыркнул Сугуру. — Я не сталкер! — блондин резко выпрямился. — Очень похоже, — спокойно заметил Сугуру. И в этот момент они с Мегуми коротко переглянулись и одновременно улыбнулись. Это длилось буквально секунду — короткий общий взгляд, одинаковая реакция, одна эмоция на двоих, без напряжения, без попытки понравиться, как будто между ними уже существовала какая-то тихая внутренняя синхронность, которую никто не обсуждал вслух. И Сугуру почти сразу отвёл взгляд, словно этим можно было отменить сам факт того, что ему стало хорошо. Сатору открыл рот, чтобы возразить и закрыл, а тогда и сам довольно улыбнулся, но не так осторожно, как Мегуми и Сугуру, а открыто для всего мира. Потом всё-таки фыркнул и откинулся на спинку стула, выдернув у Сугуру из рук кружку. — Отлично, — пробормотал он, делая глоток. — Вы против меня объединились. Сугуру пожал плечами. Разговор постепенно соскользнул с напряжённого на более лёгкий, почти незаметно. Сначала это были просто короткие реплики, сухие замечания, передергивания и издевки над Сатору, но потом Мегуми вдруг позволил себе чуть больше. Это было показателем того, как быстро меняется пространство, когда в нём становится безопасно — сначала осторожные реплики, сухие и выверенные, потом чуть длиннее, чуть живее, и вот уже в голосе появляется раздражение, привычка, даже тень насмешки, которую не показывают посторонним. — Он ещё будильник не слышит, — бросил он между делом, — орёт по полчаса, а он спит. — Потому что я устаю, — возмутился Сатору, даже не пытаясь скрыть обиду. В этом возмущении было что-то почти детское — не столько попытка оправдаться, сколько желание быть услышанным правильно, без искажения, без этих чужих интерпретаций, которые всегда звучат чуть грубее, чем правда, и поэтому задевают сильнее. — Потому что ты ложишься в три ночи из-за того, что смотришь какую-то ерунду. — Как-то так я тебя и представлял, — Сугуру тихо рассмеялся, а потом резко покраснел после сказанного и опустил голову, чтобы это не бросилось в глаза слишком явно. Смех вырвался раньше, чем он успел его остановить — лёгкий, почти неосознанный, как будто тело на секунду опередило разум, позволив себе честную реакцию, и именно поэтому он так резко замкнулся следом, словно пытаясь стереть уже случившееся. Что за чёрт? Представлял? Да когда такое было? Ладно. Было. Может один раз или два. Точно не больше трёх. Представлял. Значит, думал. Значит, где-то, в какие-то редкие, ненужные моменты, Сатору всё-таки оказывался в его голове не как клиент, не как раздражающий фактор, а как… что-то ещё. — Я не смотрю ерунду, — Сатору уже вовсю включился. — Это… культурное развитие. Ты смотришь ерунду! — Ты плакал над сериалом, — сухо напомнил Мегуми. Он сказал это без нажима, но с той точностью, которая всегда выдаёт наблюдателя — не того, кто случайно заметил, а того, кто видел достаточно, чтобы запомнить и при необходимости использовать. Сугуру на секунду замер, потом повернул голову к Сатору, приподняв бровь. — Ты плачешь над сериалами? — Это был сильный сюжет, — тут же начал оправдываться тот. — Там была сложная эмоциональная линия и концовка… — Он рыдал, — перебил Мегуми, даже не глядя. В этом спокойном уточнении не было ни злости, ни насмешки — только странная, почти взрослая констатация факта, от которой почему-то становилось неловче, чем от любого прямого подкола. Гето хмыкнул, но на Годжо так и не посмотрел. Просто чувствовал, что лишний раз не стоит. — Я вас сейчас обоих выгоню, — буркнул Сатору, но уголки губ всё равно дрогнули. — На моей кухне! При мне обсуждаете меня, как будто меня здесь нет! Годжо продолжил есть, пока Мегуми и Сугуру пили чай, альбинос еще пытался отвечать, отшучиваться, бросать в ответ какие-то глупые, намеренно абсурдные фразы, но это только подливало масла в огонь. — Он ещё разговаривает сам с собой, — добавил Мегуми, уже почти спокойно. — Я не разговариваю! — Ты называешь себя по имени, — уточнил он. — Ты так и обращаешься к себе: Годжо Сатору. — Правда, я тоже слышал, — Сугуру уже откровенно рассмеялся. — Это называется рефлексия, — упрямо ответил тот. — Высокий уровень самосознания. Для этого нужен интеллект. — Это называется странно, — отрезал Мегуми. — Согласен, — коротко кивнув, согласился Сугуру. И Сатору снова закатил глаза, но на этот раз без настоящего раздражения — больше по привычке. И в этом всём — в этих коротких подколах, в лёгком смехе в чужой семье, на чужой кухне было что-то слишком нормальное и тёплое. Когда тарелки опустели, Мегуми первым встал. Без лишних слов собрал свою посуду, отнёс к раковине и быстро вымыл, не оставляя за собой ни следа. — Спасибо за завтрак, — сказал он спокойно, кивнув Сугуру. — Не за что, — тот кивнул в ответ. Мегуми направился к двери и уже у выхода из кухни вдруг остановился. Он замер на долю секунды дольше, чем требовалось, будто внутри шёл быстрый, почти незаметный выбор — сказать или оставить, вмешаться или сделать вид, что его это не касается — и именно эта короткая пауза выдала, насколько на самом деле всё это его касается. Он не обернулся сразу, но потом всё-таки повернул голову, посмотрел на Сугуру внимательнее, чем раньше, и сказал: — Не обижайте моего папу, — и не дождавшись ответа ушёл. В этих словах не было детской наивности — только спокойная, почти жёсткая уверенность, когда ты уже слишком хорошо знаешь, как легко можно причинить боль, и поэтому заранее обозначаешь границы, за которые лучше не заходить. Это прозвучало тихо, не как угроза и не как просьба, а как факт, который не подлежит обсуждению. Было слышно, как дверь в его комнату тихо закрылась, а на кухне все еще было тихо. Сугуру забрал тарелку Сатору со стола и начал молча мыть посуду. Он еще несколько секунд стоял у раковины, глядя в никуда, пока вода тонкой струёй стекала по его пальцам. Она была тёплой, почти слишком, но он не убирал руки, позволяя ей стекать медленно, упрямо, будто это могло смыть не остатки завтрака, а ту странную, ненужную мягкость, которая успела просочиться внутрь и теперь мешала дышать ровно. Уже всё вымыл, всё убрал, всё закончил и сказал и так слишком много, и это было самым очевидным сигналом. Нужно уходить. Уходи. Уходи, Сугуру. Он вытер руки полотенцем, медленно, почти нарочито, будто давая себе время — хотя прекрасно знал, что тянуть больше некуда, и всё же он тянул — не из надежды, не из желания остаться, а из какого-то упрямого, почти болезненного сопротивления самому факту, что этот момент вообще существует. Думать о последствиях своей глупости хотелось куда меньше, чем о том, что его к ней привело. — Мне пора, — сказал он спокойно, не оборачиваясь, и уже сделал шаг к выходу, когда чужие сильные пальцы сомкнулись на его запястье. Теплое упрямое движение заставило его замереть. — Подожди, — голос Сатору прозвучал ниже, чем обычно, без привычной лёгкости, и это остановило скорее, чем само касание, потому что в этом голосе не было игры — ни привычной лёгкости, ни издёвки, ни той раздражающей беззаботности, за которую всегда можно было зацепиться и оттолкнуть в ответ. Он обернулся и увидел Сатору, который не выглядел весёлым и не прятался за улыбкой, а просто смотрел на него слишком открыто. — Ты обещал, — сказал он. Слова прозвучали так, будто за ними стояло больше, чем одна глупая фраза, брошенная накануне, как будто речь шла не о месте, а о чём-то, что Сатору уже успел для себя решить. — Ничего я тебе не обещал, — Сугуру нахмурился. — Ладно, я обещал, что покажу тебе свое секретное место, — упрямо пробормотал Сатору, сжимая его руку чуть сильнее. — Ты обязан поехать со мной. Я обещал тебе его показать. — Я обязан? — в голосе мелькнуло раздражение. Раздражение было удобным — простым, понятным, привычным, за него можно было спрятаться, не разбираясь. — Да, — спокойно ответил Сатору. — Не уходи. Я не хочу, чтобы ты сейчас уходил. Сугуру резко выдохнул через нос, пытаясь выдернуть руку, но Сатору не отпустил. Не с силой, а просто не позволил. — Хватит, — отрезал он. — Это уже слишком, Сатору, на забывай о границах. Слово “границы” прозвучало почти автоматически, как отработанный механизм, слово, которое он слышал так много раз в свой адрес. Следы на шее, словно живые, начали сжимать горло. Как напоминание. — Да плевать я хотел на твои границы, я уже сказал, что не вернусь к тебе на работу, я больше этого не хочу. Я хочу другого, — уверенно заявил Годжо, и подбородок Сугуру предательски дрогнул. — Там красиво. Поехали. Это прозвучало так буднично, что почти сбило с толку. — Ради этого ты меня держишь? — Сугуру скептически прищурился. — “Секретное место”, куда ты водишь тех, к кому хочешь подкатить? Альбинос ненадолго задумался, будто сам подбирал слова, потом чуть наклонил голову. — Я бывал там только с Мегуми, — сказал он уже совсем иначе, намного нежнее. — Он тогда почти не разговаривал, просто сидел, смотрел на город и… — Сатору чуть улыбнулся краем губ, — первый раз за долгое время начал задавать вопросы, — он на секунду отвёл взгляд, будто видел это перед собой. — Там гора и такая поляна сверху... Вид на весь Токио, так красиво, особенно вечером, когда загораются огни, — он пожал плечами, как будто это ничего не значило. — Ему нравилось. Поехали, тебе тоже понравится. Сугуру должен был отказаться. Это было очевидно настолько, что даже не требовало внутреннего обсуждения. Должен был сказать твердое нет и закончить этот странный вечер, который перетек в не менее странное утро. — Мне это не нужно, — сказал он жёстче, чем собирался. — Я не твой ребёнок. — Я знаю, — спокойно ответил Сатору. — И ты намного хуже, чем мой ребёнок. — Тогда тем более нет, — Сугуру закатил глаза и наконец выдернул руку. Освобождение должно было принести облегчение, но вместо этого осталось странное, раздражающее ощущение пустоты на месте, где секунду назад было тепло. Он развернулся, сделал первый шаг и остановился. Это было почти незаметно, даже для него самого, словно внутри что-то зацепилось. Не за слова, не за вид, даже не за Сатору, а за ощущение. Слишком тихой кухни, слишком нормального утра, слишком живого “не обижайте моего папу”. Ощущение теплых рук на коже, мягкие слова в свой адрес, взгляд, полный обожания. Конфеты, дурацкая улыбка и рот, который никогда не умолкал. Сугуру сжал челюсть. Боль в мышцах была привычной и почти успокаивающей. Это уже было лишним. Всё это. Он должен был уйти. Сейчас. Логично. Правильно. Без вариантов. Он знал это, но тело — нет, оно уже приняло другое решение. — Чёрт, — выдохнул он почти беззвучно и обернулся. Сатору всё ещё сидел там же за столом. Не двинулся, даже не пытался подойти ближе — просто ждал. С этим своим дурацким, упрямым, невозможным взглядом небесно-ясных голубых глаз. В этом взгляде не было просьбы, только упрямое ожидание, как будто он уже решил, чем всё закончится, и просто даёт миру догнать его решение. Сугуру раздражённо провёл рукой по волосам. Чёрт. Чёрт. Чёрт, что он делает? Зачем? Зачем? Мысли не складывались в цепочку, только сбивались, накладывались друг на друга, создавая шум, из которого было невозможно вытащить ни одного нормального аргумента. — Ты ненормальный, — сказал он на выдохе. — Поехали. Слово сорвалось почти против воли, как если бы он не согласился, а просто не успел остановить себя вовремя, и в этом была вся суть — не выбор, а запоздалая реакция на уже принятое внутри решение. — Серьёзно?! — Сатору замер, будто не поверил. — Пока я не передумал, — Гето устало закатил глаза. И это “поехали” прозвучало не как согласие, а как ошибка, которую он уже сделал и не собирался исправлять.