Маленький запутавшийся альфа

Дорога заняла почти два часа, и если бы кто-то спросил Сугуру, как именно прошли эти два часа, он бы не смог ответить точно, потому что они растянулись в бесконечную, непрерывную линию голоса Сатору. Он говорил с самого начала, с того момента, как они выехали со двора, как только машина вырулила на трассу, как только город начал медленно отступать назад, растворяясь в огнях и стекле. Годжо говорил так, будто молчание было для него физически невозможным. — Ты вообще понимаешь, — начал альбинос где-то через три секунды после того, как закончил предыдущий монолог, лениво откинувшись на сиденье, — что я в детстве жил как комнатное растение? Сугуру не ответил. — Серьёзно, — продолжил Сатору, будто собеседник уже включился в разговор. — Меня буквально никуда не выпускали. Учителя приходили домой, врачи приходили домой, даже дети приходили домой… — он хмыкнул. — Ну, иногда. Когда им разрешали. А дети из клана меня сторонились! На меня были… большие надежды, но я не научился их оправдывать. Сугуру тихо выдохнул через нос, не отрывая взгляда от дороги. — Ты сейчас жалуешься? — Нет, просто рассказываю, — Сатору улыбнулся, глядя в окно. — Я тогда думал, что так у всех, — он повернул голову, скользнул взглядом по профилю Сугуру. — А потом оказалось, что у всех наоборот. Дорогая машина мягко набирала скорость, пока деревья вдоль трассы вытягивались в ровную зеленую линию. — У меня была комната… — продолжил Сатору, уже тише, — огромная. С видом на сад. Я мог делать там всё, что угодно: играть, читать, спать… — он на секунду замолчал. — Просто я никогда не выходил дальше неё. — Сам не хотел? — Сугуру бросил на него короткий взгляд — и снова на дорогу. — Мне не объясняли, что можно хотеть, — Годжо чуть улыбнулся, но дальше думать в этом направлении запретил. Не самая его любимая тема. Сатору сам не понял, почему именно в этот момент ему вдруг захотелось отвернуться к окну, будто пейзаж за стеклом мог спрятать то, что на секунду мелькнуло в голосе слишком открыто и слишком по-настоящему. Такие фразы всегда вырывались у него случайно — не как признания, а как побочные эффекты усталости от собственного шума, потому что если говорить быстро, легко и без остановки, люди обычно не замечают, сколько одиночества прячется между шутками. Редкая короткая тишина повисла на несколько секунд. Тишина для Сатору всегда ощущалась странно — не неловкой, не пустой, а опасной, будто в ней слишком хорошо становилось слышно самого себя, а он просто ненавидел такие моменты. Пока Сатору говорил, всё оставалось простым: его жизнь, разговор, случайные мысли, собственный голос, заполняющий пространство быстрее, чем в него успевало пробраться что-то лишнее. Но стоило замолчать хотя бы на несколько секунд, как внутри начинало неприятно тянуть ощущение, будто в его жизни происходит что-то необратимо страшное. Рядом с блондином тишина ощущалась почти чужой, поэтому он тут же заполнил ее: — Зато у меня была куча дорогих игрушек, — он фыркнул. — И ни одного человека, с которым можно было бы ими поиграть. Выгодная сделка, да? Он сказал это с привычной лёгкой улыбкой, как очередную бессмысленную шутку, но взгляд почему-то остался направлен не в окно и не вперёд, а на руки Сугуру, спокойно лежащие на руле. И от этого внезапно стало неловко — словно Сатору сам случайно услышал в собственных словах нечто слишком детское и жалкое, то, что обычно прятал за бесконечной болтовнёй, сарказмом и этой выученной невозможностью воспринимать что-либо всерьёз. — Ты вообще никогда не затыкаешься? — Сугуру закатил глаза. Вообще-то Сатору нравилось, когда Сугуру вот так реагировал на него — устало, раздражённо, с этой тихой злостью, но всё равно продолжал слушать. Большинство людей либо смеялись слишком старательно, либо замолкали рядом с ним окончательно, не выдерживая его темпа, громкости и постоянного присутствия. Сугуру же никогда не подстраивался, и, наверное, именно поэтому рядом с ним впервые не хотелось становиться удобнее. — Нет, это часть моего обаяния, — спокойно ответил он и почти сразу добавил, уже быстрее: — Клан, кстати, тоже думал, что это часть моего шарма. Ну знаешь, “он гений, ему можно”. — Угу, — сухо бросил Сугуру. — Или просто никто не может тебя заткнуть. — Это тоже, — легко согласился Годжо, глядя то на виды за окном, то на водителя. Он говорил о клане так же, как о погоде — без пафоса, без попытки впечатлить, но в этих коротких фразах проскальзывало слишком многое. Иногда Сатору ловил себя на том, что рядом с Сугуру говорит о вещах, о которых обычно вообще не говорил. Не потому что хотел открыться — сама мысль звучала бы для него смешно — а потому что рядом с этим человеком почему-то исчезала привычная необходимость превращать каждую личную деталь в идеально выверенное представление. Сугуру не выглядел впечатлённым фамилией Годжо, не задавал осторожных вопросов, не смотрел с благоговением, и от этого Сатору с пугающей лёгкостью начинал говорить честнее, чем собирался. Честнее, чем когда-либо. — Они любили меня, пока я был удобным, — сказал он между делом, будто вспоминая что-то незначительное. — Ну знаешь, красивый, сильный, правильный альфа, еще и доминантный. Идеальный наследник. Всё по плану, — Годжо чуть наклонил голову, разглядывая свое отражение на стекле. — А потом я начал… делать выборы. — И тебя выгнали? — Сугуру хмыкнул. — Да, — Сатору пожал плечами. Слова прозвучали легко, но было в них что-то тяжёлое, и это на секунду повисло в машине. Сугуру не стал спрашивать, а Сатору не стал продолжать, и через пару секунд снова заговорил уже о чём-то другом: о какой-то ерунде, о дороге, о погоде, о том, что в Токио всегда пахнет по-другому, чем за городом, и так было почти всю дорогу. Иногда Сугуру вставлял короткие, колкие реплики, иногда раздражался, иногда просто молчал, а иногда нормально отвечал, как будто это был обычный разговор, но каждый раз, когда Сатору пытался зайти чуть глубже: — А ты сам откуда? — Давно этим занимаешься? — У тебя есть… Сугуру коротко и чётко обрезал, без шанса: — Тебе это не нужно. — Не твоё дело. — Я не обязан отвечать на твои вопросы. И Сатору не настаивал, просто переключался снова и снова, снова и снова, пока дорога не начала утомлять даже его. Трасса тянулась вперёд бесконечной ровной полосой, и в какой-то момент Сатору поймал себя на странном ощущении спокойствия — почти опасного, будто сам факт того, что рядом сидит Сугуру, сосредоточенный на дороге, молчаливый, временами раздражённый, но всё ещё здесь, каким-то образом делал мир тише. Это было настолько непривычно, что Сатору тут же начинал говорить снова, лишь бы не задумываться, почему именно рядом с этим человеком ему вдруг стало так спокойно. Они остановились на заправке уже ближе к концу пути. Гето молча свернул, остановил машину, заглушил двигатель и вышел первым, не говоря ни слова. — Я сейчас, — бросил он коротко, даже не оборачиваясь. Сатору кивнул, хотя тот этого не видел, и тоже вышел — просто размяться и сменить воздух. Вечер был прохладный и тихий. Запах бензина смешивался с чем-то сладким от кофейного автомата у входа. Годжо потянулся, разминая плечи, лениво огляделся и сразу же заметил их — двоих детей лет десяти. Они стояли чуть в стороне, переглядывались, будто на что-то решались, а потом один из них заметил, что Сатору смотрит, и замер. Альбинос махнул им рукой и мягко улыбнулся, будто это было самое естественное, что можно сделать. Дети переглянулись ещё раз и подошли. Дети всегда тянулись к нему удивительно быстро — быстрее взрослых, быстрее тех, кто уже успел научиться бояться фамилии Годжо, слова "доминантный", его странностей или слишком громкого характера. Дети реагировали иначе: они смотрели только на улыбку, на голос, на то, как легко Сатору опускался на их уровень, будто между ним и десятилетним ребёнком никогда не существовало той привычной взрослой дистанции. И, наверное, именно поэтому рядом с ними он сам иногда становился проще — почти таким, каким мог бы вырасти, если бы его детство тоже было нормальным. У одного из детей была коробка, он открыл её прямо перед Сатору — внутри лежали браслеты. Кривые, яркие, из ниток, ленточек, бусин, которые явно собирались не по симметрии, а по принципу “что нашлось”. — Купите? — спросил один из них. Сатору наклонился ближе, внимательно разглядывая. — Это ты делал? — спросил он серьёзно. — Мы, — поправил второй. Годжо кивнул, будто это что-то меняло. — Это… — Сатору взял один браслет, повертел в пальцах, — очень смелое цветовое решение. Дети переглянулись. — И вот это, — он поднял другой, — вообще авангард. — Аван… что? — тихо спросил первый. — Неважно, — мужчина улыбнулся. — Это значит, что вы опередили своё время. Годжо говорил это с абсолютно серьёзным лицом, и дети, кажется, действительно начинали верить, что их кривые браслеты — не дешёвые нитки с бусинами, а что-то важное и особенное. Сатору всегда умел делать такие вещи: превращать чужую неловкость в повод для смеха, но не злого, а тёплого, после которого человек вдруг расправляет плечи и перестаёт стесняться себя. Будто он инстинктивно чувствовал, каково это — когда тебе отчаянно хочется, чтобы хоть кто-нибудь посмотрел на твою нелепость и не сделал из неё проблему. Он перебирал их один за другим, комментируя так, будто перед ним были не кривые детские поделки, а коллекция дизайнерских украшений. — Вот этот — опасный, — сказал он, прищурившись. — Его нужно носить только людям с сильным характером. А этот наоборот, — он ткнул в другой. — Он делает человека лучше. Дети уже смотрели на него иначе: не как на прохожего, а как на странного, но своего. В такие моменты в нём слишком отчётливо проступал человек, которого обычно почти никто не видел за бесконечной самоуверенностью: странный, немного одинокий мужчина, который до сих пор реагировал на чужую искренность так жадно, будто всё ещё пытался добрать то детство, которого у него никогда не было. — А родители где? — автоматически спросил Сатору, и дети одновременно указали в сторону. У кофейного автомата стояла пара — мужчина и женщина, оба со стаканами, занятые разговором. — Понял, — он кивнул и снова посмотрел на коробку, на эти кривые, нелепые, честные браслеты. — Ладно, — сказал он и достал кошелек, — сколько за всё? Я не могу выбрать! Дети замерли. — За… всё? — Угу, — кивнул Годжо, широко улыбаясь. — Я коллекционер, вообще-то. Они переглянулись, будто не верили. — Ну… — начал один. — Не думай, — перебил его Сатору. — Назови цену. Любую. Через минуту коробка уже была пустой, а у Сатору на руках были ряды разноцветных ниток и ленточек, и он выглядел при этом довольным. Когда он поднял голову, то Сугуру уже возвращался и остановился на секунду, глядя на него и на счастливо кричащих детей с пустой коробкой. На этот странный, нелепый, слишком тёплый момент посреди прохлады вечерней заправки. Годжо заметил его взгляд и широко улыбнулся. — Смотри, что купил, — и это прозвучало так, будто он правда считал это чем-то важным. — С тобой не поделюсь! Сугуру только закатил глаза, и Сатору уже собирался что-то сказать — очередную глупость, какую-нибудь реплику в свойственном ему стиле — но вдруг резко замер, будто что-то щёлкнуло в голове. — Чёрт! — он посмотрел на заправщика, который уже заканчивал с машиной Сугуру, потом на машину, потом снова на заправку. — Подожди! — и, не объясняя ничего, сорвался с места. Мысли у Сатору редко двигались спокойно и последовательно — обычно они вспыхивали резко, хаотично, одна цеплялась за другую, пока тело уже начинало действовать быстрее, чем разум успевал что-либо объяснить. Поэтому со стороны он часто выглядел человеком, который существует исключительно на импульсах, внезапных идеях и катастрофически плохом понимании слова “подожди”. И, если честно, в большинстве случаев так оно и было. — Эй, — бросил Сугуру ему в спину. — Ты куда… Но Сатору уже бежал. А потом дверь заправки хлопнула, колокольчик звякнул, и он исчез внутри. Сугуру остался у машины, скрестив руки на груди, и медленно выдохнул. Посмотрел на часы, потом на вход. — Идиот, — пробормотал он себе под нос, но все равно улыбнулся. И Сатору, наверное, возмутился бы, если бы услышал это. Начал бы театрально жаловаться, что его никто не ценит, что он вообще-то сложная и ранимая личность, а не идиот. Но правда заключалась в том, что именно таким Сугуру его, кажется, и воспринимал: шумным, нелепым, утомительным — и всё равно почему-то терпел. Прошло минут пять, потом семь. Сугуру уже почти развернулся, чтобы зайти внутрь и вытащить Годжо обратно за шкирку, когда дверь снова распахнулась, и Сатору вышел с целой кучей пакетов. Он буквально тащил их, зажав в руках, под мышкой, один почти волочился по земле. — Ты… — Сугуру прищурился. — Решил купить все на заправке? — Да! — Сатору выглядел довольным. Он дошёл до машины, запихнул всё это на заднее сиденье, кое-как утрамбовал, захлопнул дверь и сел обратно, чуть запыхавшийся, но всё ещё с этой своей широкой, довольной улыбкой. — Что это? — Гето кивнул в сторону пакетов. Сатору пристегнулся, и водитель завёл машину, выруливая обратно на дорогу. — Секрет. Но я могу поделиться, если попросишь. Ему почему-то ужасно нравилось вот это состояние между ними — лёгкое, почти глупое, состоящее из коротких перепалок, странных шуток и вещей, которые ничего не значили, но почему-то ощущались важными. Будто они оба ненадолго переставали быть людьми с сомнительным прошлым и сложными характерами, и становились просто двумя мужчинами в машине посреди вечерней трассы, где единственной проблемой было то, что Сатору притащил какую-то ерунду с заправки. — Я не собирался, — Сугуру посмотрел на него секунду — и снова только дорога. — И правильно, — легко отозвался Сатору. — Так интереснее. И на этом всё — Сугуру действительно не стал спрашивать и дальше дорога снова потекла. Сатору всё ещё говорил, но уже не так много и не так резко, как в начале. Иногда замолкал, иногда просто смотрел вперёд, постукивая пальцами по колену. Иногда они разговаривали нормально короткими фразами без давления и попыток залезть глубже. Сугуру всё так же не рассказывал о себе — ничего личного, ни одного факта, за который можно было бы зацепиться. И Сатору… больше не пытался. Иногда просто кидал что-то в воздух: — У меня в детстве был телохранитель, который следил, чтобы я не ел сладкое. — Почему? — Потому что “наследник не должен быть липким”. — И ты слушался? — Сугуру хмыкнул. — Нет, — Годжо рассмеялся. — Я подкупал кухню. Короткий разговор, потом снова уютная тишина, не та, что давит, а просто тишина. Та, которую Сатору не умел держать, но рядом с Сугуру почему-то научился. Он раньше даже не замечал, насколько сильно устаёт от необходимости постоянно поддерживать шум вокруг себя. От бесконечных разговоров, шуток, реакций, от собственного голоса, который никогда не замолкал до конца. Когда навигатор наконец тихо сообщил: “Вы прибыли”, то солнце уже клонилось к горизонту. Свет стал мягче и теплее, размывая края деревьев. За эти несколько часов что-то между ними едва заметно изменилось — не резко, не настолько, чтобы это можно было назвать вслух, но достаточно, чтобы Сатору поймал себя на совершенно непривычном ощущении: ему не хотелось, чтобы дорога заканчивалась. Не потому что впереди его ждало что-то плохое, а потому что в этой машине, среди случайных разговоров, тишины и усталого присутствия Сугуру рядом, он впервые за долгое время чувствовал себя удивительно спокойно. Сугуру сразу свернул на обочину, и машина остановилась. Вокруг был лес, густой и тёмный, почти глухой. Никаких дорог дальше, никаких указателей или тропинок — ничего. Брюнет посмотрел в окно, потом на своего гида: — Ты издеваешься? — Вылезай, — Сатору уже отстегивал ремень и, не дожидаясь, выскочил наружу и принялся за пакеты. — Сатору, — голос Сугуру стал ниже, — ты серьёзно? — Да, — он обернулся, уже отходя от машины. — Пошли. Он даже не сомневался, что Сугуру пойдёт за ним. Не потому что был самоуверенным — хотя этого в нём всегда хватало — а потому что рядом с Гето Сатору почему-то позволял себе быть собой без ограничений: спонтанным, нелогичным, немного глупым. Будто внутри уже успело появиться странное, почти опасное чувство уверенности в том, что этот человек всё равно останется рядом, даже если Сатору тащит его чёрт знает куда. Гето вышел медленнее, осмотрелся с недоверием. — Тут нет ничего. — Есть, — спокойно ответил Сатору и подошёл ближе. Прежде чем Сугуру успел что-то сказать, Годжо уже схватил его за руку — тот сразу дёрнул, но не вырвался. Сатору часто трогал людей — легко, бездумно, так, будто физическая дистанция для него никогда не существовала как понятие. Обычно это было частью игры: раздражать, провоцировать, проверять реакцию, но Сугуру просто хотелось держать и не отпускать. — Убери. — Пошли, — упрямо сказал альбинос и потянул вперёд в сторону леса, туда, где между деревьями едва угадывалась тропинка. Даже не тропинка, а намёк на неё. Заросшая, почти исчезнувшая. Наверное, любой нормальный человек уже давно развернулся бы обратно, но Сатору шёл вперёд с таким спокойствием, будто лес действительно не мог причинить ему вреда, будто сама идея заблудиться или ошибиться для него не существовала. Сугуру остановился. — Ты нормальный? — он посмотрел на эту “дорогу”. — Мы туда не пойдём. — Пойдём, — спокойно сказал Сатору и снова потянул, на этот раз уже сильнее. Сугуру выдернул руку. — Я сказал — нет, мы едем обратно. Годжо остановился, посмотрел на него и просто шагнул вперёд. — Давай, трусишка, не бойся, злой лес тебя не обидит! Если что, я смогу тебя защитить! Он сказал это с тихой насмешкой, привычно легко, но внутри почему-то стало тепло от самого факта, что Сугуру всё ещё стоит здесь и спорит с ним, вместо того чтобы действительно развернуться и уехать. Гето стоял секунду, две, просто смотрел на широкую спину, на эту дурацкую, упрямую уверенность. На то, как он идёт, будто точно знает, куда. Сатору не видел его лица, но почти физически ощущал этот взгляд между лопаток — тяжёлый, раздражённый, внимательный, и именно от этого хотелось улыбаться шире. — Блять… — выдохнул он сквозь зубы и пошёл следом. — Если я убьюсь здесь, — бросил он раздражённо, отодвигая ветки, которые вцепились в волосы, — это будет на твоей совести. Они шли по этой тропинке, которая существовала, кажется, только в голове Сатору. Ветки цеплялись за одежду, листья шуршали под ногами, иногда приходилось буквально пробираться, отталкивая кусты. Лес постепенно становился плотнее, темнее, и мир вокруг сжимался до простых вещей: треска веток под ногами, холодного воздуха в лёгких, редких голосов друг друга и ощущения чужого присутствия совсем рядом. — Ты уверен, что это вообще дорога? — бросил Сугуру. — Уверен. — Когда ты тут был последний раз? Пауза. Годжо выпятил нижнюю губу, задумавшись. — Давно. — Охуенно… Сатору тихо хохотнул, но не остановился, и Сугуру просто продолжал идти за ним. Раздражённый, скептичный, но шёл. Лес не заканчивался резко, он просто начинал редеть, словно сам уступал им дорогу, пропуская вперёд, и в какой-то момент ветки перестали цепляться за одежду, воздух стал легче, свет мягче, и ещё через несколько шагов они вышли на поляну. Сугуру и Сатору одновременно остановились. На секунду Годжо даже забыл вдохнуть. Каждый раз это место выглядело немного иначе — свет менялся, трава поднималась выше, ветер приносил новые запахи, но ощущение оставалось тем же самым: будто мир внезапно становился больше и тише одновременно. Поле тянулось перед ними, как будто вырезанное из другой реальности: светлое, открытое после густого, тёмного леса. Май уже чувствовался в воздухе: в тепле, которое не давило, а обволакивало, в лёгком ветре, который шёл волнами по траве, заставляя её колыхаться, словно вода. Вся поляна была усыпана цветами. Не аккуратными, не выстроенными, не декоративными, а дикими, растущими как попало, но от этого выглядело только красивее. Между высокой травой рассыпались белые ромашки, простые и почти наивные, рядом с ними мелкие жёлтые лютики, яркие, как случайные вспышки света, чуть дальше тянулись тонкие стебли васильков, их холодно-синий цвет казался почти невозможным на фоне тёплого зелёного, а ближе к краю поляны можно было заметить нежные розовые космеи, лёгкие, почти прозрачные, будто нарисованные. Феромоны Сатору медленно растекались по воздуху вместе с запахом травы — густые, тёплые, лесные, удивительно гармоничные здесь, среди ветра и цветов. Обычно его запах, даже если он его сдерживал, ощущался слишком сильным, подавляющим, подчёркивающим саму природу доминантного альфы, но сейчас он будто растворялся в окружающем мире, становился частью этой поляны. Сатору не сразу обратил внимание, что Сугуру застыл и просто смотрел. Слишком долго для того, кто обычно не задерживает взгляд ни на чём лишнем. Его феромоны на секунду дёрнулись в воздухе, повеяло палённым деревом, но Гето ловко подавил их. Сатору уловил это мгновенно — неосознанно, на уровне инстинктов, как всегда улавливал малейшие изменения в запахах. Этот короткий всплеск огня обжёг воздух всего на секунду, но сердце всё равно предательски дёрнулось от почти жадного понимания: ему нравится. Нравится настолько, что даже всегда собранный, закрытый Гето на мгновение потерял контроль. Сатору только улыбнулся и пошёл дальше, как будто точно знал, что Сугуру всё равно последует за ним, но через секунду вернулся и снова потянул его за руку — на этот раз без спора, без упрямства, просто увлекая вперёд, глубже в это пространство, которое казалось почти нереальным. Сугуру уже не сопротивлялся. Цветы мягко касались их ног, трава шуршала, ветер чуть сильнее прошёлся по поляне, и в этом движении всё вокруг будто ожило — цветы качнулись, свет изменился, воздух наполнился тихим, едва уловимым шумом. Они вышли к краю, и там, за обрывом, открывался вид: Токио лежал внизу, далеко, почти нереально далеко, словно не город, а отражение, разбросанное по горизонту светом и линиями. Высотки терялись в дымке, дороги сливались в тонкие нити, и всё это было одновременно огромным и каким-то недосягаемым. Сатору отпустил его руку только здесь. Скинул с плеча пакеты, достал плед и, не задумываясь, расстелил его прямо на траве, прижимая края ладонями, будто боялся, что ветер утащит его вниз вместе с этим моментом. — Вот, — довольно сказал Годжо, даже не пытаясь скрыть, насколько он этим гордится. Потом сел, точнее почти рухнул, вытянув ноги, и сразу же начал вытряхивать всё, что купил на заправке: пачки чипсов, сладости, воду, конфеты, какие-то случайные перекусы, которые выглядели так же хаотично, как и сама поляна вокруг. Сатору прекрасно понимал, насколько глупо всё это выглядит со стороны: поляна, плед, куча случайной еды из магазина на заправке — почти нелепое свидание, особенно для человека вроде него. Раньше он бы организовал что-то идеальное: дорогое, даже если ему это не совсем по карману, эффектное, такое, что невозможно забыть, но сейчас почему-то хотелось совсем другого. Не впечатлить Сугуру, не купить его внимание, а просто сидеть рядом, слышать его голос, чувствовать феромоны огня вперемешку с ветром и знать, что тот действительно здесь. — Я не знал, что брать, — пробормотал он, разбрасывая перекус по пледу, — поэтому взял всё. А Сугуру все еще стоял и смотрел: на поляну, на город, на Сатору, и только потом медленно опустился рядом. Без комментариев, без сопротивления, уже совершенно с иным выражением лица. Даже руку вырвал не сразу, когда Сатору, почти не глядя, снова потянул его за собой, заставляя сесть ближе. Брюнет устроился на пледе, слегка откинувшись назад, упёршись рукой в землю, и снова посмотрел вперёд — на этот вид, на город, который казался отсюда чужим, далёким, почти не имеющим отношения к ним. Его тело не было напряжено, Сатору это почувствовал сразу. Он слишком хорошо знал, каким Сугуру бывает обычно — жёстким, настороженным, всегда готовым либо защищаться, либо нападать первым. Феромоны огня больше не метались, не кололи, не давили, они стали ровными, тёплыми, как угли, которые уже не жгут, а просто греют. Сатору повернул голову и посмотрел на него не спеша, как будто впервые позволил себе не прятать этот взгляд, не отворачиваться, не шутить, не сбрасывать всё в лёгкость. Сугуру выглядел иначе здесь, мягче. Длинные чёрные волосы, выбившиеся из пучка, ложились на скулы, ветер едва заметно шевелил пряди, лицо было расслабленным, без привычной жёсткости, без этой постоянной готовности отразить удар, и взгляд не направленный на кого-то, не оценивающий, не холодный, а просто спокойный. Сатору поймал себя на том, что улыбается, но не так, как обычно — не широко, не демонстративно, а тихо и почти незаметно. И в этот момент он понял, что это не просто то чувство, которое сбивает дыхание, не просто это глупое, нелепое “влюбился”. Это было легче и намного глубже. Он чувствовал себя не просто влюблённым, а счастливым. Настолько, что это даже не требовало слов. Он просто сидел рядом и смотрел на него, слушал, как ветер проходит по траве, и впервые за долгое время не хотел ничего менять. Потянулся к брюнету Годжо почти неосознанно — не глядя, не проверяя, позволит или нет — просто нашёл его руку и переплёл пальцы, как будто это было естественным продолжением всего, что уже произошло. Сугуру чуть дёрнулся вначале, скорее по привычке, чем по настоящему сопротивлению, но руку не вырвал. Альбинос этого даже не прокомментировал. — Я нашёл это место случайно, — начал он, чуть сжимая смуглые пальцы. — Ну… почти случайно. Когда Мегуми был маленький, он часто болел. Очень, — Годжо тихо выдохнул. — Мы тогда ездили в больницу в другом городе, не в Токио… Там было спокойнее и по карману студенту, который метался между учёбой и тремя подработками, — он на секунду прикрыл глаза, будто возвращаясь туда. — И там была одна медсестра, — он улыбнулся краем губ. — Старая, странная… из тех, кто говорит с тобой так, будто знает про тебя больше, чем ты сам. Сатору до сих пор иногда вспоминал её голос — спокойный, чуть хриплый, удивительно уверенный. Тогда ему ещё не было двадцати, он спал по четыре часа, учился, работал, таскал на руках маленького Мегуми по больницам и отчаянно делал вид, что справляется лучше, чем на самом деле. И эта женщина смотрела на него так, будто видела насквозь всю его усталость, весь страх, всё это безумное желание стать для ребёнка домом, даже если сам Сатору понятия не имел, как вообще выглядят нормальные семьи. Сугуру слушал молча. — Она рассказала мне про это место, — продолжил Годжо. — Сказала, что в лесу есть поляна, откуда видно весь Токио… и что она… — он чуть склонил голову, вспоминая точные слова, — “волшебная”. Я тогда подумал, что она просто выжила из ума. Ветер прошёлся по траве, цветы качнулись, и Сатору на секунду замолчал. Феромоны хвои вокруг него стали тише, почти влажными от запаха травы и вечернего воздуха. Обычно его запах ощущался уверенно, тяжело, подчёркивая силу доминантного альфы, но сейчас в нём проступало что-то другое — усталое, человеческое, почти болезненно искреннее. И Сатору ненавидел такие моменты, потому что рядом с Сугуру почему-то всё чаще забывал, как правильно прятаться за привычной лёгкостью. — Мегуми тогда почти не разговаривал, — добавил он уже тише. — Вообще. Я не знал, как с ним… — Сатору запнулся, но тут же продолжил, будто не позволил себе задержаться на этом. — И решил, что хуже не будет, если мы попробуем. Мы заблудились три раза, серьёзно. Я думал, что он меня возненавидит. Мы ходили кругами, я тащил Мегуми через какие-то кусты, он молчал, смотрел на меня этим своим взглядом… Сатору говорил об этом спокойно, почти буднично, но внутри у него до сих пор что-то болезненно сжималось от воспоминаний о том времени. Маленький Мегуми тогда казался ему хрупким настолько, что он иногда боялся даже собственных феромонов рядом с ним — боялся быть слишком громким, слишком резким, слишком “альфой”. Он учился заботиться вслепую, инстинктивно, ошибаясь на каждом шагу и всё равно продолжая пытаться снова, потому что любить Мегуми оказалось единственной вещью в его жизни, в которой он никогда не сомневался. — И? — Сугуру едва заметно хмыкнул. — И в итоге мы нашли это место, — Сатору пожал плечами. — Но я до сих пор не уверен, что это та самая поляна, про которую бабка говорила, — он повернул голову, посмотрел на Гето, продолжая улыбаться. — Может, это вообще другая. Просто… только моя. Наверное, поэтому Сатору никогда не приводил сюда никого другого. Это место слишком сильно пахло чем-то настоящим: его страхами, его одиночеством, тем мальчишкой, который когда-то сидел здесь рядом с молчаливым ребёнком и отчаянно надеялся, что у него получится стать для него кем-то правильным. Слишком личное, чтобы превращать это в красивую декорацию для случайных людей. — Кого ещё ты сюда водил? — Сугуру слегка наклонил голову, разглядывая бледное довольное лицо. Вопрос прозвучал почти небрежно, и Сатору на секунду замер, но вдруг улыбнулся еще шире, чуть прищурившись. — Ревнуешь? — протянул он, в ответ на что Сугуру закатил глаза. Он сказал это привычно легко, с насмешкой, как говорил всегда, когда начинал нервничать сильнее, чем хотел показывать, но сердце всё равно предательски дёрнулось от самого факта этого вопроса. Потому что Сугуру спросил. Потому что ему оказалось не всё равно. И Сатору, наверное, был уже в настолько безнадёжном состоянии, что даже этой крошечной, случайной ревности хватило, чтобы внутри стало почти счастливо тепло. — Я просто спросил. Больше не буду. — Угу, — кивнул Сатору, не отпуская его руку и подался чуть ближе, всё ещё глядя на брюнета с этим странным, тёплым интересом. — Никого. Сатору не играл сейчас и не пытался казаться лучше, чем есть. Наоборот — впервые за долгое время ему хотелось, чтобы Сугуру действительно понял, насколько это место важно. Насколько важен сам факт того, что сейчас здесь рядом сидит именно он, и от этого собственного желания быть понятым становилось почти страшно, потому что раньше Сатору всегда хватало роли человека, которым восхищаются, а теперь внезапно захотелось чего-то гораздо более опасного — чтобы его увидели по-настоящему. Ответ прозвучал просто, но с попыткой произвести впечатление, только Сугуру не впечатлил — он фыркнул и коротко рассмеялся. — Да ладно тебе. — Я серьёзно. — Ты хочешь сказать, что за сколько там? Десять лет никого не водил в “особенное секретное место”? — в его голосе скользнула насмешка. — Ты это каждому, кого сюда приводишь, говоришь? Годжо тихо выдохнул, но не убрал улыбку, отрицательно качая головой. Он откинулся чуть назад, упираясь ладонью в плед, но пальцы другой руки так и не отпустили Сугуру. — Ну смотри: с омегами… — он поморщился, — у меня никогда не складывалось, но с бетами да, было дело, — альбинос на секунду задумался, глядя куда-то вперёд. — Отношения были, секс был, всё как у людей, но… — он чуть пожал плечами. — Ничего больше. Свидания, рестораны, разговоры… знаешь, такие, где ты вроде говоришь, но на самом деле нет. Они смотрят на меня, как на… — Сатору недолго поискал слово, — на что-то хорошее. Правильное. Удобное. С восхищением, — Годжо повернул голову к Сугуру. — И это скучно. Восхищение всегда было для него слишком поверхностным. Люди любили образ: красивого альфу из клана Годжо, талантливого, сильного, харизматичного, того, рядом с кем удобно чувствовать себя особенным просто потому, что он обратил на тебя внимание. Но почти никто не выдерживал самого Сатору — шумного, уставшего, иногда невыносимого, с этой бесконечной потребностью быть услышанным и одновременно паническим страхом подпустить кого-то слишком близко. А Сугуру… Сугуру никогда не смотрел на него снизу вверх, и именно поэтому Сатору влюбился так безнадёжно быстро. Гето тихо хмыкнул. — Тебя восхищение не устраивает? — Нет, — ответил Годжо слишком быстро, и на секунду между ними повисла тишина. — Мне нужно… — он замолчал, но не закончил, вместо этого снова посмотрел вперёд, на город, на свет, который уже начал гаснуть. Ему хотелось сказать слишком многое сразу: что рядом с Сугуру впервые не нужно быть идеальным, что его не пугает чужое раздражение, чужая злость, чужая сложность, потому что всё это ощущается честнее любых красивых слов, что запах огня рядом не кажется угрозой — наоборот, Сатору уже почти не представляет рядом с собой ничего другого. Но все эти мысли вдруг стали слишком большими для обычного разговора, и он только сильнее сжал чужую руку, будто надеялся, что этого каким-то образом окажется достаточно. — Поэтому я и говорю, — добавил он спустя секунду, уже мягче. — Это место… не про “просто сходить”. Сюда нельзя привезти кого попало, только кого-то… особенного. Моё особенное место для особенных людей. Сугуру рассмеялся. Не громко, не зло, а просто рассмеялся, отводя взгляд, будто не захотел принимать эти слова всерьёз. — Ты невозможный, — пробормотал он, но руку так и не убрал. Дальше Сатору с довольным, почти детским энтузиазмом подтянул к себе все, что притащил с заправки, и начал раскладывать всё подряд, не разбирая, не сортируя, не думая, как это выглядит со стороны. Вообще-то Сатору редко позволял себе выглядеть настолько… обычным. Не “сильнейшим”, не наследником клана Годжо — несмотря на то, что от него отказались, бремя Годжо тянулось за ним, как тень — не доминантным альфой, от присутствия которого у людей автоматически выпрямляется спина, а просто человеком, сидящим на пледе посреди поляны и с абсолютно серьёзным видом раскладывающим дешёвые сладости из круглосуточного магазина. Но рядом с Сугуру эта странная, почти детская сторона почему-то всё время вылезала наружу сама, будто рядом с ним Сатору наконец переставал всё время контролировать, каким именно его должны видеть. — Так… — протянул он, выкладывая на плед перед Сугуру сразу несколько упаковок. — У нас тут сегодня… — он задумался, разглядывая добычу, — гастрономический вечер высокой кухни. Чипсы, сладости, какие-то странные батончики, вода, конфеты, упаковка печенья, ещё одна, потом ещё. Он раскладывал всё это перед Гето с такой серьёзностью, будто сервировал стол в дорогом ресторане. — Вот это — элита, — заявил он, поднимая пачку жевательных конфет. — Это я взял, потому что они яркие. Значит, вкусные. — Логика на уровне третьего класса, — фыркнул Сугуру. — Я не спорю, — Сатору кивнул, даже не обидевшись. — Зато работает. Он разорвал упаковку, вытащил одну конфету и без предупреждения протянул её к губам Сугуру. — Давай, попробуй! — Я сам могу. — Я знаю, — спокойно ответил Сатору, не убирая руку. — Но мне хочется так… Рядом с Сугуру он всё чаще хотел не впечатлять, не соблазнять, не играть, а делать вот такие бессмысленно нежные вещи, от которых внутри становилось непривычно тепло. Сугуру посмотрел на Сатору, на эту руку, на выражение лица, в котором не было ни давления, ни игры, а только странная, упрямая мягкость, и в итоге всё-таки наклонился чуть вперёд и взял сладость зубами. — Ужас, — пробормотал он спустя секунду, а Сатору рассмеялся. — Врёшь. — Нет. — Врёшь. Он снова протянул ему что-то — уже другой вкус, потом ещё, и это стало каким-то странным, тихим ритуалом: Сатору вытаскивал, комментировал, подносил, а Сугуру то отмахивался, то принимал, иногда язвил, иногда просто молчал, но не отстранялся. И Сатору ловил каждую такую мелочь почти болезненно внимательно. То, как Сугуру остаётся рядом, как позволяет касаться себя, как всё реже отодвигается после прикосновений, всё реже реагирует раздражением на чужую близость. Для любого другого человека это были бы ничего не значащие жесты, случайные и маленькие, но Сатору уже слишком хорошо знал этого альфу напротив, чтобы не понимать, насколько много скрывается за этим спокойным “не отстранялся”. — Ты вообще когда-нибудь ешь нормально? — бросил Сугуру, глядя на очередную пачку. — У тебя в холодильнике пусто, вместо еды ты набрал диабетическую мечту. — Это нормально, — невозмутимо ответил Сатору. — Это называется “баланс”. Гето снова закатил глаза, и Сатору неожиданно поймал себя на том, что готов слушать это раздражённое ворчание бесконечно. В нём было что-то удивительно домашнее — не показное восхищение, не осторожная вежливость, а настоящая живая реакция человека, который уже перестал держать дистанцию настолько строго, как раньше. И, о боги, Сатору, кажется, действительно был настолько влюблён, что начинал находить очаровательным даже чужое недовольство его пищевыми привычками. — У тебя нет баланса. — Есть, просто он… — Годжо сделал паузу, — творческий. Сугуру в очередной раз закатил глаза настолько показательно, что это было почти слышно, но уголок губ всё равно дёрнулся. И где-то между этими короткими фразами, между шорохом упаковок и тихим ветром, Сатору вдруг замер. Он посмотрел на свои руки, на запястья, на которых болталась целая россыпь разноцветных ниток — кривые браслеты, с бусинами, с узелками, неровные, детские, слишком простые для всего остального, что было в нём. Сугуру уже какое-то время смотрел на них молча, Сатору это заметил не сразу, но когда заметил, то улыбнулся. — А, это, — он поднял руку чуть выше, будто демонстрируя. — Артефакты великой ценности. Брюнет ничего не сказал, просто продолжал смотреть, и в этом взгляде было что-то странное: не насмешка, не интерес ради разговора, а что-то более тихое и внимательное. От этого взгляда внутри сразу стало тесно и жарко. Сатору чуть склонил голову. — Хочешь? — он легко дёрнул запястьем. — Можешь выбрать один. — Мне это не нужно, — Сугуру фыркнул. — Конечно не нужно, но вдруг ты хочешь, — он чуть прищурился и добавил уже с привычной улыбкой: — Больше одного не дам. Я за них, между прочим, заплатил. — Ты идиот, — Сугуру закатил глаза. — Ты уже говорил, — спокойно согласился Сатору и протянул руку ближе к смуглому лицу. Секунда. Две. Сугуру вздохнул, будто сам не понял, зачем это делает, и всё-таки потянулся. Пальцы коснулись ниток легко, почти неуверенно. Он перебрал несколько, сдвинул один, другой и остановился на самом простом — чёрная тонкая нить с одной белой бусиной в центре. — Этот, — коротко сказал он. Конечно, Сугуру выбрал именно такой — самый простой, самый сдержанный, почти незаметный среди остальных ярких ниток. Сатору на секунду замер, глядя на выбор, а потом тихо улыбнулся. — У тебя хороший вкус! — Годжо аккуратно снял браслет с широкого запястья, чуть расправил нитку, чтобы она не перекручивалась, и потянулся к запястью Сугуру. Тот не отдёрнул руку. Сатору перехватил её осторожно, почти бережно, как будто боялся сделать лишнее движение, и начал завязывать узел. Пальцы двигались медленно, будто он не хотел торопиться, будто это имело значение. Нить легла на кожу, тёмная на фоне его запястья, бусина сместилась чуть в сторону, и Сатору поправил её, едва касаясь. И в какой-то момент он оказался слишком близко. Не специально, просто так получилось. Он поднял взгляд голубых глаз, и расстояние между ними стало почти смешным — слишком маленьким, чтобы игнорировать. Сугуру не отстранился, смотрел прямо на него, и в этом взгляде не было ни привычной жёсткости, ни защиты, только что-то напряжённое и странно спокойное одновременно. Сатору замер на секунду, может, на две. Он уже не завязывал ничего, просто не отпускал и не двигался, как будто если сделать хоть что-то — всё исчезнет. Сейчас, держа запястье Сугуру в ладонях, чувствуя под пальцами тепло кожи и тонкую нить браслета, он поймал себя на почти суеверном страхе: если двинуться слишком резко, сказать что-то не то, моргнуть — этот вечер закончится, а вместе с ним исчезнет и всё то тихое счастье, которое Сатору уже успел себе напридумывать. Годжо тихо выдохнул. Феромоны хвои вокруг Сатору стали густыми, тёплыми, почти тяжёлыми от переполняющих его эмоций, и он даже не пытался их сдерживать до конца. Они медленно растекались по поляне, смешиваясь с запахом травы, вечернего воздуха и огня Сугуру, который больше не обжигал, а оседал где-то под рёбрами опасно уютным теплом. Всё между ними вдруг стало слишком настоящим для привычных шуток. Сатору не сразу понял, сколько времени он просто смотрит. Мир вокруг будто немного отступил, остался только этот узкий промежуток между ними, дыхание, тепло кожи под пальцами и взгляд, в котором больше не было привычной дистанции. Он сглотнул. Сатору пугающей ясностью понял, насколько сильно хочет его поцеловать. Не флирта ради, не из желания проверить границы, не потому что привык получать то, что ему нравится, а потому что рядом с Сугуру всё тело уже давно существовало в этом странном напряжении — постоянном, тихом, почти болезненном желании быть ближе. Коснуться. Убедиться, что это всё реально. В какой-то момент это стало невыносимо. Сатору чуть наклонился вперёд — почти осторожно, будто сам себе не верил, будто давал шанс остановиться, отступить, передумать, но не остановился. Потянулся, коснулся своими губами тёплый чужих губ. Секунда — и всё рухнуло. — Ты вообще охуел? — резко, почти зло. Эти слова ударили сильнее, чем должны были. Не из-за грубости — к ней Сатору привык давно — а потому что в одну секунду весь этот вечер, вся осторожная надежда внутри будто резко треснули. Сердце болезненно рухнуло куда-то вниз, и на короткое мгновение он снова почувствовал себя тем самым человеком, который всегда ошибается в том, насколько сильно его вообще можно подпускать к себе. Сугуру отдёрнулся, будто его обожгло, развернул голову в сторону, плечи напряглись, рука выскользнула из хватки Сатору, и всё это произошло так быстро, что тот даже не сразу понял, что именно случилось. Тишина ударила сильнее любого слова. Сатору замер, а потом будто кто-то резко вернул его в реальность. — Я… — Годжо отпрянул, провёл рукой по волосам, сбивая их в беспорядке. — Чёрт, извини, я не… — слова путались, ломались, звучали глупо, не так, как он хотел. — Я не должен был, я просто… — он коротко выдохнул, не находя, за что зацепиться. — Забей. Это… лишнее было. Мужчина говорил быстрее, чем думал, будто пытался закрыть это, замять, вернуть всё назад, туда, где можно было шутить, где можно было не чувствовать так много сразу. Он снова пытался спрятаться в словах — быстрых, неровных, бессмысленных. Сатору всегда так делал, когда становилось по-настоящему страшно: начинал говорить, шутить, сбивать серьёзность, будто если превратить всё в хаос и шум, то никто не заметит, насколько сильно у него дрожат руки. Он уже почти отвернулся, почти готов был отступить окончательно, дать Сугуру пространство, дать себе хоть какую-то иллюзию контроля, но… не успел. Резкое движение: пальцы схватились за воротник толстовки крепко, почти грубо. Сатору не успел даже вдохнуть, как его дёрнули вперёд и в следующую секунду поцеловали. Без предупреждения, без паузы, жёстко. И в этот момент у Сатору внутри будто что-то оборвалось окончательно. Мир резко сузился до чужих пальцев на воротнике, до жара чужого дыхания, до огня феромонов, вспыхнувшего так близко, что стало невозможно думать. Сугуру целовал его так, словно сам злился на себя за это, словно слишком долго держал всё внутри и теперь уже не мог остановиться, и от этой грубоватой, почти отчаянной честности у Сатору буквально перехватило дыхание. Слишком резко для “случайности”, слишком точно для ошибки. Сугуру не целовал осторожно: он вцепился, будто перехватывал инициативу, будто сам не до конца контролировал, что делает, но уже не мог остановиться и всё, что было до этого, исчезло. Сатору на секунду просто потерялся, в буквальном смысле. Мысли оборвались, тело замерло, а потом, как будто с опозданием, ответило. Руки сами нашли его: за плечи, за куртку, ближе, сильнее, будто боялся, что это сейчас исчезнет, что это тоже окажется чем-то временным, как всё остальное. Но это не исчезало, и тогда в голове всплыло почти ясно, почти болезненно чётко: “Я не целуюсь на работе”. Сатору замер на долю секунды внутри этого поцелуя и понял — это не работа. Уже не роль, не игра, не очередная встреча, где всё заранее определено. Это было иначе, и от этого внутри что-то окончательно сдвинулось. Он выдохнул в этот поцелуй — тихо, почти потерянно — и позволил себе не держать себя, не контролировать, не думать о том, как это выглядит. Просто быть, и это было слишком. Сатору целовал в ответ почти жадно, но без привычной игры в доминирование, без желания перехватить контроль. Наоборот — впервые за всю жизнь, целуясь, Сатору хотелось именно раствориться ощущении, позволить себе быть не сильнейшим, не уверенным в себе альфой, а человеком, которого целуют. Годжо чувствовал, как буквально тает — глупо, нелепо, почти по-детски, но остановиться не мог и не хотел, потому что это и правда было впервые: не сам поцелуй — он целовался раньше — но вот это ощущение, чтобы внутри всё так резко обрывалось и собиралось заново, чтобы дыхание сбивалось не от физического, а от того, что это значит, от того, кто перед ним. Он чуть отстранился, буквально на пару сантиметров, чтобы посмотреть, и снова приблизился уже без сомнений, потому что теперь точно знал — это не про работу и не про правила, не про роли. Это было про них, и от этого было одновременно страшно и правильно, и где-то глубоко внутри, под шумом сердца, под запахом огня и хвои, под этим невозможным счастьем, Сатору уже почти понимал: после такого назад дороги не будет, потому что теперь он знал, каково это — когда Сугуру отвечает. После поцелуя мир как будто на секунду остановился. Не резко — тихо, почти незаметно, как будто кто-то просто приглушил всё лишнее: звуки города внизу, шорох травы, даже собственное дыхание стало казаться мягче. Они сидели рядом, не касаясь друг друга, и этого почему-то было достаточно. И это “достаточно” ощущалось почти пугающе. Сатору всю жизнь казалось, что близость — это обязательно что-то шумное: прикосновения, слова, секс, постоянное подтверждение того, что тебя всё ещё хотят рядом. Но сейчас между ними было всего лишь тепло двух тел на одном пледе, тишина и вечерний ветер, и почему-то именно это пробирало сильнее всего. Будто впервые в жизни ему не нужно было ничего добиваться, чтобы остаться рядом с кем-то. Сатору не сразу понял, что улыбается. Это не была его привычная улыбка — не та, за которой можно спрятаться, не та, которой можно отшутиться. Она просто была. Тёплая, немного растерянная и слишком настоящая для него самого. Он тихо хмыкнул себе под нос, потом ещё раз, провёл языком по губам — почти машинально, словно проверяя, не показалось ли, не исчезло ли это ощущение. Не исчезло. От этого внутри становилось почти беспомощно хорошо. Настолько, что Сатору даже немного терялся в собственных ощущениях — он привык к желанию, к флирту, к азарту, к тому, как быстро вспыхивает интерес и как легко потом гаснет, но сейчас всё было иначе. Намного тише и глубже. Он чуть опустил взгляд, потом снова поднял на Сугуру — альфа сидел спокойно, смотрел на Токио, раскинувшийся внизу — на огни, на далекие линии дорог, на медленно темнеющее небо, и в его лице не было ничего лишнего. Ни улыбки, ни напряжения, ни той резкости, к которой Сатору уже привык. Годжо закрыл глаза на секунду, вдохнул глубже и почувствовал огонь. Тёплый, густой, уже не колющий, а ровный, как пламя, которое просто горит. И свою хвою. Обычно холодную, сдержанную, но сейчас она была мягче, тише — и они переплетались, смешивались, не конфликтуя, не давя друг друга, а как будто находя общий ритм. Сатору никогда раньше не чувствовал ничего подобного рядом с другим альфой: обычно чужие феромоны всегда сталкивались — инстинкты цеплялись друг за друга, проверяли силу, давили, искали, кто уступит первым. Но рядом с Сугуру всё происходило неправильно, почти против самой природы: хвоя не пыталась подавить огонь, огонь не рвался в ответ — они смешивались удивительно спокойно, будто оба запаха уже давно привыкли друг к другу. Именно в этот момент тишину разрезал звук — резкий, чужой, тот, что совсем не отсюда. Телефон. Этот звук прозвучал почти грубо на фоне всего остального — слишком реальный. Будто кто-то внезапно разорвал тонкую плёнку вокруг них и напомнил, что внешний мир всё ещё существует: со звонками, обязательствами, чужими людьми и теми частями жизни Сугуру, куда Сатору до сих пор не имел права заходить. Гето отреагировал сразу — будто вернулся в реальность одним движением. Взгляд стал собраннее, плечи чуть напряглись, и он уже через секунду поднёс телефон к уху. — Да, — голос короткий и сухой. Сатору не вслушивался, даже не пытался. Он видел только, как Сугуру встаёт, как отходит чуть в сторону — не резко, не демонстративно, но достаточно, чтобы разговор остался вне этой маленькой, хрупкой зоны, которую они только что создали. Годжо не двинулся, не посмотрел вслед, не стал гадать, с кем он говорит и зачем, потому что внутри всё ещё было то самое спокойное, тёплое и тихое. Он медленно провёл рукой по траве рядом, задел пальцами стебли, наклонился чуть вперёд и вдруг зацепился взглядом за цветы. Полевые, разные, неровные и смешные. Он потянулся к одному аккуратно и почти осторожно сорвал. Потом ещё один. И ещё. — Так… — тихо пробормотал он себе под нос, разглядывая. — Это у нас… композиция. Годжо начал неумело собирать их вместе, не думая о том, как это должно выглядеть, просто выбирая те, что нравились: белые ромашки с тонкими лепестками, маленькие жёлтые цветы, похожие на крошечные солнца, фиолетовые колокольчики, которые мягко дрожали от ветра. Он крутил их в руках, складывал, поправлял, хмурился, потом снова улыбался, как будто занимался чем-то действительно важным. Вообще-то именно так всё и ощущалось. Сатору всегда слишком легко увлекался мелочами, если они были связаны с людьми, которые ему дороги. Он мог часами выбирать глупые подарки, запоминать случайно брошенные фразы, цепляться за крошечные реакции, как будто сердце у него работало не по правилам взрослого человека, а по каким-то совершенно детским законам: “мне нравится этот человек — значит, всё, что связано с ним, автоматически становится важным”. — Вот это красиво, — сказал он вполголоса, сам себе, и в этот момент выглядел так, будто весь остальной мир его вообще не касался. Сатору увлёкся. Сидел, склонившись над своей “композицией”, с сосредоточенным видом перебирал стебли, перекладывал цветы, иногда недовольно морщился, будто что-то не сходилось, а потом снова удовлетворённо кивал сам себе, когда внезапно находил идеальное решение. Когда он наконец закончил, букет получился странным: неровным, чуть растрёпанным, но в нём было что-то живое, как и во всём, что он делал. — Ну… — протянул Годжо, разглядывая результат. — Шедевр. И в этот момент он почувствовал Сугуру — раньше, чем увидел. Точнее, его феромоны, но уже другие: не тот спокойный, тёплый огонь, который был до этого, а чуть резче, чуть напряжённее, как пламя, которое кто-то потревожил. Сатору поднял голову — Сугуру возвращался. По лицу ничего: тот же собранный, почти равнодушный взгляд, та же линия губ, та же походка, но феромоны не врали, как и слишком острый нюх доминантного альфы. Сатору уловил это раньше, чем успел подумать: напряжение в запахе огня полоснуло по инстинктам быстро и неприятно, мгновенно выбивая из того тёплого спокойствия, в котором он сидел последние минуты. Раздражение. Сатору это уловил сразу. Он чуть прищурился, но всё равно улыбнулся, так легко, как будто ничего не заметил. — Работа? — спросил он, чуть склонив голову, и почувствовал, как этот вопрос и его ударил по лицу. Сугуру даже не остановился. — Тебя это не касается, — отрезал он коротко, усаживаясь назад на плед, даже не посмотрев на альбиноса. Слова были не такими уж страшными, но после всего, что между ними только что произошло, они всё равно неприятно царапнули изнутри. Как будто Сугуру на секунду резко отступил назад, снова выстроил между ними стену, которую Сатору уже почти успел забыть. — Ясно, — протянул он без давления и, не добавляя ничего больше, протянул Сугуру букет. Просто так, без лишних слов. — Держи. Это было очень в стиле Сатору — вместо выяснений, вместо обид, вместо попытки вытрясти объяснение просто протянуть человеку цветы, собранные собственными руками посреди поляны. Будто он инстинктивно всегда выбирал не конфликт, а нежность, даже если сам выглядел человеком, который должен был действовать совсем иначе. Сугуру дёрнулся, взгляд опустился на цветы и нахмурился на секунду. Две. И что-то в нём сломалось. Не резко, наоборот, почти незаметно, но Сатору и это почувствовал. Огонь стал мягче. Сугуру осторожно взял букет, будто не до конца понимая, что с ним делать. Пальцы перебрали стебли, задели лепестки, чуть сдвинули один цветок, потом другой — неловко, непривычно, как будто он держал что-то, что ему раньше никогда не давали, и едва заметно улыбнулся, почти против своей воли, но это было. Сатору увидел, и этого было достаточно. Он довольно выдохнул и просто завалился на спину, раскинув руки и уставившись в небо. — Я гений, — пробормотал он себе под нос. Сугуру тихо фыркнул, аккуратно, почти бережно положил букет рядом, как будто тот был важнее, чем казался, и в следующую секунду резко двинулся. Слишком быстро для того спокойствия, в котором он только что был. Он навис над Сатору, сел на его бедра, широко расставив ноги, перехватил альбиноса за ворот, притянул к себе — и поцеловал. Не так, как в первый раз, намного глубже. Уже жёстче, вообще без попытки остановиться. Будто в этом было что-то накопившееся, то, что он сдерживал, но больше не хотел. В этом поцелуе не осталось ни осторожности, ни попытки держать дистанцию. Всё то напряжение, которое Сатору чувствовал в Сугуру с самого начала — во взглядах, в коротких касаниях, в постоянном “нет”, сказанном слишком резко — теперь будто наконец прорвалось наружу. И от этого у Сатору внутри что-то буквально плавилось: от осознания, что он всё-таки не придумал это себе. Сатору на секунду просто потерял воздух. Реально, будто его выбило из тела, он даже не сразу понял, что происходит — только почувствовал, как его прижали, как губы становятся настойчивее, как дыхание сбивается. — Чёрт… — выдохнул апльбинос между поцелуями, пытаясь поймать воздух, но отстраниться не получалось. Да и не хотелось. Наоборот — хотелось ещё ближе. Настолько, что собственное тело уже начинало реагировать быстрее мыслей, быстрее страха, быстрее здравого смысла. Запах огня вокруг становился гуще и горячее, забирался под кожу вместе с поцелуями, и Сатору чувствовал себя человеком, которого медленно и методично лишают способности думать о чём-либо, кроме чужих рук, дыхания и веса чужого тела сверху. Сатору перехватил его за плечи, притянул ближе, отвечая уже сам, но всё равно не успевая за этим темпом, за этой резкостью, за тем, как быстро всё это стало больше. Он всё-таки оторвался, буквально на секунду, тяжело дыша. — Подожди… — выдохнул он, лбом почти касаясь его. — Подожди… — и, не успев подумать, сказал: — Давай встречаться. Слова вырвались абсолютно не к месту, и Сатору сам это понял в ту же секунду. Любой нормальный человек сейчас сказал бы что-то другое — что-то про поцелуй, про желание, про то, как ему хорошо, но проблема заключалась в том, что Сатору уже давно перестал хотеть от Сугуру только физического. Именно поэтому даже сейчас, задыхаясь под его руками и поцелуями, он думал не о сексе. Он думал о том, как отчаянно хочет, чтобы это стало чем-то настоящим. Тишина ровно на полсекунды, и сразу реакция: — Нет, — отрезал Сугуру грубо, без паузы и размышлений, как будто это даже не обсуждалось, и не дал ему ничего сказать — сразу же снова притянул, снова поцеловал, так же резко, так же настойчиво, будто ответ уже был дан и всё остальное не имело значения. И всё равно этот отказ полоснул изнутри. Не настолько сильно, чтобы остановить счастье от происходящего, но достаточно, чтобы где-то глубоко снова болезненно шевельнулся страх: для Сугуру это всё ещё может быть чем-то временным. Моментом, ошибкой, чем угодно, кроме того огромного, почти пугающего чувства, в которое сам Сатору уже провалился целиком. Поцелуй перетёк дальше, глубже, плотнее, как будто между ними исчезло последнее сопротивление, и всё, что оставалось — это жадность, нарастающая с каждой секундой. Язык все глубже, дыхание все более и более рваное. Сугуру двигался первым. Всегда. Его руки скользнули под толстовку Сатору — уверенно, без пауз, без лишней осторожности, будто он уже принял для себя решение идти до конца. Ткань сдвинулась вверх, холодный воздух коснулся кожи, но это ощущение тут же потерялось под теплом его ладоней. Он надавил Сатору на грудь, заставляя лечь ровнее, и почти сразу начал опускаться ниже поцелуями — по линии челюсти, по шее, а потом уже и переключился на грудь, жадно прикусив зубами сосок. Годжо шумно выдохнул, едва успевая за этим ритмом, за тем, как быстро всё развивалось, как мало в этом было логики и как много чувства. — Подожди… — выдохнул он, тяжело дыша, но не остановил, и снова: — Давай встречаться. Слова глупо вырвались сами. Не вовремя, но он не мог их удержать. Это уже начинало звучать почти жалко, и Сатору понимал это, но остановиться всё равно не мог, потому что чем сильнее Сугуру прижимал его к пледу, чем горячее становились поцелуи, тем отчётливее внутри росло совершенно невозможное желание: не просто быть рядом сейчас, а остаться потом. Завтра, через неделю, после всего этого. И от собственной потребности в чём-то настолько обычном и человеческом у Сатору почти кружилась голова. — Остановись, — коротко простонал он, чувствуя, как запах огня и пепла сводит с ума тело вместе с разумом, но никакой паузы не последовало. Сугуру даже не замедлился. Его руки стали смелее, настойчивее, будто с отказом он, наоборот, только сильнее уходил в это — в контакт, в близость, в тело, которое поддавалось ему без сопротивления. Он сместился ниже, поцеловал верхние кубики пресса Сатору — медленно, почти лениво, но в этом было что-то собственническое, будто он отмечал, изучал и запоминал. Потом еще ниже, проведя мягким языком до пупка. Сатору сжал пальцы на его плечах, запрокинул голову, сбиваясь с дыхания. — Чёрт… Он почти не успевал за тем, что происходило. За тем, как внутри всё сжимается, как тело реагирует быстрее мыслей, как в белье становится тесно, как эмоции накрывают сильнее, чем он ожидал. — Давай… — снова выдохнул Годжо, голос уже тише, но настойчивее. — Давай встречаться, Сугуру! — Нет, — тот же ответ, та же жёсткость, но теперь прямо в кожу, между поцелуями, как будто это не имело значения. Сугуру целовал его так, словно пытался заткнуть не только Сатору, но и самого себя. Будто любое слово сейчас могло разрушить хрупкий баланс, заставить снова думать, сомневаться, отступать, и поэтому вместо разговоров оставалась только эта жадная, почти отчаянная близость, в которой легче было потеряться, чем честно признаться, насколько далеко всё уже зашло. Сугуру спустился ниже. Пальцы подтянули ткань спортивных штанов, открывая белье, и его губы последовали за этим движением — по светлой дорожке от пупка вниз, медленно, не торопясь, будто он позволял себе растянуть этот момент. Сатору стиснул зубы — это было слишком. Слишком хорошо, слишком остро, слишком горячо. — Давай встречаться! — уже практически выкрикнул он упрямо и отчаянно. Сугуру выдохнул, не отрываясь, и на этот раз голос прозвучал чуть ниже: — Заткнись, — и это не было грубо в привычном смысле, это было окончательно, как будто он отрезал всё лишнее, оставляя только то, что происходит прямо сейчас. И Сатору замолчал, но не потому что согласился, а потому что больше не мог говорить, потому что руки Сугуру скользнули ему в белье, уверенно находя край резинки трусов, забираясь внутрь быстро, без колебаний, как будто он уже решил, что не остановится, что бы там Годжо ни выдумал. И в этот момент Сатору резко перехватил его запястье. — Стой, — голос сорвался, резче, чем он сам ожидал. — Подожди! Сугуру, остановись! Хватит! Всё! Пауза! Гето замер на долю секунды, нахмурился, но не отстранился — только поднял взгляд, в котором уже появилось раздражение, а рука так и замерла на полпути в трусах Годжо. — Ты серьёзно сейчас? — жёстко прошептал он, и огонь в воздухе дёрнулся. Сатору сел чуть выше, всё ещё удерживая его руку, дыхание сбитое, глаза чуть расфокусированы от всего, что происходило. — У меня… — он провёл рукой по лицу, будто собираясь с мыслями. — У меня есть принципы. Это прозвучало настолько нелепо в текущей ситуации, что Сатору сам почти почувствовал себя идиотом. Лежит под мужчиной, которого хочет до дрожи в теле, с задраной одеждой, с горящими от поцелуев губами — и говорит про принципы. Но проблема заключалась в том, что для него это действительно было важно. Сугуру коротко хохотнул. — Да? — голос стал холоднее. — Интересно, какие. — Я… — Сатору запнулся, но всё равно продолжил, упрямо, почти на автомате: — Я так делаю только в отношениях. В короткой образовавшейся паузе что-то щёлкнуло. Сугуру медленно наклонил голову, глядя на него так, будто только что услышал что-то абсолютно нелепое. И, наверное, со стороны это действительно звучало абсурдно: Сатору, который пришёл к нему как клиент, Сатору, чьи пальцы впервые коснулись его за деньги, Сатору, который теперь сидит раскрасневшийся, растрёпанный, с дрожащим дыханием, и вдруг упрямо пытается выстроить между ними какие-то почти старомодные правила отношений. — "Так делаю"? В отношениях? — переспросил он тихо, и в следующую секунду его губы дёрнулись в насмешке. — Ты вообще помнишь, где мы познакомились? Сатору сжал челюсть. — Это было… — Ты платил мне за секс, — перебил Сугуру резко. — Твоя подписка все еще действует, Годжо, так что заткнись и получай удовольствие. Слова резанули неожиданно сильно, но не потому что Сугуру сказал что-то неправильное — наоборот, слишком правильное. Это была правда. Грязная, неудобная, та самая, которую Сатору сам предпочитал не трогать лишний раз, потому что где-то глубоко внутри до сих пор боялся: а вдруг всё это для Сугуру действительно так и осталось? Просто работа, которая случайно зашла слишком далеко. Сатору отвёл взгляд на секунду, но не отпустил его руку. — Это было по назначению врача, — сказал он упрямо. — Я бы сам никогда… Сугуру коротко и сухо хмыкнул. — Конечно, — протянул он с явной иронией, высвободив запястье. — Очень благородно, — и, не дожидаясь продолжения, снова двинулся вперёд — пальцы вернулись к резинке штанов, будто разговор для него уже закончился. — Эй, — Годжо снова попытался остановить его, но уже мягче, почти смеясь от напряжения. — Я вообще-то серьёзно! — Я тоже, — отрезал Сугуру, не поднимая взгляда. — Нет, подожди, — Сатору коротко хохотнул, будто пытаясь разрядить это, высвободился из-под Сугуру и сел на колени перед ним, заглянув в растерянные карие. — Ты не понимаешь, это выгодно! — Выгодно? — в голосе уже отчётливо скользнуло раздражение. — Да, — Годжо кивнул с совершенно серьёзным видом, хотя в глазах всё ещё плясала эта странная смесь нервного веселья и искренности. — Смотри, — он поднял палец, будто собирался перечислять. — Во-первых, — начал он с важным видом, — я красивый. Такой парень как я — это роскошь! Сатору снова прятался за шутками — отчаянно, почти хаотично, как делал всегда, когда боялся услышать настоящее “нет”. Он превращал собственное признание в абсурдную презентацию, в нелепую рекламу самого себя, потому что так было легче. Пока люди смеются, всегда можно сделать вид, что ты тоже шутишь и ничего серьёзного на самом деле не имел в виду. И в любой другой ситуации это звучало бы невыносимо самовлюблённо, но сейчас Сатору выглядел не высокомерным — наоборот, почти трогательным в своей попытке скрыть уязвимость за привычной бравадой. Будто он искренне не понимал, как ещё убедить человека остаться рядом, кроме как перечислять свои “преимущества”, как ребёнок, который боится, что его не выберут. Сугуру закатил глаза. — Во-вторых, — продолжил Сатору, не давая себя перебить, — я доминантный альфа, это же мечта! — Не впечатляет. — В-третьих… — он на секунду задумался, потом ухмыльнулся. — У тебя появится официальное разрешение делать мне минет. В моём особенном месте, в машине, дома — где захочешь! Никаких ограничений! Сугуру на секунду завис и потом коротко выдохнул через нос. — Ты невозможный. — Я стараюсь, — легко отозвался Сатору и наклонился чуть ближе, голос стал тише и мягче: — И ещё… — он сделал паузу, — я буду покупать тебе печенье и делать ночью чай. Каждую ночь. Сугуру фыркнул и открыто посмотрел на него, без привычной защиты, и в этих словах, за всей этой глупой, нелепой подачей, было что-то слишком искреннее. Он молчал, а потом резко выдохнул, снова потянулся к Сатору, уже без слов, без споров, будто решил, что разговаривать с ним сейчас бесполезно. — Ты невыносим, — бросил он тихо и, толкнув Годжо за плечи, уложил на плед, нависнув над ним. — Давай встречаться, — повторил Сатору уже серьезно, совсем без улыбки. Гето на секунду замер, потом медленно закатил глаза, будто уже устал от этого. — Ты не… — он начал, но не договорил. Взгляд карих скользнул в сторону: тонкий детский браслет на руке, на плед, на рассыпанные сладости и остановился на букете. На этих кривых, неровных цветах, собранных без смысла и без логики, но с каким-то странным упорством. Он смотрел на них дольше, чем нужно, и в этом молчании что-то происходило — тихо, без внешних признаков, но Сатору это почувствовал. Огонь снова изменился: стал тише и ровнее. Сугуру коротко выдохнул. Опустил голову, будто устал от самого себя, и только после этого снова посмотрел прямо в голубые. — Ладно. На секунду Сатору даже не поверил, что услышал это правильно. Мир будто завис между вдохом и выдохом, а сердце внутри резко ударилось о рёбра так сильно, что стало почти больно. Он слишком долго слушал отказы, сопротивление, очередные “нет”, чтобы мозг вообще сразу смог перестроиться на мысль, что Сугуру только что действительно согласился. Он не сразу понял. — Что? — Я согласен, — так же ровно, почти безэмоционально. Секунда и потом: — ЧТО?! — Сатору резко подорвался, скинув Сугуру с себя, глаза загорелись, как у ребёнка, которому только что пообещали невозможное. — Ты серьёзно?! Ты серьёзно сейчас?! — он схватил его за плечи, встряхнул, потом тут же отпустил, потом снова схватил, не зная, куда деть руки. — Ты согласился?! Будешь моим парнем?! Будешь?! Сугуру поморщился. — Не ори. — Ты согласился! — Годжо уже смеялся, почти кричал, абсолютно не контролируя себя. — Ты согласился! — он выглядел так, будто сейчас либо начнёт прыгать, либо просто взорвётся от избытка эмоций. Сугуру закатил глаза ещё раз. — Я согласился, — повторил он, уже с раздражением. — Только чтобы ты наконец заткнулся. Сатору замер на секунду, посмотрел на него и расплылся в улыбке. — Мне всё равно, — честно сказал он, и это было не бравадой, не попыткой пошутить. Ему правда было всё равно, почему. Он просто был счастлив. И это была абсолютная правда. Сатору было плевать, что Сугуру ворчит, раздражается, делает вид, будто согласился случайно или из усталости. Всё это уже не имело значения на фоне самого факта: согласился. Годжо упал на колени, притянул Сугуру к себе за лицо уже мягче, почти осторожно, и нежно целовал его губы, не переставая улыбаться сквозь поцелуй. — Ты согласился, — повторил он тише, почти себе и в этот раз уже не смеялся. Просто держал и улыбался. Солнце медленно опускалось ниже, окрашивая край неба в тёплые, почти нереальные оттенки — золотой, розовый, мягко переходящий в холодный вечерний синий. Токио внизу начинал зажигаться огнями, но здесь, на краю поляны, всё ещё держалось это странное, почти хрупкое ощущение тишины. Сатору лежал на пледе, подтянув Сугуру к себе, обняв его так, будто это было самым естественным положением в мире. Он закинул на него голову, руку, ногу и не переставал крепко держать. — Ты тяжёлый, — проворчал Сугуру, не особо убедительно пытаясь сдвинуться. — Это я просто сильный, — невозмутимо ответил Сатору, чуть ближе притягивая его к себе. — Отпусти. — Никогда. Сугуру выдохнул через нос, но не вырвался, а Сатору довольно улыбнулся, уткнувшись щекой ему в грудь. Феромоны хвои вокруг него стали удивительно спокойными — тёплыми, мягкими, почти сонными от счастья. Огонь Сугуру больше не вспыхивал тревожно и резко, а ровно тлел рядом, согревая. И в этой простой близости — в тяжести чужого тела под руками, в ворчании, за которым уже не скрывалось настоящего сопротивления, в закатном свете над поляной — Сатору вдруг почувствовал то, чего у него не было, кажется, никогда. Любовь.