Маленький запутавшийся альфа

Он не поехал домой, даже не подумал об этом. Квартира, где ещё несколько часов назад было тихо и безопасно, теперь представлялась ему наполненной давящим запахом вишни, напряжением и воспоминаниями о том, как Мегуми сидел на полу, задыхаясь и требуя тело. Он знал, что не сможет сейчас вернуться туда и просто сесть на диван, будто ничего не было. Сатору нужно было что-то другое, что-то проще и грубее. Он даже не пытался это сформулировать до конца, потому что стоило дать этому ощущению имя — и оно сразу становилось слишком честным и обнажённым. Ему не нужен был отдых, не нужен был покой, не нужно было “переждать” — ему хотелось оглушить себя чем-то достаточно сильным, чтобы внутри наконец стало тихо. Не правильно — просто тихо. Без мыслей, без чужих голосов в голове, без этого постоянного ощущения, что он что-то упускает, не справляется, не дотягивает, даже когда делает всё возможное. Бар нашёлся сам. Небольшой, полупустой, с приглушённым светом и тяжёлым запахом алкоголя, который сразу ударил в нос, перебивая всё остальное. Сатору вошёл, не оглядываясь, сел за стойку и коротко кивнул бармену. — Что-нибудь крепкое, — слова прозвучали ровно, почти буднично, словно он был постоянным гостем, а не тем, кто избегал алкоголя в любой форме. Первый глоток обжёг горло, но это было даже хорошо. Это была та необходимая резкость, которая отвлекала, давала ощущение чего-то понятного и контролируемого. Боль, которую можно объяснить — сам выбрал. И в этом было что-то почти успокаивающее — эта простая, грубая причинно-следственная связь: он пьёт — ему больно, он пьёт ещё — боль становится другой, размазанной, менее острой. Никаких скрытых смыслов, никаких чужих ожиданий, никаких феромонов, которые ломают чужие тела и его собственное заодно. Только выбор и его последствия, прямые, понятные, почти честные. Настолько честные, насколько вообще могла быть честной хоть какая-то часть его жизни. Сатору выдохнул и поставил стакан на стойку. В голове всё ещё шумело. Сугуру. Его голос. Его взгляд. Это “жалкий”, которое продолжало эхом звучать где-то под кожей, даже сейчас. Мегуми. Его горячая кожа, сбитое дыхание, этот голос, срывающийся на одном имени. Юджи. Его дрожащие руки, его “я ничего не делал”, сказанное так, будто от этого зависело всё. И самое отвратительное было даже не в самих воспоминаниях, а в том, как они переплетались между собой, накладывались, сбивались в один сплошной шум, где уже невозможно было отделить одно от другого. Голос Сугуру звучал тем же тоном, что и срывающийся голос Мегуми, чужая вина цеплялась за его собственную, и всё это вместе давило, тянуло вниз, не давая зацепиться ни за одну мысль до конца. Словно его жизнь разом потеряла структуру, рассыпалась, и он остался стоять посреди этого хаоса, обязанный каким-то образом всё это собрать обратно. Сатору криво улыбнулся, цокнув языком о нёбо. — Прекрасно, Годжо Сатору, — пробормотал он, ни на кого не глядя. — Твоя жизнь просто прекрасна. Ему вдруг стало ужасно тяжело. Не от какого-то одного события, а от всего и сразу. От того, что это не заканчивается, что это его жизнь, где постоянно что-то горит, постоянно что-то трещит по швам и постоянно нужно держать, контролировать, исправлять и спасать. Мегуми, школа, альфы, омеги, феромоны, которые сводят с ума, его собственное тело, которое отказывается работать так, как “должно”, и между всем этим — Годжо Сатору. Один. И это “один” не было чем-то новым или внезапным, оно просто вдруг стало слишком заметным. Как будто раньше оно растворялось в делах, в обязанностях, в постоянном движении, в людях вокруг, которые что-то от него хотели или на что-то рассчитывали. А сейчас всё это на секунду отступило, и под ним оказалось пустое пространство, в котором не за что было зацепиться. Никакой опоры, никакой второй точки, никакого “мы”, которое могло бы хоть немного разделить этот вес. Он заказал ещё. Потом ещё. Сатору даже не считал, сколько именно — это быстро перестало иметь значение. Стаканы появлялись и исчезали, как промежуточные точки, которые никуда не вели, кроме как дальше в это вязкое, тёплое состояние, где мысли теряли чёткость, но не исчезали полностью. И, возможно, в этом и была проблема — он не мог напиться до забвения, не мог выключиться окончательно, оставался где-то посередине, достаточно трезвым, чтобы помнить, и достаточно пьяным, чтобы не иметь сил с этим что-то сделать. Алкоголь начал разливаться теплом, притупляя острые углы, сглаживая мысли, делая их медленнее, менее болезненными. Сначала он пытался не думать, но все равно не получилось, и тогда просто перестал сопротивляться. Он вдруг очень чётко понял, что ему даже поговорить не с кем. Не формально, не контролируя дозировку правды, не о погоде или работе, а по-настоящему. Сказать: “мне хреново” и чтобы в ответ не было тишины. У него не было семьи, не той, которая остаётся, не той, которая принимает. Был Мегуми и это было всем, слишком всем. Настолько, что становилось страшно. Потому что это означало, что если однажды он уйдёт — а он уйдёт, это нормально, так и должно быть — то… Что останется? Пустота звучала слишком громко даже в его собственной голове. Не как трагедия — как факт, от которого не отвернуться. Он никогда не строил ничего “на будущее” для себя самого, всё было завязано на настоящем, на том, что нужно сейчас, на том, кого нужно удержать, поддержать и защитить. И в этой схеме для него самого просто не оставалось отдельного места, отдельной линии, которая продолжалась бы, даже если рядом никого нет. Сатору тихо выдохнул и провёл пальцами по стакану, наблюдая, как свет ламп разбивается в бликах. Друзей не было. Знакомые — да, коллеги — конечно, контакты в телефоне, которые можно было открыть, пролистать, но ни один номер не выглядел как тот, по которому можно позвонить в таком состоянии. Сугуру. Это имя легло на мысли слишком естественно, словно изначально должно было там быть. Не случайная ассоциация, не вспышка, а тихое, почти болезненное узнавание. Потому что именно рядом с ним на секунду показалось, что всё это можно было бы выдержать. Что можно было бы не держать себя так жёстко, не контролировать каждое слово, каждое движение, каждую реакцию. И, возможно, именно поэтому это и было так опасно — потому что Сатору слишком быстро поверил в эту возможность. Годжо на секунду закрыл глаза, когда это имя пульсировало в голове и тут же тихо, беззвучно рассмеялся. Иронично. Конечно. Именно к нему он и хотел пойти, именно ему хотел рассказать, и именно он сегодня… Мужчина резко выдохнул и допил остаток. — Ещё, — коротко сказал альбинос, даже не поднимая взгляда от липкой поверхности стойки. Бармен кивнул. Ну почему именно он? Почему из всех миллионов и миллиардов людей на планете ему угораздило влюбиться именно в Сугуру? В человека, которому плевать, в человека, чей вторичный пол делал Сатору перед обществом уродом, в того, в кого нельзя было влюбляться. Как глупо. Как неправильно. И как же это подходило его сломанной жизни. Словно он снова и снова выбирал один и тот же сценарий, только с разными декорациями. Тянулся к чему-то, что изначально не могло дать ему того, что он ищет, и всё равно надеялся, что в этот раз будет иначе. Тело расслаблялось, мысли наконец-то потекли медленнее, но где-то глубоко, под этим искусственным теплом, оставалось то же самое глухое и тяжёлое чувство. Устал. Не физически и даже не от сегодняшнего дня. Сатору устал от своей жизни и от того, что это некому было сказать. И от этого усталость становилась почти физической — тяжёлой, вязкой, оседающей где-то в груди, мешающей дышать нормально. Не той, которую можно выспать или переждать, а той, которая накапливается годами, слоями, незаметно, пока в какой-то момент не становится слишком много. И тогда уже неважно, что именно произошло сегодня — потому что ломает не событие, ломает то, что всё это просто продолжает происходить. С ним. Для него. И без какого-либо выхода. Сначала алкоголь просто сгладил углы — убрал остроту, сделал мысли медленнее, а дыхание ровнее. Сатору сидел, смотрел в стакан, слушал, как тихо гудит бар, как кто-то смеётся в углу, как стекло касается дерева стойки, и всё это казалось отдалённым, почти неважным, а потом, как будто что-то щёлкнуло после очередного коктейля. Резко и без предупреждения — и вдруг стало легче. Настолько, что даже странно. Это облегчение было почти подозрительным, слишком быстрым, слишком лёгким, как будто его просто выключили из розетки, выдернули из той версии реальности, где всё давило и трещало, и переключили на другую, более удобную. И он, конечно, понимал, что это не настоящее, что это химия, что это временно, но впервые за вечер ему стало всё равно, потому что если иллюзия работает — какая, к чёрту, разница, настоящая она или нет? Так вот почему люди пьют. Не потому что слабые, не потому что не справляются, а потому что это, оказывается, единственный быстрый способ выключить себя, не ломая ничего снаружи. Просто сделать чуть тише внутри. Без необходимости разбираться, чинить, держать и контролировать. Всего на пару часов перестать быть человеком, от которого всё зависит. Сатору выпрямился, провёл рукой по волосам, улыбнулся и на этот раз вышло уже по-настоящему: широко, почти беззаботно, как умел только он. Эта улыбка всегда была его самым удобным оружием и самой надёжной защитой. Она включалась автоматически, почти без участия сознания, стоило только появиться малейшему намёку на слабость, на трещину, на что-то, что могли заметить другие. И сейчас она вернулась так же легко, как будто ничего и не происходило, как будто весь этот вечер не оставил внутри ни единого следа. Почти убедительно. Почти. Внутри стало шумно и светло, как будто кто-то выключил этот тяжёлый, давящий фон и включил привычный режим. Тот самый, где можно не думать, где можно говорить, где можно просто быть без фонового шума. — Слушай, — Годжо повернулся к бармену, опершись локтем о стойку, — ты когда-нибудь влюблялся в человека, который вообще не должен тебе нравиться? Бармен коротко посмотрел на него. — Бывает. Конечно, “бывает”, у него всё “бывает” — и любовь, и проблемы, и чужие истории, которые можно выслушать, кивнуть, протереть стакан и забыть через пять минут. И Сатору даже завидовал этому немного — этой способности не вовлекаться, не утягиваться внутрь чужих эмоций, не примерять их на себя. Просто фиксировать факт и идти дальше, как будто чужая боль не имеет веса. — Не, ты не понял, — Сатору легко и звонко рассмеялся, как будто всё это было какой-то шуткой. — Я не про “не тот тип” или “плохой характер”. Я про… вообще мимо, — он сделал глоток, не дожидаясь ответа. — Вот прям настолько мимо, что даже смешно, — продолжил альбинос уже быстрее, увлекаясь собственным монологом. — Типа ты смотришь на ситуацию и думаешь: “Сатору, ты серьёзно? Это твой лучший выбор?” — У всех бывает, — бармен пожал плечами, протирая стакан. — Да не у всех, — отмахнулся он. — У нормальных людей нет. У нормальных людей всё логично: симпатия, общение, взаимность… знаешь, стандартный набор, а я взял и влюбился в человека, которому плачу деньги. И в этом была какая-то извращённая логика, которая даже сейчас казалась почти красивой. Потому что деньги — это всегда про контроль, про правила, про заранее оговорённые границы. Там не бывает неожиданностей, не бывает отказов, не бывает “слишком много” или “слишком близко”. А он умудрился сломать даже это, превратить самую безопасную, отрегулированную систему в что-то хаотичное, болезненное и совершенно неконтролируемое. Слова повисли в воздухе, и Сатору сам на секунду замолчал, будто только сейчас по-настоящему их услышал, а потом снова рассмеялся. Все равно он ничего не поймет. — Красиво, да? Просто идеальный сценарий. Бармен на секунду поднял взгляд. — Необычно. — Необычно? — Сатору фыркнул. — Это катастрофа, если честно. Полная задница, — он сделал ещё глоток, уже не замечая, как быстро пустеет стакан. — И самое смешное, — он наклонился чуть ближе, будто делился чем-то действительно важным, — я же всегда думал, что вообще не умею. Он действительно в это верил — не как в защиту, а как в факт. Любовь всегда казалась чем-то слишком сложным, слишком требовательным, слишком… не про него. У него было всё остальное: внимание, интерес, тела, взгляды, быстрые и понятные связи, в которых не нужно было разбираться глубже, чем на пару слоёв. И это устраивало, ровно до тех пор, пока внезапно не перестало. Бармен не ответил, а Сатору и не ждал. — Ну правда, — он провёл рукой по лицу, но улыбка никуда не делась. — У меня были отношения. Ну, типа... люди, всё как у всех, но чтобы вот так… — он щёлкнул пальцами. — Ни с того ни с сего, без причины, без логики — никогда, — он на секунду замолчал, глядя куда-то в сторону. — А тут… Пожалуйста. Бармен поставил перед ним новый стакан, даже не уточняя, нужно ли. Опыт, что тут сказать. — И что ты хочешь с этим сделать? — Ничего, — Сатору покачал головой и снова улыбнулся. — Тут нечего делать, — глоток, еще один. — Он… — замялся, но тут же махнул рукой. — Неважно. Это даже не уровень “он меня не любит”, это уровень “ему вообще плевать”, а я, наверное, не из тех, кто западает в душу… — Годжо вновь рассмеялся, но в этом смехе на секунду проскользнуло что-то другое. — И он прав, я реально выглядел… — он задумался на секунду, подбирая слово, и улыбка стала совсем сумасшедшей и широкой. — Жалко. Приперся к нему с конфетами и вином, а он меня высмеял и выгнал… Я никогда не боролся за чье-то внимание, если честно, я даже не знаю, как это делать, я ведь… Ну объективно — красавчик, доминантный альфа, а такие обычно сразу нравятся… В таких, как я, влюбляются с первого взгляда! Он говорил это играючи, но за этой уверенностью стояла привычка, выработанная годами. Привычка быть тем, кого выбирают, тем, на кого смотрят, тем, кто не остаётся без внимания, и сейчас это вдруг дало сбой — впервые по-настоящему, без возможности это исправить или переиграть. И от этого становилось не столько обидно, сколько странно, вдруг в его жизни сломался какой-то базовый закон, на котором держалась его реальность. Бармен молчал, и Сатору это по-прежнему подходило. — У меня, кстати, сын, — вдруг сказал он, меняя тему так же резко, как обычно это делал. — Омега. Самый лучший, — он довольно улыбнулся, скучающе проведя пальцем по краю стакана. — Сегодня у него началась течка на тренировке. Представляешь? Раздевалка, куча альф… и влюбленный в него друг — альфа, привез его домой... Я чуть с ума не сошёл, пока ехал. И даже рассказывая это, он не позволял себе остановиться на деталях — потому что если задержаться хоть на секунду дольше, чем нужно, если дать этому воспоминанию чуть больше пространства, оно сразу станет слишком тяжёлым, слишком настоящим и действительно страшным. Поэтому он оставлял всё на уровне фактов, на уровне “смешной истории”, которую можно пересказать за барной стойкой, не вдаваясь в то, как на самом деле тряслись руки на руле и как сердце билось в горле, пока он ехал домой. Бармен коротко кивнул. — Неприятно. — Неприятно — это мягко сказано, — Сатору хохотнул. — Я бы сказал “кошмар”, но это уже звучит как преувеличение, — он сделал ещё глоток. — И самое классное: мне даже некому об этом рассказать, — Годжо сказал это легко, но слова остались на губах, разъедая кожу. — Ну, кроме тебя. И это прозвучало как шутка только на поверхности, потому что в глубине это было признанием, чтобы его можно было как-то смягчить. Он действительно сидел сейчас и вываливал свою жизнь незнакомому человеку, потому что это было единственное место, где его хотя бы формально слушали, где его слова не обрывали, не оценивали и не требовали быть “правильными”. — Я за это деньги получаю, — бармен пожал плечами. — Вот! — он ткнул в него пальцем и рассмеялся. — Единственный человек, который меня слушает — и то потому что ему платят. Ирония была настолько очевидной, что даже не требовала пояснений. Всё в его жизни, что хоть как-то напоминало близость, в итоге упиралось в какие-то условия, договорённости и роли. Даже здесь, даже сейчас, и он продолжал смеяться, как будто это действительно было смешно, как будто это не было самым точным описанием его положения. Он смеялся уже громче, чем нужно, заполняя пространство бара. Слишком свободно, как будто всё это было просто историей, как будто это не имело значения, но где-то глубоко под этим смехом всё ещё оставалось то же самое. То, от чего он пытался убежать с самого начала этого вечера. Мегуми. Юджи. Сугуру. Смех постепенно затихал сам по себе, не потому что он решил остановиться, а потому что внутри заканчивалось топливо. Лёгкость ещё держалась, алкоголь всё ещё делал своё дело, но под этим уже снова начинало проступать что-то тяжёлое. Оно не уходило — просто отступало на пару шагов, давая иллюзию передышки, прежде чем вернуться обратно. Замолчав посреди своей тирады, будто внезапно потерял нить мысли, Сатору машинально потянулся к карману. Телефон был на беззвучном. Экран загорелся холодным светом, и на мгновение ему пришлось прищуриться. Глаза уже привыкли к мягкому полумраку бара, к теплым отражениям в стекле, к этой ленивой, плывущей реальности, где всё было проще. Тогда он увидел уведомления. Много. Сатору моргнул, не сразу сообразив, на что именно он смотрит. Сугуру. Имя смотрелось на экране почти чужим — не потому что он его не узнавал, а потому что оно вело себя неправильно. Слишком много сообщений, слишком быстро, слишком не в его стиле. Сугуру всегда был точным, экономным, выверенным до последнего слова, как будто каждое слово проходило через внутренний фильтр, прежде чем попасть к нему, а здесь — сырой поток, неаккуратный, резкий, будто написанный не для того, чтобы донести мысль, а для того, чтобы хоть как-то выплеснуть её наружу. Сообщения шли одно за другим, плотной лентой, почти без пауз, как будто тот писал сразу после его ухода, не останавливаясь, не давая себе времени остыть. Годжо медленно провёл пальцем по экрану, зарываясь в переписку. Первые строки ещё держали тот же холод, к которому он уже привык: короткие команды, резкие формулировки, раздражение, упакованное в лаконичные фразы. Вернись сейчас же. Это не просьба. Я сказал — вернись. Дальше уже грубее. Маленький альфа думает, что может не слушаться? Ты думаешь, что можешь меня игнорировать? Слова становились жёстче, почти агрессивнее, как будто терпение кончалось, как будто что-то внутри Сугуру тоже трещало, только по-другому, просто он умел это не показывать. Сейчас же вернулся. Я накажу тебя за такое поведение. Это недопустимо. Потом пошли оскорбления, резкие и колкие. Тупой альфа Ничтожество Жалкий Слова должны были задеть — и они задевали, где-то глубоко, привычно и весьма ожидаемо, но поверх этого вдруг появилось что-то другое, более странное и почти неуместное. Не обида, не злость, а скорее непонимание. Потому что за этим всем чувствовалось не только презрение, там было что-то ещё, что-то не до конца оформленное, что-то, что не укладывалось в привычную роль Сугуру, и именно это сбивало сильнее любых "жалкий". Сатору смотрел на экран, и странное ощущение медленно поднималось внутри — не сразу, не резко, а постепенно, как будто что-то не сходилось. Он зашел в журнал вызовов и там заметил звонки, пропущенные от Сугуру. Четыре за последние два часа. Он нахмурился. Сугуру… звонил? Мысль не сразу уложилась в голове, она слишком выбивалась из привычной картины, а алкоголь вот вообще не помогал. Сугуру обычно не звонил. Сугуру не написывал бы ему, как обиженная омега. Сугуру точно не тот, кто бы… догонял. Сам ведь выгнал. Он ещё раз пролистал вверх, вниз, перечитал несколько сообщений, как будто пытаясь найти в них что-то, что объяснит, сделает всё логичным, но не находил. Алкоголь замедлял реакцию, делал мысли вязкими, но это ощущение странности всё равно пробивалось сквозь него. — Хм… Сатору слегка наклонил голову, разглядывая экран, и на секунду даже забыл про бар, про бармена, про то, что он вообще здесь делает. “Почему?” — вопрос возник сам и не находил ответа, и в этот момент экран снова вспыхнул. Входящий вызов. Имя. Сугуру. Экран светился слишком ярко, как будто специально подчёркивал этот момент. Не просто звонок, а целый выбор. Для кого-то — простой банальный жест: ответить или нет, но для Сатору в этом было больше веса, чем в половине решений, которые он принимал за последние месяцы, потому что это было не про разговор, это было про то, вернётся ли он обратно в эту историю, из которой вроде бы уже вышел. Годжо замер. Палец завис над экраном, он смотрел на имя, будто видел его впервые. Сердце вдруг ударило быстрее, так резко и неожиданно, совсем не в ритме того расслабленного состояния, в котором он был секунду назад. Совсем не так, как он планировал, когда принял решение отрезать от себя неблагодарную проститутку. Сатору ещё секунду смотрел на экран, будто оттягивая момент, а потом всё-таки провёл пальцем по нему. — Да? Он даже не успел толком выдохнуть, когда голос на другом конце линии громко ударил, без малейшего намёка на обычную сдержанность. — Ты кем себя возомнил?! — голос Сугуру был сорванный и злой, почти на грани. — Я сказал тебе вернуться! Ты думаешь, что можешь меня игнорировать?! Сатору моргнул, на секунду даже отодвинул телефон от уха, будто проверяя, не показалось ли. Не показалось. — Ты забыл свою роль?! Забыл, кто ты?! — продолжал Сугуру, и в этих словах уже не было той холодной выверенной дистанции, к которой Сатору привык. Это было что-то более сырое и живое. — Тупой альфа! Голос бил резко, почти физически, но Сатору не напрягся, а наоборот — в этом было что-то знакомое, почти удобное, потому что злость понятна, крик понятен, давление понятно. Это язык, на котором можно отвечать, можно играть, можно держаться на поверхности. Гораздо сложнее было бы, если бы тот говорил спокойно. Смешно. Годжо тихо рассмеялся, слишком расслабленно для того, что звучало в трубке. — О, как раз этого мне и не хватало, — протянул он почти весело, опершись плечом о стойку. — Продолжай, — альбинос кинул взгляд на бармена, показывая пальцем на телефон. — Это он! Я про него тебе рассказывал, — но бармен только закатил глаза и отошел к другому клиенту. Альбинос цеплялся за эту лёгкость почти намеренно, как за спасательный круг, понимая где-то на задворках сознания, что если отпустит — разговор уйдёт совсем в другую сторону. В ту, где уже не получится шутить, не получится прикрываться привычной маской, не получится сделать вид, что это всё просто очередная странная ситуация, которую можно пережить, не влезая глубже. На том конце на секунду повисла короткая пауза. — Ты думаешь, это смешно? — голос стал ниже, куда опаснее. — Я тебя говорил, что меня бесят твои шутки! Сатору искренне рассмеялся и именно это, похоже, разозлило Сугуру ещё сильнее. — Я накажу тебя за это, — отрезал он, и вот это уже звучало как раньше, как должно было звучать: ровно, жёстко, с расставленными акцентами. А Сатору только провёл рукой по лицу, всё ещё улыбаясь, нисколечки не испугавшись. — Да? — он чуть наклонил голову, словно разговаривал не по телефону, а стоя перед ним. — За что на этот раз? За то, что ушёл? Или за то, что не послушался? Или за конфеты с вином? Он говорил легко, но в этом было что-то нарочитое, как будто он сам чувствовал, что переходит границу, и намеренно шёл дальше. Бармен тихо положил перед ним счёт, и Сатору даже не прервался, просто кивнул и достал карту, провёл по терминалу, не отрывая телефон от уха. — Я тебе сказал вернуться, — голос Сугуру стал тише, но от этого только жёстче. — Когда я говорю что-то сделать — это не просьба, и ты не думаешь, делать или нет. Ты выполняешь. Это приказ. Годжо только лишь лениво хохотнул. — А я не люблю, когда мне приказывают. Это было сказано почти лениво, но внутри это не было шуткой. Это было упрямство, резкое, детское, почти иррациональное. Не про власть, не про доминирование, не про альфу против альфы, а про то, что он вдруг не захотел снова становиться удобным, послушным и предсказуемым. Даже если это означало делать что-то откровенно глупое. Провёл оплату, забрал чек, сунул его в карман, подхватил куртку и направился к выходу, толкнув дверь плечом. Прохладный воздух улицы ударил в лицо, слегка отрезвляя, но не надолго. Алкоголь уже не сглаживал, а искажал, вытаскивал наружу то, что обычно оставалось под контролем, и Сатору чувствовал это, но не пытался остановиться. Сугуру всё ещё говорил, но пьяный мозг отфильтровывал девяносто процентов услышанного. Из динамика доносилось много грубых и резких слов, но Сатору слушал вполуха, вставляя короткие реплики, иногда поддразнивая, иногда просто усмехаясь, позволяя этой странной, искажённой лёгкости алкоголя держать его на плаву: — Какой плохой непослушный альфа, мне так стыдно-о-о… — это было проще, чем молчать, проще, чем признать, что на самом деле его всё ещё задевает. Он уже спустился с крыльца, когда голос в трубке вдруг оборвался. — Всё? — протянул он с лёгкой улыбкой. — Кончились аргументы? Тогда официально объявляю: я ухожу. Я устал от твоих игр в доминирование и от твоих правил. С меня хватит. Я больше не играю, — он говорил это шутливо. Почти, но на деле сердце пропустило несколько ударов. — Так что это, скорее всего, наш последний разговор. Надеюсь, дальше тебе будут встречаться исключительно умные и сдержанные альфы. Всего хорошего, хозяин! Пауза на этот раз была длиннее, а следом спокойнее, но всё ещё с тем же внутренним напряжением. Первым Сатору сбросить не смог. Пускай это сделает Сугуру. И всё. И на этом всё. Тогда он поймёт, что никаких шансов не было и он всё выдумал с самого начала. — Где ты? Сатору на секунду задумался, словно сам только сейчас это понял. — Ищу ключи от машины, — ответил он, копаясь в карманах. — Хочу домой поехать. Тишина, и потом — коротко, резко: — Ты пьяный, вызови такси. Альбинос довольно улыбнулся, наконец нащупав ключи и вытащив их. — Да ладно тебе, — он покрутил их в пальцах. — Я с пятнадцати лет за рулём. — Вызови такси, — повторил Сугуру, уже жёстче. — Не хочу, — Годжо отрицательно покачал головой, хотя собеседник не мог этого видеть. Он звучал беззаботно, но в этой лёгкости было что-то упрямое и даже немного… назло. Словно Сугуру было не плевать. Словно это имело хоть какой-то смысл. На линии не ответили сразу, несколько секунд в трубке стояла тишина — такая, что Сатору уже почти подумал, что связь оборвалась, но потом голос вернулся, и в нём появилось что-то другое: уже не крик, не раздражение, а что-то более собранное и опасное. — Ты пьяный, — повторил Сугуру тише, — тебе нельзя садиться за руль. Годжо хмыкнул, прислонившись плечом к холодной стене у входа. — Ого, какой ты внимательный. — Где ты? Вопрос прозвучал коротко, без вариантов для уклонения. Сатору на секунду задумался, будто действительно пытался вспомнить, где именно он находится. — Какой-то бар… — протянул он, поднимая голову и оглядываясь на вывеску, название которой расплывалось перед глазами. — Возле больницы. Годжо уже собирался еще что-то добавить — что-то очередное, лёгкое и ироничное, чтобы снова вернуть этот разговор в привычный для себя ритм, но вдруг почувствовал, как что-то внутри резко изменилось. Алкоголь, который до этого делал всё проще, вдруг выкрутил эмоции в другую сторону. Грубее, резче и без фильтров. Резко оттолкнувшись от стены, Годжо нахмурился. Что-то внутри сдвинулось резко, без плавного перехода, как будто кто-то щёлкнул переключателем, и вся эта лёгкость, вся эта игра, вся эта ирония вдруг перестали держать. Они не исчезли — просто треснули, пропуская наружу то, что копилось с самого начала вечера, и это уже было не смешно. — А знаешь, что? — сказал он вдруг, голос стал громче, чем он сам ожидал. — Пошёл ты нахуй, Сугуру, — слова полетели быстрее, чем он успел их обдумать. — Ты грубая, неблагодарная проститутка, вот ты кто, — Сатору коротко рассмеялся, но в этом смехе уже не было той лёгкой беззаботности. — Ты мне сердце разбил вообще-то, так что иди нахуй. Слова вышли так быстро, как будто он давно их держал где-то внутри и просто ждал момента, и почти сразу после этого стало ясно — назад это не забрать. Даже если он сейчас рассмеётся, даже если переведёт всё в шутку, даже если скажет “я пьяный” — это уже прозвучало. На том конце повисла тишина, а Сатору даже не стал сомневаться, когда в голову взбрела глупейшая идея в его жизни: — У тебя есть пятнадцать минут, — сказал он резко, почти отрезая каждое слово, — чтобы приехать и забрать меня, — он сам услышал, как это звучит, и не узнал себя. — Иначе я сяду за руль и разобьюсь насмерть где-нибудь по дороге. И это будет на твоей совести. Если она, конечно, у тебя имеется. Это уже не было просто словами, брошенными в ссоре, это было действие, оформленное в фразу. Линия, которую он провёл сам, не до конца понимая, что будет, если её пересечь, и хуже всего было то, что где-то глубоко он не был уверен, что это действительно блеф. Он не дал ответить, просто нажал отбой и выключил телефон. Экран погас, и вместе с этим будто что-то оборвалось внутри. Сатору застыл, глядя на чёрный дисплей в своей руке, и только теперь до него медленно начало доходить, что он только что сказал. Как именно он это сказал. Зачем? — Чёрт… — тихо выдал он на выдохе, это прозвучало практически растерянно. Сатору провёл рукой по лицу, чувствуя, как алкоголь всё ещё держит его на поверхности, но уже не спасает от осознания. Это было… слишком глупо. Странно. По-детски. Дальше время начало странно размазываться: Сатору не помнил, как оказался в машине. Он просто сел, почти рухнул на сиденье, откинулся назад, позволяя телу наконец перестать держаться, перестать быть собранным, перестать контролировать хоть что-то — и в ту же секунду провалился в сон. Резко и без перехода, как будто кто-то выключил его. Это было не похоже на обычный сон — скорее на отключение, резкое и безжалостное, как будто тело просто отказалось дальше тянуть этот день. Ни перехода, ни постепенного проваливания, ни последних мыслей — только темнота, в которую он упал настолько быстро, словно внутри давно накопилась критическая усталость, и стоило только на секунду отпустить контроль, как всё сразу обрушилось. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты. Часы. Сознание возвращалось медленно и вязко, через тяжесть в голове, через сухость во рту и странное ощущение, будто он всё ещё падает куда-то вниз, не успевая за собственным телом. Сначала был глухой повторяющийся звук — стук. Сатору нахмурился, не открывая глаз, пытаясь отмахнуться от него, как от назойливой мысли, но звук не исчезал, а наоборот становился настойчивее и реальнее, не позволяя вернуться в приятную пьяную дрёму. Он медленно разлепил веки, и мир на секунду расплылся — фонари, отражения на стекле, тёмные силуэты — всё смешалось, пока взгляд не зацепился за одно. Лицо. С другой стороны окна. Сугуру. Он выглядел неправильно. Не как человек, который просто приехал забрать кого-то. В этом взгляде не было привычной дистанции, не было холодного расчёта, не было той роли, к которой Сатору уже успел привыкнуть. Это было слишком живое, слишком резкое, почти личное — и именно это выбивало сильнее, чем сам факт, что он вообще приехал. Он стоял снаружи, наклонившись к машине, и стучал костяшками по стеклу — резко, зло, с таким выражением лица, что даже сквозь остатки сна и алкоголя это выглядело… впечатляюще. Сатору моргнул, потом ещё раз и вдруг тихо рассмеялся. — Ты всё-таки пришёл… — пьяно пробубнил он. Его слова прозвучали смазанно, с той самой пьяной расслабленностью, в которой всё кажется чуть менее серьёзным, чем есть на самом деле. Мужчина на улице жестом показывал ему открыть двери, Годжо потянулся к кнопке и разблокировал центральный замок, и тогда Сугуру не дал ему даже секунды: рука вцепилась в ворот куртки, резко, без предупреждения, и в следующую секунду Сатору уже вытащили наружу, почти выдернули из машины, поставили на ноги и тут же прижали спиной к двери. Металл ударил в лопатки. Годжо коротко выдохнул, но улыбка всё ещё держалась на губах, упрямая, пьяная, почти вызывающая. Сугуру был близко, и злость в нём не нужно было угадывать — она чувствовалась сразу, во взгляде, в дыхании, в том, как напряжены его плечи, как сжата челюсть, как аромат горячего пепла заполнил всю улицу. — Ты вообще, блять, понимаешь, что сделал?! — голос был резкий, сорванный, и в нём больше не было той холодной, контролируемой интонации. Словно с ним говорил кто-то другой. Сатору склонил голову чуть вбок, разглядывая его лицо, будто действительно пытался разобраться, но не вышло. — Ну… — протянул он, едва сдерживая смех. — Это же ты мне позвонил… Сугуру резко дёрнул его за куртку сильнее, прижимая к машине. — Ты знаешь, сколько в Токио больниц?! — процедил он сквозь зубы, каждое слово было сказано жёстко и без пауз. — Знаешь, сколько рядом с ними баров?! Ты хоть понимаешь, сколько я тебя искал?! В этих словах было слишком много лишнего для человека, которому “плевать”, слишком много усилия, слишком много времени, слишком много участия. И Сатору, даже в таком состоянии, это уловил. Не до конца осознал, не оформил в мысль, но почувствовал: как трещину в логике, через которую просачивалось что-то, что Сугуру явно не собирался показывать. Годжо на секунду по-настоящему задумался, как будто это был интересный вопрос. — М-м… — он прищурился, будто прикидывая. — Ты успел? Пятнадцать минут ещё не прошло? Сугуру не улыбнулся в ответ, даже не попытался. Вместо этого он резко отвёл руку и в следующую секунду коротко, но ощутимо ударил по белому затылку. — Два часа! — отрезал он. Цифра прозвучала почти абсурдно и неуместно в контексте их отношений. Два часа — это не про услугу, не про контракт, не про “клиент — мастер”. Это про выбор. Про решение потратить время, силы, внимание на кого-то, кто, по всем правилам, не должен был этого получать. Сатору дернулся от удара, но тут же снова улыбнулся, потирая затылок. — Ого, — протянул он с искренним, почти детским удивлением. — Я польщён. Столько времени мне уделил, — и в этом лёгком, почти беспечном тоне было что-то, что только сильнее подливало масла в огонь. Сугуру не отпустил его сразу, наоборот, сжал сильнее, пальцы впились в воротник так, будто ему нужно было не просто удержать, а встряхнуть, выбить из него это состояние — пьяное, скользкое и неуловимое. — Ты вообще в своём уме?! — брюнет уже не пытался выбирать слова. — Ты конченый идиот! Сатору рассмеялся прямо ему в лицо, даже не пытаясь отстраниться. — Ну да, — легко согласился он, как будто это был комплимент. — Это мы уже давно выяснили. Сугуру дернул его ещё раз, резче. — Тебе что, пятнадцать лет?! — Двадцать восемь, — отозвался Сатору с той же дурацкой, беззащитно-весёлой улыбкой, которая сейчас выглядела почти вызывающе. Ещё один подзатыльник прилетел неожиданно, уже не такой сильный, но ощутимый. — Ай, — протянул Годжо, даже не обиженно, а скорее с каким-то ленивым удивлением. — По заднице мне больше нравилось, снять штаны? Сатору держался за эту лёгкость почти упрямо, как за последнюю защиту, потому что если отпустить, если перестать шутить, перестать играть, перестать быть “тем самым Сатору” — всё это мгновенно станет слишком настоящим. Слишком серьёзным и болезненным, а пока он смеётся — это всё ещё можно списать на игру. Сугуру резко выдохнул через нос, явно сдерживая что-то куда более жёсткое. — Адрес, — коротко сказал он. — Я вызываю тебе такси. Сатору на секунду замолчал, будто обдумывая и тогда медленно улыбнулся шире. — Зачем такси? — он чуть наклонил голову, смотря на него сверху вниз. — У меня же есть ты. — Что? — Ну… — Сатору развёл руками, насколько позволяла хватка на его куртке. — Ты будешь моим водителем на сегодня. Сказано было шутливо, но в этих словах было что-то слишком наглое — особенно для того, кто слишком недавно получил в лицо “жалкий” десятки раз. И это, конечно, не могло не раздражать Сугуру. — Ты вообще перестал чувствовать границы, да? Сатору только пожал плечами, и именно в этот момент его взгляд наконец зацепился за детали, он вдруг начал рассматривать альфу перед собой, как будто видел впервые. Сугуру был не в том образе, к которому он привык: не в шёлковом халате, не в этой отстранённой, почти театральной роли, сейчас он выглядел иначе, куда реальнее. И, чёрт возьми, от этого только хуже. Свободные серые джинсы, сидящие низко на бёдрах, чёрная кожаная куртка, которая подчёркивала линию плеч, под ней — тёмная водолазка, закрывающая горло, специально скрывающая то, что Сатору уже успел увидеть раньше. Он знал, что там под тканью — синяки, следы чужих рук, это точно не исчезло, и от этого в груди снова неприятно сжалось. Волосы собраны в пучок — небрежно, но в этом было что-то слишком правильное. Блестящие под светом фонаря черные плаги в ушах, острые скулы, тёмные глаза, в которых сейчас плескалась злость. Одежда дорогая, слишком дорогая, даже для элитной проституки или как там себя Сугуру позиционировал. Весь он выглядел так, будто вышел из какого-то другого мира, но не того, где его покупают на часы, не того, где он ложится под чужие руки. Ничего не укладывалось в голове. Да и там было слишком мягко от алкоголя. Сатору нагло рассматривал его и вдруг поймал себя на том, что не может оторваться, как будто если сейчас отвернётся — потеряет что-то важное, как будто ему нужно запомнить каждую деталь, потому что он уже решил, что больше не вернётся, и от этого всё происходящее ощущалось острее. — Чего уставился? — резко бросил Сугуру, заметив этот взгляд. Сатору медленно моргнул и тихо улыбнулся. Не так, как раньше, не для того, чтобы спрятаться, а почти честно. — Ты красивый, — сказал он спокойно, будто констатировал факт, и это прозвучало куда опаснее, чем все его предыдущие шутки. Сугуру не ответил, он вообще перестал тратить слова. Резко, почти грубо перехватил Сатору за ворот куртки, развернул его и потянул за собой, не давая ни опомниться, ни продолжить эту дурацкую, пьяную болтовню. — Эй, эй, — протянул Годжо, послушно спотыкаясь за ним. — Мы куда так спешим? У меня, между прочим, вечер только начался… Ответом ему была только сильнее сжатая ткань под пальцами Сугуру. Машина стояла чуть дальше по улице. Чёрная, глянцевая, такая, что даже в тусклом свете фонарей она выглядела слишком дорогой, чтобы стоять здесь, у случайного бара возле больницы. Альбинос прищурился, пытаясь сфокусировать взгляд. — О-о… — протянул он с уважением, почти искренним. — Да ты у нас не просто… Сугуру уже открыл дверь без лишних движений, без пауз — просто распахнул её и практически затолкал пьяного Годжо внутрь, а тот не сопротивлялся, даже наоборот — с каким-то странным интересом позволил себя усадить, рухнул на сиденье и сразу же откинулся назад, чувствуя, как мягкая кожа принимает его вес. Дверь глухо хлопнула, отрезая шум улицы. Сатору медленно провёл рукой по сиденью, потом по панели, оглядываясь вокруг с той пьяной внимательностью, когда всё кажется чуть более ярким и важным, чем есть на самом деле. — Lexus… — пробормотал он, разглядывая детали, узнавая очертания салона. — Не просто Lexus… — он тихо присвистнул. — Ну ты даёшь. Чёрный Lexus LS выглядел внутри ещё дороже, чем снаружи: гладкая кожа, аккуратные швы, приглушённая подсветка, тишина, которая не давила, а обволакивала. Совсем не то место, где должен сидеть человек вроде него, и совсем не то, где должен быть человек вроде Сугуру. Хозяин машины тем временем молча обошёл её, открыл водительскую дверь и сел. Годжо повернул голову, глядя на него уже из салона, и вдруг улыбнулся. — Слушай… — он лениво провёл языком по губам, всё ещё немного заплетающимся. — Я, конечно, знал, что ты дорогой… но не думал, что настолько. Ни слова, даже не посмотрел на него, и тогда Сатору продолжил: — Я тебе, кажется, недоплачиваю, — он тихо рассмеялся. — Или у тебя просто много маленьких тупых альф, а? Работаешь и днём и ночью? Он сказал это весело, абсолютно беззлобно, но слова повисли в воздухе тяжело и густо. Сугуру никак не отреагировал, только завёл машину. Двигатель откликнулся мягко, и это молчание оказалось куда громче любого ответа. Брюнет только лишь закатил глаза, будто уже пожалел, что вообще ввязался во всё это, и коротко бросил: — Адрес. Сатору назвал его не сразу — сначала попытался вспомнить, потом запнулся на названии улицы, потом сам же над собой рассмеялся, но в итоге всё-таки выдал нужное. А Сугуру ничего не сказал, просто тронулся. Машина мягко выехала с парковки, плавно влилась в поток, и город за окнами начал медленно скользить мимо — фонари, витрины, редкие прохожие, отражения света на мокром асфальте. Шёл дождь? В салоне стало тихо, но ненадолго, потому что Сатору молчать не умел. Тем более сейчас. — Знаешь, — начал он через пару секунд, лениво откинувшись на сиденье, — ты сегодня какой-то особенно злой. Это потому что я тебе не отвечал? Он повернул голову, разглядывая профиль Сугуру, словно это было самым интересным, что он видел за весь вечер. — Хотя… — он прищурился. — Ты был злым, когда я только пришёл. Но тебе даже идёт. Сугуру не ответил, даже не посмотрел, только сильнее сжал руль. Сатору же это не остановило, а наоборот. — Ты меня сегодня жалким назвал, — продолжил он почти задумчиво, будто пробовал это слово на вкус. — Много раз, кстати. Я считал, — он широко улыбнулся. — Мне кажется, ты немного увлёкся. Сугуру молчал, пока дорога отражалась в его глазах ровной, холодной линией. — Хотя, — Сатору лениво потянулся, закинув голову назад, — может, ты прав, и я действительно жалкий? Он пробовал это слово на вкус не как оскорбление, а как гипотезу. Как будто проверял: а вдруг правда? А вдруг это объясняет всё сразу — и реакцию Сугуру, и свою собственную, и то, почему всё в его жизни пошло именно так. Он говорил об этом неожиданно спокойно, без прежней бравады, но уже в следующую секунду снова улыбнулся, как будто сам себе не позволил задержаться в этом состоянии. — Но знаешь, что смешно? — он снова повернул голову к нему. — Ты все равно приехал за мной. Это уже не было про смех. Это было про то, что он зацепился за единственный факт, который не укладывался в общую картину — и не мог его отпустить. Потому что если тот приехал, если искал, если не отпустил — значит, в этой истории есть что-то ещё. Чего он пока не понимает, но очень хочет. Тишина. Машина скользнула по перекрёстку, а Сугуру не отрывал взгляда от дороги. — Так что мы с тобой оба какие-то… не очень логичные, да? — Сатору тихо хмыкнул. Он говорил и сам над собой смеялся, будто не мог остановиться, будто слова просто лились — бессвязные, лишние, но почему-то необходимые. — У тебя, кстати, феромоны сегодня сильнее, — вдруг добавил он, втянув воздух чуть глубже, чем нужно. — Огонь. Мне нравится. Такой знаешь, не декоративный, а который жжётся, — он рассмеялся уже громче. — Опасный ты человек, Сугуру. Ответа не было, но что-то едва заметно изменилось — в напряжении плеч, в том, как чуть расслабились пальцы на руле, и Сатору это уловил. И, конечно, не мог не продолжить: — И выглядишь ты сегодня… — он снова окинул его взглядом, уже медленнее, почти лениво. — Слишком хорошо для человека, который работает в халате, — альбинос хмыкнул, похотливо пошевелив бровями. — Серьёзно, я тебя таким ещё не видел. В халате видел, без — видел, а в нормальной одежде… это впервые. Сугуру тихо выдохнул через нос и уголок его губ едва заметно дёрнулся. Это было почти незаметно. Почти. Но Сатору увидел это и тут же зацепился. — О, — он подался чуть ближе. — Ты что, улыбаешься?! Сугуру коротко покосился на него и на этот раз не стал полностью скрывать. Улыбка была слабой, кривой, но настоящей. — Заткнись, — бросил он, уже без той прежней жёсткости, и в этом “заткнись” было куда меньше злости, чем раньше. Этого было достаточно. Годжо довольно улыбнулся, снова откидываясь на сиденье, он больше ни на что не рассчитывал: ни на разговор, ни на что-то большее, он просто был пьян и говорил всё, что приходило в голову. И почему-то этого оказалось достаточно, чтобы тишина между ними перестала быть такой холодной, но, конечно, долго в ней Сатору не продержался. — Слушай… — протянул он, повернув голову к Сугуру, — а зачем ты вообще звал меня обратно? Вопрос прозвучал просто, но за этой простотой пряталось что-то другое — более острое. — Тебе не обязательно знать всё, — бросил он сухо, даже не посмотрев. Тон был таким, будто он просто отмахнулся, как от шума. — М-м… ясно, — короткая пауза. — Тогда другой вопрос, — он чуть приподнялся на сиденье, словно ему вдруг стало интереснее. — Я у тебя любимый клиент? Ну скажи честно! Скажи! Сугуру резко выдохнул через нос. — У меня нет любимых клиентов, — отрезал он. Ни намёка, ни тени улыбки. Годжо на секунду замолчал, будто переваривая ответ, а потом снова улыбнулся. — Скучно, — он откинулся назад, но уже через пару секунд снова повернул голову к нему. — Тогда почему ты приехал? Или ты ко всем так приезжаешь, если они не отвечают на твои сообщения? Это как-то не очень... доминантно. Или это было в контракте? Сугуру сжал руль сильнее, но всё равно ничего не ответил, и именно в этот момент машина плавно свернула во двор. Знакомый, тихий, немного убогий. Сатору сразу узнал его — свет фонарей, припаркованные машины, тёмные окна. Дом. Сугуру остановился, заглушил двигатель и только после этого наконец посмотрел на своего пьяного пассажира. — Выходи, — коротко сказал он, и это прозвучало как точка. Как конец. Это всё? Сатору не двигался, смотрел на него дольше, чем нужно. Будто пытался что-то понять, что-то зацепить, что-то не отпустить. Мысли путались — алкоголь всё ещё держал их в вязком состоянии, но где-то под этим всё равно шевелилось что-то настоящее. Что-то, что он так и не смог задушить. И прежде чем он успел это остановить, слова сорвались сами. — Поднимешься? — вырвалось резко, почти неожиданно даже для него. Он сам не до конца понял, зачем это сказал. Это не было продуманным шагом, не было попыткой удержать — скорее рефлекс, почти детский, на уровне “не уходи ещё немного”. — Зачем? — Сугуру нахмурился. — Чая выпьем, — Годжо чуть улыбнулся, уже мягче. Он на секунду задумался, будто пытаясь вспомнить что-то важное, и добавил: — С печеньем. Я купил вкусное печенье, хочешь попробовать? Ты точно вкуснее в жизни не ел! Это звучало так, будто он на секунду выпал из всей этой реальности — из клубов, из феромонов, из ролей, из их странной динамики — и вернулся куда-то в гораздо более простое пространство, где можно просто позвать кого-то на чай. Глупо, слишком просто, слишком… по-домашнему. Совсем не про них, совсем не про Сугуру. Брюнет долго смотрел на него. Хмурился, будто внутри что-то взвешивал, будто сам не до конца понимал, зачем вообще сидит сейчас здесь, в чужом дворе, рядом с этим пьяным, упрямым альфой. Секунды тянулись. Сатору уже почти был готов отшутиться, свернуть всё обратно, сделать вид, что это просто очередная глупость и попрощаться навсегда, но не успел. Сугуру тихо выдохнул, отвернулся на секунду, а потом снова посмотрел на него. — Ты невозможный, — сказал он грубо, но не отказался, только отстегнул ремень безопасности. — Пошли. Не поверил. Это было слишком неожиданно, чтобы сразу принять как реальность. Как будто ему дали что-то, чего он не просил всерьёз, и теперь не знал, как с этим обращаться — только реагировал быстро, неловко, почти жадно, боясь, что если замедлится, это исчезнет. Сатору выглядел так, будто ему подарили что-то невозможное. Он выскользнул из машины первым — слишком быстро, почти неуклюже, едва удержав равновесие, когда пьяные ноги предательски повели в сторону, но тут же выпрямился, будто ничего не произошло, и широко улыбнулся. — Пойдём, — бросил он через плечо, уже разворачиваясь к подъезду. Шёл он неровно, но уверенно — с той странной решимостью, которая появляется только у пьяных людей, уверенных, что контролируют ситуацию лучше, чем на самом деле, и, конечно же, говорил без остановки: — Район, конечно, так себе, — начал он, махнув рукой в сторону двора, где облупленные стены подъезда освещались тусклым фонарём, — но зато близко к школе и к больнице, как видишь… удобно, да? Я только в прошлом году купил эту квартиру, до этого снимали во-о-он в том дворе, — он указал длинным пальцем на один из множества домов, что утопали друг за другом. Сугуру шёл чуть позади молча, Сатору этого будто не замечал. — Дом старый, лифт иногда умирает, точнее иногда оживает, — продолжал он, уже поднимаясь по лестнице. — Соседи… ну, тут вообще отдельная история. Слева живёт бабка, которая думает, что я наркоторговец. Справа парень, который реально что-то варит по ночам, но почему-то подозревают меня, — он говорил легко, быстро, цепляясь за любые мелочи, лишь бы не замолкать, будто тишина сейчас была опаснее всего. Будто в этой паузе Сугуру сможет передумать. Они поднялись на этаж, Сатору достал ключи, не сразу попав в замочную скважину, тихо выругался себе под нос, но в итоге справился и распахнул дверь. И в ту же секунду воздух изменился — резко, плотно, сладко и по-омежьи. Кислая вишня ударила в нос сразу, как только они переступили порог — густая, тягучая, почти физически ощутимая. Этот запах не просто заполнял пространство — он обозначал границы. Чужое присутствие, чужое состояние, чужую уязвимость, которая осталась здесь даже без самого человека, и для альфы это всегда было больше, чем просто запах — это был контекст. Сатору на секунду привычно поморщился, потому что его тело всё ещё реагировало на омежьи феромоны так, как привыкло — с лёгким отторжением, с тяжестью в груди, но для него это было знакомо и привычно. Сугуру же резко остановился, его лицо изменилось мгновенно — взгляд стал жёстче, настороженнее, тело напряглось, как у зверя, который внезапно почувствовал чужую территорию. Он остро посмотрел на Сатору. — Ты совсем охренел? — голос стал холодным и резким. Он не играл сейчас. Это было видно сразу — по тому, как тело собрано, как голос становится холоднее, как феромоны дёрнулись, отодвигая вишню Мегуми. Это была реакция не роли, а инстинкта. Годжо, уже стягивающий обувь, обернулся, не сразу понимая. — М?.. — Ты сюда водил, — Сугуру сделал шаг вперёд, феромоны огня в нём будто задрожали, вспыхнув сильнее, — омегу в течке? Слова прозвучали жёстко и с обвинением. Альбинос замер на секунду, а потом понял и рассмеялся. — Милоствый Будда, — он провёл рукой по белым волосам, всё ещё улыбаясь. — Это не то, что ты думаешь. Сугуру не выглядел убеждённым, вообще. Напряжённым — да, взбешённым — определенно. — Да? — холодно бросил он. Сатору уже шёл дальше по квартире, на ходу открывая окна, впуская прохладный ночной воздух, который тут же начал смешиваться с густой сладостью вишни. — Это мой сын, — сказал он спокойно, будто это объясняло всё. — Мегуми, я тебе про него рассказывал. Сугуру замер на секунду, но Сатору, не придавая этому значения, продолжил, открывая следующее окно: — Он сейчас в больнице, у него началась течка, — добавил он, уже тише. — Поэтому тут… — он махнул рукой в воздухе, где всё ещё висела кислая вишня, — вот так, — он вдохнул, чуть поморщился и снова хохотнул: — Добро пожаловать в мою идеальную жизнь. До пьяного мозга происходящее доходило с опозданием, но всё равно доходило. Годжо, открывая очередное окно, на секунду обернулся к Сугуру, прищурившись, и в уголках губ снова появилась та самая кривая, пьяная улыбка. — Ты что… — протянул он лениво, чуть наклонив голову, — приревновал? Вопрос повис в воздухе — глупый, слишком прямой, сказанный будто бы в шутку, но с каким-то странным, почти детским интересом. Но Сугуру даже не удостоил его ответом, только закатил глаза и прошёл дальше в квартиру, будто Сатору на секунду перестал для него существовать. Он двигался медленно, без спешки, но в этом движении чувствовалась настороженность — не явная, не демонстративная, а та, что идёт глубже, почти на уровне инстинкта. Взгляд скользил по деталям — по мебели, по стенам, по полу, по разбросанным вещам Сатору. Когда-то дорогой диван — теперь затёртый, с едва заметными трещинами на коже. Тяжёлый стол, который явно видел лучшие времена. Книги, сложенные небрежно, стопками, будто их перестали расставлять по местам. Куртка, брошенная на спинку стула. Несколько детских фотографий на стенах, которые не вписывались в общий интерьер, но почему-то казались здесь самыми живыми. Квартира не была грязной, но в ней был беспорядок. Тот самый — не из-за лени, а из-за усталости. В этой квартире было слишком много жизни, чтобы назвать её просто “неубранной”. Она не выглядела заброшенной — она выглядела прожитой. Изношенной не временем, а постоянным использованием, в котором не оставалось ресурса на порядок, и это говорило о Сатору больше, чем любые слова. Сугуру остановился посреди гостиной, медленно провёл взглядом по всему пространству и едва заметно поморщился. — У тебя тут… — он на секунду задумался, подбирая слово, — притон. Сатору рассмеялся без обиды и протянул: — О, да, — он развёл руками, как будто показывал всё это как экспонат. — Добро пожаловать, — он прошёл мимо, задев плечом край шкафа и даже не заметив этого. — Когда-то всё было иначе, — добавил он уже спокойнее, почти между делом. — Я тоже носил дорогие шмотки, как ты. Ездил на крутой машине, — Годжо кивнул в сторону окна, будто где-то там, за тёмным двором, всё ещё стояло его прошлое. — И квартира у меня была получше. В районе попристижнее. Значительно, — Сатору провёл рукой по спинке дивана, пальцы скользнули по потёртой коже, будто он сам не до конца осознавал, зачем это делает. — Но от той жизни остались только… — он слегка постучал по мебели, — вот эти реликвии. Он сказал это легко, слишком небрежно для того, что стояло за словами — крики, ссоры, изгнание, а Сугуру смотрел на него внимательно, и в этом взгляде мелькнул настоящий интерес. Он уловил разрыв, несоответствие, но ничего не спросил. Почему-то не стал. Вместо этого отвёл взгляд, будто решил оставить это на потом — или не трогать вовсе. — Чай. Делай. — бросил он, словно возвращаясь к реальности и, помолчав секунду, добавил уже чуть тише: — Где у тебя кухня? Сатору, не переставая улыбаться своей чуть кривой, пьяной улыбкой, махнул рукой в сторону кухни. — Прошу, — протянул он нарочито торжественно, — в лучшие апартаменты этого района. Он шёл впереди, почти вприпрыжку, время от времени цепляясь плечом за стены, будто квартира вдруг стала уже, чем была на самом деле. — Кухня у меня… — он на секунду задумался, — стратегически важное место. Там происходит примерно всё. Сугуру молча последовал за ним, и, как только переступил порог, остановился. На столе всё ещё стоял утренний завтрак, точнее — его остатки. Кружка с застывшим по краям чаем, тарелка с крошками, пара неубранных приборов, липкое пятно от пролитой жидкости, которое уже успело подсохнуть и стянуть поверхность стола. Брюнет посмотрел на это, потом на Сатору, и бровь у него чуть дёрнулась. — Ты отвратительный, — спокойно констатировал он. А Сатору только рассмеялся. — Спасибо, я старался, — он даже не стал спорить, просто сгреб всё со стола в одну неаккуратную кучу, зазвенели ложки, тарелка ударилась о край, когда он не слишком аккуратно столкнул всё в раковину. — Вот, — довольно сказал он, оглядывая теперь уже более-менее свободную поверхность. — Порядок. Годжо уже включал чайник, щёлкнул кнопкой, и тот тихо зашумел, постепенно набирая силу. — Так… — протянул он, разворачиваясь к шкафчикам. — Сейчас будет самое интересное, — он открыл одну дверцу, потом вторую, пошарил рукой и вдруг с каким-то почти детским удовлетворением достал целую горсть пакетиков. — О, у меня тут коллекция, — объявил он, вываливая всё это прямо перед Сугуру. Пакетики рассыпались по столу — разные, мятые, яркие, какие-то почти новые, какие-то явно залежавшиеся. Сатору тут же потянулся к одному, поднёс к носу и медленно втянул запах. — Так… это… — он прищурился, — мята. Или что-то, что когда-то было мятой, — отложил, взял следующий. — О, это вообще подозрительно пахнет, — пробормотал он, но всё равно снова вдохнул глубже. — Типа… лес? Или шампунь? — рассмеялся сам над собой. — Ладно, не это. Он перебирал их один за другим, будто это было самым серьёзным выбором в его жизни, описывал запахи, морщился, протягивал Сугуру, который отказывался принимать в этой дигустации участие, снова нюхал, иногда слишком долго, иногда с таким вниманием, будто от этого зависело всё. Годжо застрял в этом моменте чуть дольше, чем нужно, потому что здесь было безопасно. Выбор чая, запахи, глупые комментарии — всё это не требовало от него быть серьёзным, не требовало принимать решения, не требовало признавать, что происходит на самом деле. Именно поэтому он так тщательно перебирал эти пакетики, будто это действительно имело значение. Сугуру сначала просто смотрел, потом уголок его губ едва заметно дёрнулся — он всё-таки улыбнулся. Коротко, почти против своей воли, но это была настоящая улыбка, от которой внутри альбиноса всё начало пульсировать от удовольствия. Это была слишком маленькая реакция, чтобы иметь значение, и слишком настоящая, чтобы её игнорировать. Сатору, конечно, за неё зацепился, почти жадно, как за доказательство того, что он может пробиться сквозь эту жёсткость. — Ты идиот, — сказал брюнет, но уже без прежней злости, а как-то даже... мило, что ли. — Да, но очень заботливый идиот, — ответил он, протягивая сразу три пакетика. — Выбирай. У нас тут, между прочим, премиум-сервис. Сугуру покачал головой, но всё же лениво ткнул пальцем в один. — Этот. — Отличный выбор, — серьёзно кивнул Сатору, будто речь шла о чём-то действительно важном. Чайник как раз закипел, щёлкнул, наполнив кухню коротким звуком. Сатору тут же схватился за него, налил воду — слишком быстро, слишком неаккуратно, кипяток плеснул мимо кружки, обжёг пальцы. — Чёрт, — выдохнул он, но тут же снова улыбнулся, стряхивая капли. Он всё-таки довёл дело до конца, поставил кружку перед Сугуру, чуть сдвинув её по столу. — Вот, чай, — и на секунду задержался взглядом на нём, будто проверяя, останется ли тот, не передумает ли. Сугуру не сразу потянулся к кружке. Он сидел, слегка откинувшись на спинку стула, и просто смотрел на Сатору — долго, внимательно, будто за этой пьяной болтовнёй пытался разглядеть что-то другое. Что-то более настоящее, чем все эти шутки, кривые улыбки и неуклюжая забота. Во взгляде карих глаз не было ни насмешки, ни явного раздражения, а скорее оценка. И Сатору под этим взглядом на секунду даже притих, будто почувствовал, что его сейчас видят чуть глубже, чем он привык позволять. Но это длилось недолго, Сугуру наконец медленно перевёл взгляд на кружку, потом снова на него и сказал: — Ты обещал печенье. Сатору моргнул и широко улыбнулся. — Точно-о-о! Он тут же вскочил, слишком резко, чуть не зацепив стол бедром, и снова начал рыться в своих шкафчиках и бесконечных ящиках, в каких-то пакетах, которые сам же, кажется, давно не разбирал. — Где-то оно было… — бормотал он себе под нос, перебирая всё подряд. — Я же покупал… или не покупал… Годжо Сатору, у тебя тут и вправду притон… — он говорил сам с собой так естественно, будто это был привычный внутренний диалог, просто вырвавшийся наружу из-за алкоголя. Сугуру на секунду замер и резко посмотрел на него. — Стоп. Сатору даже не сразу понял, что это к нему. — М? Сугуру чуть прищурился. — Твоя фамилия … — он на секунду замолчал, словно прокручивал это в голове, — Годжо? Сатору застыл на секунду, всё ещё держа в руках какой-то смятый пакет, следом медленно повернул голову и криво улыбнулся. Неприятный факт из его биографии. — Да, — просто сказал он, чуть устало, без пафоса и объяснений. Он сказал это так, будто это не имело значения. Будто это просто факт, одна из множества деталей, которые можно спокойно оставить без внимания. Но в этой лёгкости чувствовалось напряжение — не явное, не демонстративное, а то самое, которое появляется, когда за простым словом стоит слишком многое, чтобы это проговаривать. В этом коротком "да" было слишком много всего, потому что эта фамилия не требовала пояснений. Клан Годжо знали все — альфы, власть, деньги, политика, люди, которые не просто жили в этом мире — они его формировали, и Сатору со своим чаем из пакетика… действительно не выглядел как тот, кто в это вписывается. Он, наконец, нашёл печенье — где-то в глубине шкафа, почти забытое, в слегка помятой упаковке. — Нашёл, — довольно объявил он, как будто это была победа. Он вернулся к столу, сел, поставил пачку между ними и снова улыбнулся, но уже чуть спокойнее. — Можешь спрашивать, — сказал он легко, чуть наклонив голову. — Если назовёшь свою фамилию — это честно. Сугуру смотрел на него ещё секунду и затем спокойно ответил: — Гето, — и это прозвучало так же просто. Фамилия улеглась между ними удивительно ровно, без напряжения, без лишнего веса, но именно в этой простоте было что-то странное — как будто они впервые обменялись чем-то настоящим, не через роли, не через игру, а напрямую. Гето Сугуру, значит. Красиво. Сатору понравилось. Годжо сначала просто автоматически улыбнулся, как делал всегда, когда не знал, что сказать, но потом улыбка чуть дрогнула, будто не удержалась, и он замолчал, уставившись куда-то в стол, в рассыпанное печенье, в кружку с чаем, из которой поднимался тонкий, почти исчезающий пар. Он будто искал, с чего начать, и не находил, а потом просто… стал рассказывать. — Когда мне было семнадцать, — сказал он медленно, уже без прежней лёгкости, — я часто ходил в омежий дом. Не за тем, за чем туда ходят, — добавил он, чуть криво улыбнувшись. — Я туда ходил… для галочки, чтобы у клана не возникало лишних вопросов, потому что все ждали омегу, на которой я женюсь, но, как ты знаешь, с омегами у меня не складывается, — он лениво провёл пальцем по краю стола, будто это помогало удерживать мысль. — Я платил, просто чтобы закрывали дверь и не задавали вопросов, — короткая пауза, — и там я увидел его. Он не готовился к этому рассказу. Это было слышно сразу — в паузах, в том, как он подбирает слова, как перескакивает с мысли на мысль, как будто сам только сейчас заново проходит через это. Не рассказывает — вспоминает вслух. Голубые глаза поднялись на секунду, но не на Сугуру, будто сквозь него, куда-то дальше, и сердце защемило, как тогда. — Ему было пять. Один из клиентов таскал в омежий дом своего сына. Иногда оставлял его там… на пару часов, потом — на день, потом… — Сатору на секунду запнулся, — потом просто перестал возвращаться. И никто ничего не сделал, — он пожал плечами, будто это было очевидно. — Там всем было плевать: у каждого свои дела, своя работа, свои клиенты, — он на секунду закрыл глаза, будто вспоминая. — Мегуми сидел на лестнице, всегда в одном и том же месте. Тихий, грязный, иногда голодный… — он замолчал, будто слово “голодный” застряло где-то внутри, потом продолжил, уже быстрее, будто боялся остановиться: — Я начал приносить ему еду, игрушки, садился рядом, пытался говорить, а он… не отвечал. Долго, — Сатору опустил взгляд, крутя в пальцах печенье. — Но потом… начал. Я не мог его там оставить. Просто… не мог, — он провёл рукой по волосам, взъерошив светлые пряди. — У меня уже была квартира, клан купил… на будущее. Я им наврал, что собираюсь жениться, что мне нужна семья, что… — он хмыкнул, — планирую детей. Чтобы у Мегуми была своя комната, — он на секунду посмотрел на Сугуру. — Забавно, да? Я начал готовиться: юристы, документы, деньги — всё, что нужно, чтобы вытащить его оттуда. И как только мне исполнилось восемнадцать — я его забрал. Повисла долгая пауза, такая тяжелая, что давила на голову. Сатору правда верил, что ему удастся удержать всё, но пришлось делать выбор. — Клан… — он тихо выдохнул и уголок его губ дернулся, — был в восторге. Представь: наследник семьи Годжо тайно усыновляет какого-то… — он запнулся на секунду, — неизвестного ребёнка из публичного дома. Позор, — он коротко рассмеялся. — Они не могли ничего сделать. Уже не могли. Поэтому сделали всё остальное, — Годжо откинулся на спинку стула, глядя в потолок. — Забрали квартиру, машину, деньги — всё, что давал клан, — голос оставался ровным, но в нём уже не было той лёгкости, с которой он начинал. — Думали, что я одумаюсь, приползу к ним на коленях... Чёрта с два. Я учился, работал, брал Мегуми с собой везде, куда мог — на пары, на подработки, сидел с ним ночами, когда он не спал, учился сам… и учил его, как жить в мире, который его уже один раз выбросил. Он снова упрощал. Сводил всё к коротким фразам, к сухим формулировкам, как будто это была просто последовательность событий, но за этим чувствовалось что-то гораздо большее — конфликт, разрыв, цена, которую он заплатил и о которой не хотел говорить подробно. Альбинос замолчал, ненадолго зажмурившись, пока старые картинки проносились перед глазами, и тихо добавил: — Вот и вся история, — и только после этого понял, что сжал пачку печенья так сильно, что она хрустнула в руках. Это не “вся история”. Это версия, в которой нет половины боли, нет деталей, нет того, как это на самом деле ощущалось, но именно так её можно рассказать, не разваливаясь на части. Сатору рассмеялся, но не громко, а так, будто этот смех вырвался сам, без разрешения. Он наклонился вперёд, оперевшись локтями на стол, и посмотрел на Сугуру чуть снизу вверх — внимательно, почти с вызовом. — Ну? — протянул он. — Это тоже звучит жалко? Вопрос был слишком прямой, как будто он сам уже знал ответ, но всё равно хотел его услышать. Сугуру не ответил. Даже не моргнул, просто уставился на него, пока его феромоны начали дрожать, а глаза округлились, как будто он слышал в этой истории что-то слишком личное и болезненное. В карих глазах завыла не скрытая боль, что-то большее, чем просто сочувствие чужой тоскливой истории. Сатору выдержал этот взгляд секунду, потом две, а потом снова улыбнулся, отводя глаза, будто сам же и решил, что не хочет получать ответ. — Я ещё какое-то время общался с ними, — продолжил он уже спокойнее, почти лениво, как будто речь шла о чём-то незначительном, — С матерью, с отцом, — он покрутил кружку в пальцах, наблюдая, как внутри колышется тёмный чай. — Потихоньку, втихаря, как подросток, который делает что-то запретное, а потом Мегуми проявился. Омегой, — он поднял взгляд, и в глазах мелькнуло что-то острое. — И на этом всё. Он снова рассмеялся, но в этот раз громче. — Это же абсурд, — сказал альбинос, качнув головой. — Мой отец — альфа, Годжо, но моя мать — омега. Сейчас у неё та же фамилия, тот же клан, но она омега. По крови она не Годжо, но к ней относятся, как к равной. Не как к альфе, конечно, но все равно… — он развёл руками, будто показывал всю нелепость ситуации. — Но если появляется ребёнок — он обязан быть альфой, иначе… — пожал плечами, — брак. Он откинулся на спинку стула, глядя куда-то в сторону. Это было абсурдно и несправедливо. — Жалкие. Вот они правда жалкие, — слова прозвучали почти спокойно, но в них было слишком много. Слишком много накопленного, слишком много того, что не проговаривалось годами. Сатору на секунду замолчал, как будто слова закончились или как будто он сам дошёл до какой-то точки, за которой уже нельзя было продолжать тем же тоном, но потом — почти резко — его лицо изменилось, словно он сам себя одёрнул, собрал, и улыбка вернулась. Не та, что раньше — не защитная, не пустая, а живая и тёплая. — Зато у меня есть Мегуми, — это было сказано уже совсем иначе, Годжо чуть подался вперёд, опершись локтями на стол, и на секунду даже прикрыл глаза, будто сам себе это проговаривал. — И он… стоит всего этого. Даже если делает вид, что я его раздражаю. И в этом “раздражаю” было столько нежности, что оно звучало почти как признание. — Он… сложный, — продолжил Сатору, чуть наклонив голову, будто подбирая слова. — Очень. Закрытый, упрямый, с лицом, будто ему весь мир должен, но при этом… — он на секунду задумался, — правильный. Самый лучший. У него есть какое-то своё внутреннее понимание, как должно быть, — Годжо постучал пальцем по столу, оттряхивая крошки с ладони, — и он за него держится, даже если это делает ему хуже. Он не любит быть слабым, вообще, даже когда ему плохо — он будет молчать до последнего. Он ненавидит всё это — омеги, альфы, тело, реакции… Не хочет быть “милым”, не хочет, чтобы его кто-то защищал, не хочет, чтобы его… — он замолчал на секунду, подбирая слово, — воспринимали как что-то хрупкое, но мир всё равно будет. Он поднял глаза на Сугуру и в этот раз в них уже не было ни смеха, ни иронии, а только усталость и родительская тревога. — И я не знаю, как его от этого защитить. Мегуми, конечно, делает вид, что справится сам, — добавил он, уже мягче. — И, возможно, даже справится, но это не отменяет того, что я за него… — он запнулся, — боюсь. Потому что он омега, а мир... слишком жесток к ним. И это прозвучало слишком честно, чтобы быть шуткой. Сугуру долго не отвечал. Он сидел, слегка наклонившись вперёд, опираясь локтём о стол, и смотрел на Сатору — уже не так, как раньше — не холодно, не скользяще, не оценивающе с привычной дистанцией. Этот взгляд стал глубже, тяжелее, как будто что-то в его голове перестроилось, заняло новое место, и теперь он смотрел на него совершенно иначе. Не как на клиента, не как на очередного “тупого альфу”, а как на человека, которого вдруг стало сложнее упростить до одной роли. В огненном, густом запахе его феромонов больше не было той резкой и колющей злости — он стал ровнее, теплее, будто пламя перестало метаться и просто горело. Сатору это чувствовал даже сквозь алкоголь, но Сугуру всё равно не спешил с ответом. Гето протянул руку, взял печенье, лениво развернул упаковку, словно возвращаясь к чему-то более простому и безопасному, чем этот разговор. Откусил, пожевал. Секунда, две и только после этого, не отрывая взгляда от Сатору, сказал: — Ты соврал: просто отвратительное печенье, — едва заметная тень усмешки мелькнула в уголке его губ. — Как и твоя квартира. Сатору тихо рассмеялся, не обиженно, не защищаясь, а будто даже с каким-то облегчением, что разговор снова вернулся на знакомую, безопасную территорию, где можно было шутить, где можно было не говорить слишком много правды, но взгляд Сугуру не изменился. Он всё ещё смотрел, и в этом взгляде оставалось что-то новое, что уже нельзя было просто свести к привычной жесткости. Годжо немного помолчал, разглядывая гостя через стол, будто решался, потом чуть наклонился вперёд, подперев подбородок ладонью, и с той самой ленивой, пьяной серьёзностью, которая делала его вопросы странно прямыми, спросил: — Расскажешь что-нибудь о себе? Сугуру даже не задумался. — Тебе не нужно ничего обо мне знать. Ответ был короткий и ровный, как отрезал. Сатору тихо хмыкнул, будто и не ожидал другого. — Ладно, — протянул он. — Тогда я буду спрашивать, а ты отвечай, — он прищурился, как будто собирался устроить допрос, и ткнул в него пальцем: — У тебя есть семья? — Нет, — без паузы, без эмоций. — Друзья? — Нет, — тот же тон, та же отстранённость. Сатору на секунду замолчал, но не отступил. — Ты в отношениях? Сугуру вдруг коротко рассмеялся и в этом смехе снова появилась та самая жёсткость, почти насмешка. — Ты забыл, кем я работаю? — Ну… мало ли. Может, у тебя есть кто-то особенный, кто относится... с пониманием к твоей работе. Сугуру ничего не ответил, но взгляд стал холоднее, и Сатору это почувствовал, но, как обычно, решил пойти дальше. — А тебе вообще нравится, когда тебя… — он чуть наклонил голову, явно уходя в более интимную сторону, — трогают? Ну работа твоя нравится? Ты же там не в рабстве или что-то такое? Сколько у тебя "маленьких альф"? — Хватит, — резко оборвал его Сугуру. Голос стал жёстче, это сказано было уже без улыбки. Сатору поднял руки в жесте “сдаюсь”, но уже через секунду снова улыбнулся. — Всё-всё, понял, — протянул он. — Тогда… лёгкая версия. Он выпрямился, будто действительно решил сменить тему, и вдруг совершенно серьёзно спросил: — Любимый цвет? Сугуру на секунду замолчал, а потом чуть прищурился. — Чёрный. Сатору кивнул с таким видом, будто это было крайне важное открытие. — Уважаю, — и тут же продолжил: — Любимая еда? Сугуру вздохнул, но на этот раз уголок его губ дёрнулся. — Нормальная. — Это не ответ, — тут же отозвался Годжо. — Любая, которую не готовят на этой грязной кухне, — спокойно парировал он, и Годжо рассмеялся. — Жёстко, — он постучал пальцем по столу. — Время года? — Осень, — ответ прозвучал уже мягче и на этот раз Сугуру даже не скрывал лёгкой улыбки. Сатору заметил это сразу и довольно прищурился. — О, ты умеешь отвечать нормально. — Не обольщайся, — сухо бросил Сугуру, но улыбка всё ещё держалась. Сатору откинулся на спинку стула, разглядывая его с тем самым странным, внимательным интересом, который появлялся у него всё чаще. — Значит, чёрный, осень… — пробормотал он. — Уже что-то. И вот это уже странно, потому что Сугуру не ушёл, не оборвал разговор, не встал, а вместо этого остался и даже отвечал, и этим сам ломал ту дистанцию, которую не так давно пытался удержать. Сатору какое-то время просто смотрел на него, будто примерял в голове следующий вопрос, перебирая варианты, как будто это была игра, в которой он не хотел проигрывать. Потом всё-таки спросил: — Как ты туда попал? Это уже не интерес — это прямой удар в закрытую зону, и Сатору это знал, но всё равно спросил. Он не уточнял, и не нужно было: Сугуру сразу понял. Его взгляд чуть потемнел, плечи едва заметно напряглись. — Это не твоё дело, — ответил он холодно и без паузы, без попытки смягчить. Как всегда. Сатору кивнул, будто принял, но через секунду уже снова склонил голову. — Тебя заставили? — Я сказал — не твоё дело. Тон стал жёстче, но Сатору не остановился — алкоголь делал своё. — Или ты сам туда пришёл? — он говорил почти задумчиво, будто рассуждал вслух. — Ты же… — он чуть прищурился, — не выглядишь как человек, который просто плывёт по течению. — Ты всегда такой тупой, когда пьяный? — бросил он. — Только когда мне интересно, — Годжо сделал глоток чая. — Сколько тебе платят? — продолжил он, уже почти автоматически. — И… тебе вообще нравится это? Гето откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и посмотрел на него так, будто решал, стоит ли сейчас встать и уйти или ещё ненадолго задержаться. — Что это за допрос? — наконец сказал он. Сатору развёл руками. — Интерес. — Плохой у тебя интерес. Прекращай. — Зато искренний. Сугуру некоторое время молчал, разглядывая чай в кружке, будто решая, стоит ли продолжать этот разговор, а потом всё-таки поднял взгляд. — Почему он в больнице? — Сугуру сглотнул. — Мегуми. Годжо кивнул, провёл рукой по лицу, будто стирая остатки улыбки и на этот раз он не стал отшучиваться. Голос стал ровнее, даже трезвее, чем всё, что он говорил до этого: — У него началась течка, — добавил он, чуть опуская взгляд. — Резко. Какая-то… аномально сильная течка, — он коротко улыбнулся, а следом нервно облизнул губы. — Его друг альфа покрывал его феромонами, я тебе рассказывал, кажется, — Годжо замолчал, будто прокручивая в голове всё заново. — Я знал, как это работает, но сегодня узнал, что от доминантного альфы достаточно даже одного раза. И… этого хватило. — Дерьмово, — Сугуру тихо хмыкнул, сделав глоток чая. Сатору повторил, медленно, будто собирая мысли. — И в итоге его организм среагировал так, будто… — он не договорил, но и не нужно было. — Течка началась на тренировке, Мегуми занимается баскетболом, там команда из пятнадцати человек и все альфы, кроме… кроме Мегуми. И его друг — Юджи, привел его к нам домой и сидел под дверью, закрыл его в комнате, — Сатору на секунду сжал пальцы. — Альфа, который сам не до конца понимает, что с ним происходит, закрылся в одной квартире с омегой в течке за дверью. Омегой, которая ломится наружу и просит его войти. — Ты говорил он недавно проявился? — вдруг спросил Сугуру, и у Годжо сжалось горло. Он слушал его, а не делал вид. Он помнил, что Сатору о себе рассказывал, и эта мысль так приятно защекотала сознание, что у альбиноса не было другого выхода — он тут же вцепился в нее, как в что-то очень и очень значимое. — Ага, — он провёл рукой по волосам. — Я уверен, что не каждый взрослый альфа удержался бы, ты слышал эти феромоны… А он просто сидел, закрыв нос рукой, и… держался. Плакал, трясся, говорил, что ничего не делал, но держался. Не входил. Юджи, он... хороший. Правда хороший. В голосе не было восторга от ситуации, но было тяжёлое честное уважение. — А теперь Мегуми в больнице, — сказал Годжо уже совсем спокойно. — А я… — альбинос улыбнулся, глядя в сторону, — пью чай с тобой и рассказываю это всё, как идиот. Он замолчал и на этот раз не сразу нашёл, что добавить. С одной стороны, так хотелось этим поделиться с кем-то особенным. Так приятно, что этим особенным оказался Сугуру, никого "особенного" у него больше не было — он этого и хотел — но было страшно, что его снова отрежут так просто. Даже за чаем с печеньем в его кухне. Наверное, здесь это было бы еще хуже. Сатору какое-то время молчал и просто смотрел. Слишком долго, чтобы это можно было списать на случайность или на алкоголь. Взгляд скользил по лицу Сугуру — по линии скул, по губам, по тёмным глазам, в которых сейчас не было той привычной холодной отстранённости. Огонь в его феромонах больше не вспыхивал резко, он горел ровно, глубоко, и от этого ощущался теплее. Сатору задержал дыхание чуть дольше, чем нужно, и только потом, словно опомнившись, мягко улыбнулся. — Ты знаешь… — начал он, голос стал мягче и медленнее, снова пьяным, — ты правда красивый. Это было сказано без шутки, без защиты, а просто, как факт. Он наклонил голову, разглядывая Гето уже почти лениво, но в этом было слишком много внимания. — Прямо… — он прищурился, подбирая слово, — раздражающе. Сугуру коротко закатил глаза, но не отвёл взгляд. — Зачем ты опять начинаешь, — пробормотал он, а Годжо только тихо рассмеялся. — А что? — он развёл руками. — Мне можно. Я же пьяный и у себя дома, — Сатору чуть провёл пальцами по тёплой чашке, будто собираясь с мыслью, после которой могло быть слишком больно, и вдруг сказал: — Давай не будем заканчивать так рано. Оставайся. Он сказал это так, будто речь шла о чём-то простом, почти бытовом, но внутри всё сжалось слишком резко. Потому что это уже не было про вечер, не было про фильм или чай — это было про “не уходи сейчас”, про попытку удержать момент, который ощущался слишком правильным и слишком хрупким одновременно. Слова прозвучали проще, чем он чувствовал. Внутри все трепетало, и Сатору из последних сил сдерживал хвою, чтобы она не дала ни единого намёка на его нервозность. На всю значимость. — Посмотрим что-нибудь, — добавил он уже легче, будто смягчая. — Фильм или сериал. У меня есть… телевизор, — уголок губ дёрнулся, когда он осознал, как глупо звучит. — И печенье, — добавил он, кивнув на стол, будто это был серьёзный аргумент. Сугуру молчал несколько секунд и смотрел прямо на Сатору, снова оценивая его, но на этот раз будто глубже, чем раньше. Будто проверял, тот ли это человек, которого он знал, или уже нет. Он тихо выдохнул, отвёл взгляд на секунду, словно разбираясь в собственной драме, и снова посмотрел. — Ты настырный, — сказал он грубо, но в голосе не было той привычной жёсткости. — Ладно. И это “ладно” прозвучало почти спокойно, как будто он сам до конца не понимал, почему соглашается, но всё равно остался. Слово не было лёгким, оно не звучало как спонтанное решение — скорее как уступка чему-то внутри, чему он не хотел давать имя. Сатору даже не пытался скрыть, насколько он рад, это было видно сразу. Он резко вскочил со стула, так, что тот с глухим скрипом отъехал назад, и на секунду даже потерял равновесие, но тут же рассмеялся, поймав себя на ногах. — Отлично, — выдохнул он, слишком живо, слишком ярко для человека, который ещё недавно сидел с тяжёлым взглядом и говорил о вещах, от которых обычно становится тише. И прежде чем сам успел осознать, что делает, он наклонился к Сугуру и быстро, почти по-детски, чмокнул его в щёку. Коротко и легко, будто это было самым естественным действием в мире — и тут же отскочил. — Пойдём! Годжо сделал это быстрее, чем успел подумать, как будто тело решило раньше него, и только отскочив, он понял, что это уже не вернуть назад, не отыграть, не обесценить. Но странно — ему не хотелось. Он уже разворачивался, уже шёл в сторону гостиной, почти бегом, не дожидаясь реакции, не оборачиваясь, будто если остановится — всё исчезнет, и этот вечер снова станет обычным. — Я сейчас включу что-нибудь на свой вкус! — Ты вообще… — голос Сугуру резко ударил в спину, — не делай так больше! Но Сатору его уже не слушал или делал вид, что не слышит. Он влетел в гостиную, схватил пульт, пару раз промахнулся по кнопкам, пока экран наконец не загорелся мягким светом. Стриминговая платформа, смена кадров, шум. Годжо остановился на чём-то случайном — каком-то фильме, который был то ли сиквелом, то ли приквелом к популярной трилогии, но его это, кажется, не волновало. — Сугуру! — крикнул он через плечо, устраиваясь на диване, неуклюже закидывая ноги и поправляя подушку. — Давай сюда! — он повернул голову к проходу, улыбаясь широко, почти беззащитно. — У нас кино! И в этом “у нас” прозвучало что-то слишком простое. Слишком тёплое для их странных, запутанных отношений, но звучало естественно, будто так было всегда. Без уточнений, без договорённостей, без необходимости объяснять, кто они друг другу. И именно в этой простоте было что-то почти болезненное — потому что это было тем, чего у него не было. Сугуру появился в проходе не сразу, а когда появился, то выглядел так, будто уже успел пожалеть о своём решении остаться. Взгляд тяжёлый, едва заметно сморщенный нос, губы сжаты в тонкую линию — вся его поза говорила о недовольстве, о контроле, о привычке держать дистанцию даже там, где уже поздно отступать, но он всё равно подошёл и сел на диван — чуть в стороне, оставляя между ними расстояние, которое Сатору, конечно же, не собирался уважать. Годжо даже не дал этому расстоянию просуществовать дольше секунды: мягко, но уверенно придвинулся ближе, а потом и вовсе устроился у него на ногах, будто это было самым очевидным решением в мире. Рука сразу нашла его колено — пальцы легко сжали ткань джинсов, словно проверяя, что он настоящий, что не уйдёт и не исчезнет. Голова коснулась бедер, устраиваясь на них поудобней, как на самой прекрасной подушке в мире. Сатору поднял на Сугуру взгляд, его тёплая улыбка была чуть размытая алкоголем, но честная, как у ребенка. — Я давно не был на свидании, — сказал он как будто между прочим, но в голосе было что-то странно тихое. — Это не свидание, — фыркнул Гето сразу же жёстко, как всегда, но в этот раз без того резкого края, который обычно резал воздух. — Конечно, — Сатору только улыбнулся шире. — Я серьезно, — продолжил брюнет с каким-то особым раздражением, но альбиносу на его коленях было плевать на формулировки. Это свидание. — Да, да, — он даже не пытался спорить, а просто устроился чуть удобнее, прижавшись, позволяя себе больше, чем должен был. И стало тихо, экран мерцал светом, звуки фильма растворялись где-то на фоне, и только закончилась заставка, как вдруг Сатору почувствовал лёгкое неторопливое прикосновение. Пальцы Сугуру появились в его волосах осторожно, будто это было что-то случайное и незначительное, но они не остановились. Провели по светлым прядям, задержались, начали медленно перебирать. Сатору сперва замер, а потом едва заметно расслабился, опустив плечи, позволяя этому прикосновению остаться. Без шуток, без слов, просто так. И в этой тишине, между светом телевизора и тихим дыханием, было что-то слишком спокойное для них обоих. Они смотрели долго. Фильм давно перестал быть важным — сюжет ускользал, диалоги растворялись, сцены сменялись одна за другой, но Годжо Сатору не следил за этим по-настоящему. Свет от экрана мягко ложился на их лица, размывал черты, делал всё вокруг чуть нереальным, будто этот вечер выпал из времени. Сатору почти не двигался. Лежал на нём, чувствуя под щекой тепло, под пальцами ткань джинсов, в волосах ленивые, редкие движения чужих пальцев. Алкоголь медленно разливался по телу тяжестью, делал мысли вязкими, а чувства слишком громкими. В какой-то момент он понял, что уже слишком: слишком пьяный, слишком расслабленный, слишком открытый. — Сугуру, — тихо позвал он, не поднимая головы. Тот отозвался не сразу. — М? Годжо чуть повернулся, запрокинув голову назад, чтобы видеть его лицо, и на секунду просто завис, глядя в эти тёмные глаза, в которых отражался свет экрана. И сказал просто и абсолютно без подготовки: — Я в тебя влюбился, — слова прозвучали спокойно, почти буднично, но от этого только сильнее. Сугуру даже не моргнул — секунда, две, а потом он тихо выдохнул через нос. — Ты идиот, — сказал он не резко и не зло, а просто как констатацию факта. — Я и так это понял. Годжо рассмеялся, сначала тихо, потом чуть громче, будто сам же испугался собственной откровенности и тут же попытался её обесценить: — Ну да, — протянул он. — Никакой интриги… Но я же тоже тебе нравлюсь, правда? Сугуру не отрывал взгляда от фильма, аура огня оставалась такой же ровной, но блондин цеплялся за то, что и хвоя не рвала пространство, хоть внутри был ураган. Он уже не мог остановиться: — Давай встречаться, — сказал Сатору вдруг, будто предлагал что-то совершенно простое. — Серьёзно, — пауза, в которой альбинос ждал какой-то реакции — не дождался. — Уйдёшь с этой работы, — продолжил он, глядя на Сугуру снизу вверх, не отрывая взгляда. — Будешь жить у меня. Я тебя обеспечу, не переживай. Или... можешь не уходить, если она тебе нравится. Это прозвучало… нелепо, слишком прямолинейно и слишком по-детски. Это был импульс, как продолжение той же линии — не продуманное решение, а естественное пьяное “тогда давай дальше”. Сугуру еще несколько секунд помолчал, глядя на экран, а потом низко и тихо рассмеялся, но по-настоящему, без злости и обычной колкости, наверное, потому что это было абсолютно абсурдно. Он наклонился, взял Сатору за подбородок и без усилия развернул его голову обратно к экрану. — Смотри фильм, — сказал он спокойно, как будто ничего не произошло. Как будто эти слова не повисли между ними чем-то слишком тяжёлым. Но его пальцы задержалась на светлокожем лице на секунду дольше, чем нужно, прежде чем отпустить. Гето вернул руку в волосы Сатору, и его движения стали медленнее, глубже — уже не просто ленивое перебирание волос, а почти осознанное, внимательное прикосновение. Пальцы скользили по светлым прядям, задержались у линии лба, провели по тёплой, чуть влажной коже. Сатору тихо выдохнул, его тело отреагировало сразу — расслабилось ещё сильнее, будто окончательно перестало держаться. Тлеющие угли начали обволакивать все его естество и он выпустил хвою наружу, подставляя под это приятное давление. Пальцы прошлись по его лбу, мягко, почти убаюкивающе, потом по вискам, где пульс бился слишком быстро, потом ниже к шее, где кожа была особенно чувствительной. — У меня завтра выходной, давай я тебя отвезу в своё секретное особенное место… — пробормотал он прикрывая голубые глаза, пока чужие пальцы блуждали по его шее. — Только ты и я… Сатору буквально таял: это было слишком просто и слишком хорошо. Он даже не пытался это скрыть — дыхание стало ровнее, тяжелее, пальцы чуть сильнее сжали ткань на его коленях, а потом… отпустили. Мысли расплывались, звуки фильма исчезали, оставляя только тепло и этот ровный, спокойный ритм чужого присутствия рядом. Где-то на границе сна он ещё чувствовал, как его зовут. — Сатору… — голос был тихий, словно пробивающийся сквозь толщу воды, но звучал уже где-то очень далеко. Он не ответил, только едва заметно повёл головой, будто пытался понять, где он вообще находится. — Ты что, спишь? Слова дошли уже смазано, почти неразличимо. Щёлкнул телевизор, комната погрузилась в тишину, и в этой тишине Сатору почувствовал движение — его осторожно подхватили. Тело на секунду напряглось — рефлекторно, но тут же снова расслабилось, когда он узнал. Тепло, запах, огонь. Феромоны Сугуру ощущались иначе, чем раньше — не резкие, не давящие, а мягкие, тёплые, как согревающий в холодном лесу костер, от которого не хочется отстраняться, а только придвинуться ближе. Он уткнулся куда-то в чужое плечо, почти бессознательно, чувствуя, как его несут, пока Сугуру что-то тихо и раздраженно бубнил себе под нос, но без злости. Слова не складывались в смысл, это был просто звук, под который было спокойно засыпать. Матрас под спиной почувствовался неожиданно резко — холод простыни, такая же холодная реальность. Сатору тихо выдохнул, не открывая глаз. Руки на мгновение исчезли, а потом снова вернулись. Аккуратные движения — стягивают одежду, поправляют, укладывают. Он почти не реагировал, только иногда чуть морщился, когда что-то мешало, но тут же снова проваливался глубже. Потом шаги. Тишина. Пустота рядом. Он уже почти окончательно уснул, когда услышал тихое и глухое: — …похуй. Шорох ткани и движение рядом. Матрас слегка прогнулся, и в следующую секунду Сатору уже тянулся. Руки обвили горячее тело крепко, почти жадно, как будто он боялся, что это исчезнет, если не удержать. Он уткнулся лицом куда-то в плечо, глубже в тепло, в запах, в присутствие, и только тогда — окончательно — уснул. Так сладко, как никогда.