Маленький запутавшийся альфа

Школьная рутина затянула еще с того самого момента, как нога Годжо Cатору ступила за порог. Он сидел за учительским столом в пустом кабинете и смотрел на экран телефона. Сообщение от Сугуру пришло ещё ночью — короткое, как всегда. Просто время и адрес, ничего лишнего. Никаких “как дела” или “скучаю” — глупости. Но было приятно, что сообщение пришло с его личного номера, а не от администратора. Это ведь что-то значит? И почему он вообще об этом подумал? Сатору несколько секунд смотрел на экран, потом заблокировал телефон и убрал его в карман. Мысль о вечере странно успокаивала и одновременно раздражала его — как привычка, от которой невозможно отказаться, как зависимость, которая уже управляла им, давно вышедшая из-под контроля. Он вздохнул и поморщился, учуяв сладкий омежий запах — проклятые подростки никогда не научатся себя контролировать — поднялся из-за стола и направился на обед. В столовой было шумно — всё как обычно. Ученики толпились у автоматов, кто-то громко спорил, кто-то смеялся, однако стоило Сатору появиться в дверях, как несколько разговоров сразу оборвались. Но он успел уловить несколько обрывков фраз: — ...говорю тебе, он ему врезал... — ...у Итадори сломан нос... — ...Фушигуро омега, кем он вообще себя возомнил... — ...это потому что его отец доминантный... Годжо сделал вид, что ничего не услышал, просто прошёл через столовую и остановился у одного из столов, где в группку сбились омеги из класса его сына. — Мегуми. Подросток поднял голову и вопросительно качнул головой. Он сидел с подносом, почти не притронувшись к еде, и выглядел так же спокойно, как всегда — будто слухи вокруг не имели к нему никакого отношения, будто три дня он не прятался дома после того, как на него напал его лучший друг. — Да? — Пойдём, поговорим. Мегуми без особого энтузиазма поднялся и пошёл за отцом в пустой коридор. Когда дверь за ними закрылась и за ней пропал гул столовой, Сатору скрестил руки на груди и несколько секунд молча смотрел на сына, ожидая, что его метод "серьезного взгляда" наконец-то сработает на Мегуми, но некоторые вещи не менялись. — Я слышал сегодня пару интересных историй в столовой, — сказал он наконец. Подросток равнодушно пожал плечами. — Меньше подслушивай. — Я видел Юджи, — Годжо чуть прищурился. Видел Юджи с разбитым носом, который упал перед ним на колени, пустив слезу. Слышал, как тот кричал о новых подавителях, о том, как ему жаль, что он ничего не понимал и больше такое не повторится. И вместо того, чтобы злорадствовать, злиться или обижаться, он выбрал самое ужасное — принять и его сторону. Сатору ведь сам не понаслышке знал, как дерьмово иногда быть альфой. Просто у него был другой набор проблем. Он не простил его, не забыл, но понимал, почему так могло получиться. И поэтому, несмотря на истерику альфы внутри, похлопал Итадори по плечу и сказал, что все наладится. Как бы не ненавидел себя за это. Мегуми не ответил. — У него разбит нос. — Наверное, кто-то ударил Юджи, — подросток лениво прислонился плечом к стене. Ни один мускул на его лице не дрогнул. — Альфы любят мериться силой. Сатору несколько секунд смотрел на него, пытаясь выдавить из сына правду, но у него было мало шансов. Мегуми не поддавался. Никогда. — Он приходил ко мне извиниться, — сказал Годжо на выдохе. — Говорил, что почти ничего не помнит. Только какие-то обрывки… Парень перед ним показательно закатил синие глаза и фыркнул. — Он и передо мной пытался извиниться. — И? — Я не хочу слушать тупого альфу, — слова прозвучали холодно и почти безразлично, но Сатору слишком хорошо знал его, чтобы поверить в это спокойствие. Он знал, кем был Юджи для Мегуми. Единственным и лучшим другом, его ярким светом, его батарейкой — и было бы ложью сказать, что он так просто был готов отпустить. Просто он переживал крах их безопасного мира по-своему. Годжо медленно выдохнул. Часть его действительно жалела Юджи. Сатору видел его лицо — растерянное, виноватое и испуганное. Он понимал, что тот не хотел этого. Понимал, что гормоны иногда превращают молодых альф в ходячие катастрофы. Что гормоны вообще только все портили, и история Фушигуро и Итадори была не первой и не последней. Но рядом стоял Мегуми, и у него на руках всё ещё оставались тёмные следы от чужих пальцев. — Слушай, — сказал он мягче, проведя рукой по затылку, — я не пытаюсь тебя заставить прощать его… — Не пытайся, — резко перебил подросток. — Я просто хочу знать, если еще что-то происходит. Мегуми на секунду отвёл взгляд. — Ничего не происходит. — Мегуми. — Я сказал: ничего, — он поднял глаза, и на этот раз в них мелькнуло раздражение. — Он подошёл, начал говорить. Я сказал ему отвалить. Он не отвалил, — пауза, в которой парень раскинул руки в стороны, в которой должно было звучать что-то вроде: "тогда я ему врезал". — Вот и всё. — Ладно. Мегуми выпрямился. — Всё? — Всё. Фушигуро просто коротко кивнул и ушёл обратно в сторону столовой, к новым друзьям, которые раньше вообще его не интересовали. Сатору ещё несколько секунд стоял в пустом коридоре, потом достал телефон и снова посмотрел на сообщение от Сугуру. Всё так же пусто — время и старый адрес. До встречи оставалось ещё больше четырёх часов, а ноги уже были готовы в припрыжку мчаться к нужному месту. День прошёл почти незаметно: Сатору провёл уроки на автомате, отвечал на вопросы, проверял тетради, делал всё то же самое, что делал каждый день. Со стороны он выглядел таким же, как всегда: расслабленным, немного ленивым, с лёгкой улыбкой, от которой ученики обычно забывали, что перед ними преподаватель. Но внутри всё было иначе. Мысли снова и снова возвращались к Мегуми, к тому короткому, упрямому “я не хочу слушать тупого альфу”, к прошедшим трем дням, которые они провели вдали от всего мира, позабыв о том, что было за порогом квартиры. Сатору понимал, что Юджи не хотел этого. Понимал, что мальчик правда не помнит половину произошедшего, знал, что он влюблен, понимал, насколько ему больно и страшно. Лучше всех знал, что молодые альфы часто становились заложниками собственных инстинктов — он видел это не раз. Но понимание ничего не меняло — Мегуми был его сыном, и это автоматически делало всё остальное второстепенным. К вечеру напряжение внутри стало таким густым, что Сатору вдруг поймал себя на странной мысли: ему страшно хотелось поговорить об этом с Сугуру. Поделиться тем, что его тревожило. Рассказать, чем он жил последние дни, что его ждало дома после их последней встречи. Сатору тихо фыркнул сам себе под нос, когда поймал эту мысль. Глупость. Он уже тысячу раз напоминал себе, что всё, что происходило между ними — это контракт. Услуга. Роль, за которую он платит деньги — ничего больше. Но мысль всё равно возвращалась. Липкая, от которой невозможно отмыться. Сугуру. Сатору поймал себя на том, что представляет его лицо, спокойный взгляд, лёгкую ухмылку, с которой он обычно слушал его болтовню. Сугуру. Как он даст очередной совет бездействовать и просто плыть по течению, несколько раз сказав слово "контроль" в одном предложении. Годжо резко выдохнул, поморщившись. Идиот. Он завёл машину и выехал со школьной парковки. Город медленно погружался в вечерний шум: огни витрин, люди на перекрёстках, запах уличной еды, который доносился сквозь приоткрытое окно. Чем ближе он был, тем больше в его голове звучало мыслей про Сугуру, и тем дальше расползались все остальные. Когда впереди показался маленький круглосуточный магазинчик на углу, он вдруг резко затормозил у тротуара. Несколько секунд просто сидел за рулём, глядя на вывеску, взвешивая своё решение снова выставить себя полнейшим придурком. Ладно, будет придурком. Он вздохнул и все-таки вышел из машины. Что-то внутри умоляло сделать это. Что-то невинное и тёплое, что-то, что нельзя было пускать в такие места, где обитал Сугуру, но и отрицать происходящее было глупо. Сатору ведь не был идиотом. Внутри магазин был почти пустой. Альфа долго стоял у полки со сладостями, разглядывая разноцветные коробки, как будто выбор конфет требовал серьёзных размышлений. Он взял одну коробку, потом вернул её обратно, взял другую, и только через пару минут понял, что ведёт себя ровно так же, как в прошлый раз. Он сам над собой тихо посмеялся: — Чёртов идиот, — пробормотал он под нос, практически беззвучно. В конце концов он выбрал конфеты из тёмного шоколада с разными эксравагантными начинками и двинулся к кассе. Уже почти расплачиваясь, он заметил на полке бутылку вина и, не особо думая, добавил её к покупкам, особо не выбирая. Сатору редко пил и плохо разбирался в алкоголе — его уносило от одного глотка — поэтому взял что-то не слишком дешевое и не слишком дорогое, чтобы не выглядеть как кто-то, кто слишком старается, или кто-то, кому плевать. Когда он вышел из магазина и сел обратно в машину, то несколько секунд просто смотрел на пакет на пассажирском сиденье, и вдруг понял — это было настолько очевидно, что стало даже смешно. Сатору откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. — Вот же я идиот… Он знал, насколько это глупо. Знал, что всё это началось как услуга. Как сделка, где всё было ясно и просто: деньги, время, роль, секс. Знал, что у Сугуру таких клиентов, как он, наверняка десятки, и всё равно его тянуло к нему. Так, как ни к кому и никогда не тянуло. Он еще никогда не вспоминал чей-то запах с дрожью в коленках. Никогда не фантазировал про следующую встречу. Не таял под теплотой чужих рук. Не бежал, как подросток, в магазин за конфетами. Сатору тихо выдохнул и провёл рукой по волосам. — Влюбился? — спросил он вслух, почти с удивлением, так и не отважившись посмотреть на свое лицо в зеркале или ответить на собственный вопрос. Слово прозвучало странно спокойно, будто он давно уже это знал — просто не хотел произносить вслух. Это пугало и радовало одновременно, потому что, вероятнее всего, со своей симпатией он уйдет домой, а Сугуру примет нового “маленького запутавшегося альфу”. Но, по крайней мере, он впервые в жизни почувствовал это. И это было хорошо, даже когда безответно. Дорога, как всегда, расплылась где-то в сознании. Сатору поднялся по знакомой лестнице медленно, почти лениво, хотя внутри всё было совсем не спокойно. В руках шуршал пакет из магазина — тщательно подобранная коробка конфет и бутылка вина, выбранная почти наугад. Он сам не знал, зачем вообще это купил. Наверное, просто потому, что хотелось прийти не с пустыми руками. Наверное, мало кто так делал, и хотелось как-то выделиться. Перед дверью он остановился. Несколько секунд просто стоял, глядя на ручку, будто она могла ответить на какой-то вопрос, который он не решался сформулировать. Потом тихо выдохнул и постучал. Дверь открыл почти сразу, не дожидаясь ответа — это ведь его время. Первое, что Сатору увидел — были руки на шее Сугуру. Не буквально руки, конечно, а следы. Тёмные, неровные, словно кто-то сжимал его горло слишком сильно. Пальцы, отпечатавшиеся под кожей грубыми пятнами, которые только начинали темнеть. Сатору замер на пороге, открыто уставившись. В груди мгновенно вспыхнула злость — резкая, горячая, почти инстинктивная, которую невозможно контролировать. Он даже не успел подумать, откуда она взялась, но внутри уже что-то резко и болезненно дёрнулось. Горячие и тяжёлые феромоны поднялись почти мгновенно, с металлическим привкусом злости. Это было рефлекторно, почти примитивно. Защитить. Найти. Разорвать. Его взгляд застрял на этих следах, и Сугуру сразу же это заметил. Он медленно прислонился плечом к стене у окна и провёл пальцами по собственной шее, точно там, где были отпечатки. — Насмотрелся? — спросил он своим самым резким тоном. Сугуру не выглядел раздраженным или напряженным, скорее холодным. Холоднее, чем обычно. Годжо медленно кивнул. Слова почему-то не находились, хотя те обычно выскакивали еще до того, как он успевал сформулировать чёткую мысль. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Сатору не мог прекратить пялиться на следы чьих-то грязных пальцев, а его собственная хвоя начала без спроса царапать кожу. Альфа внутри рычал и метался, хотел найти причину, устранить, защитить, но в голову резко стрельнула одна простая мысль, и Сатору наконец заставил себя говорить. — Клиент? Вопрос прозвучал слишком сухо по сравнению с тем, что кипело внутри, но Сугуру не ответил — не в его стиле было бы реагировать на такие вопросы. Только его феромоны слегка изменились, едва заметно, как бывает, когда альфа раздражён, но нюх Годжо был развит намного сильнее, чем эмпатия. Дым стал гуще, холоднее, с тонкой металлической ноткой, которая обычно появлялась, когда Сугуру начинал злиться. Повисла неловкая пауза, которую Годжо не осмелился заполнить шуткой. В голове еще был Мегуми, был Юджи, было вино и конфеты, а теперь еще и эти чёртовы отметины на смуглой шее. Сатору всё ещё стоял на пороге, не решаясь зайти, застывший в моменте. Он вдруг поймал себя на том, что держит пакет слишком крепко, пальцы слегка побелели, а полиэтилен натянулся. Сугуру наблюдал за ним молча, оценивающе, почти скучающе, а потом отвёл взгляд, будто потерял интерес. Секунда. Другая. — Сегодня ты особенно шумный, — бросил он, вздернув тонкую чёрную бровь вверх. Сатору только лишь ухмыльнулся, хотя внутри всё ещё было напряжение. — Я ещё даже ничего не сказал. — Ты слишком много думаешь, — с нажимом ответил брюнет, закидывая длинные чёрные волосы за спину. — Это слышно. — Ты читаешь мысли или просто любишь делать вид? — Годжо показательно фыркнул. — Тебя читать несложно, — это было сказано без насмешки, просто факт. Сугуру действительно великолепно читал Сатору, и хотелось верить, что так было только с ним. Что он особенный. Наконец Годжо медленно закрыл за собой дверь и сделал несколько шагов вперёд, стараясь не обращать внимания на синяки, но взгляд всё равно цеплялся — за шею, за тёмные отметины, за то, как они контрастируют с кожей. Кто это сделал? Зачем? Это была часть игры? Или Сугуру в опасности? Ему нужна помощь? Сатору всё ещё чувствовал себя немного чужим в 303 комнате, несмотря на то, что уже не впервые приходил. Несмотря на то, что ему тут нравилось. Нравился Сугуру. Что бы он ни делал — даже когда злился и бросал холодные взгляды. Потеребив ручки в руках, он все-таки протянул пакет. — Я… кое-что принес. Это… это тебе. Реакция была такой, словно ее вовсе и не было. Сугуру посмотрел на клиента, потом на пакет, и взял его так, словно это была не забота, а лишняя вещь, которую просто нужно убрать с дороги. С абсолютно безразличным лицом он вытащил коробку конфет, несколько секунд разглядывал её, слегка наклонив голову. Потом достал бутылку вина и, недолго изучая этикетку, тихо фыркнул: — Давно я не пил такую дешевку, — это прозвучал грубо, почти лениво, а в голосе так и сквозило раздражение, но без злости. Даже с лёгкой тенью веселья, и потом… он улыбнулся. Совсем немного, но Сатору этого хватило. Он зацепился за эту улыбку мгновенно, как за что-то редкое, почти случайное, и внутри будто что-то щёлкнуло — напряжение ослабло, дыхание стало легче и мир начал казаться не таким ужасным, как был на самом деле. — Ну… а что ты обычно пьешь? — Годжо слегка пожал плечами, скромно отводя взгляд в сторону. — Я не разбираюсь, просто… Может виски? Или саке? Или… скажи, какое вино ты любишь, чтобы я в следующий раз взял, — быстро затараторил тот, рассматривая мрамор под ногами. — Я редко пью, так что жду подсказку, — с надеждой он резко поднял голову, мечтая увидеть там легкую улыбку, хотя бы тень заинтересованности, но увидел обычную картину. Сугуру даже не поднял на него взгляд, продолжая крутить бутылку в пальцах, а потом поставил ее на стол с тихим стуком. Улыбка исчезла так же быстро, как появилась. — Не нужно, — ответ прозвучал коротко и абсолютно отрезающе. Сатору на секунду растерялся: он привык к тому, что Сугуру так разговаривает с ним. Должен был привыкнуть. Но за двадцать восемь лет он чаще сталкивался с другим: с обожанием, поклонением, хоть и ненавидел это. Если напрячь мозги, то можно было легко понять, что Сугуру всегда выглядел одинаково — безразлично, исключительно профессионально заинтересованно и жёстко. Но потом Годжо возвращался к тому разговору, когда они лежали в постели, в комнате, наполненной их феромонами, которые переплелись, где огонь палил хвою, а та послушно трещала под его жаром. Это было по-настоящему. Сегодня же его движения были чуть резче, чем обычно, а феромоны всё ещё оставались холодными и напряженными. Сатору списал это на инцидент, который оставил на безупречной шее уродливые темные отметины — очевидно же. Годжо не знал о Сугуру по большому счету ничего: семья, друзья, хоть что-то, но был уверен, что если бы он попросил о помощи — Сатору бы без колебаний помог. Насколько глубокой ни оказалась бы проблема и что бы это ни потянуло за собой. Щека непослушно дёрнулась, и Годжо прокашлялся. Это было очевидно с самого начала: он нервничает. По-настоящему. Чтобы сбросить напряжение с тела, Сатору провёл рукой по затылку и попытался найти слова. — У тебя… всё нормально? Сугуру наконец поднял глаза, и Сатору надеялся найти там что-то, зацепиться, но взгляд карих был абсолютно ровный. Спокойный. В нём не было той мягкой насмешки, которая так полюбилась Сатору. Словно он выключил все эмоции, потому что они настолько переполняли его, что могли вырваться наружу, выпустив хоть что-то. — А похоже, что нет? Сатору не знал, что ответить и какой ответ покажется правильным. Он снова посмотрел на следы на шее, и злость внутри вспыхнула снова, но на этот раз сильнее. — Кто-то тебя… — Не твое дело, — резко обрубил Сугуру и взял коробку конфет, лениво устраиваясь на широком подоконнике, будто этот разговор его совершенно не интересовал. Словно он уже закончился. За окном уже начинало темнеть, тусклый вечерний свет ложился на его лицо неровными полосами, подчеркивая природную красоту, и альбиносу в который раз так захотелось прикоснуться... Но правила были чёткими. Он открыл коробку конфет, и шуршание бумаги прозвучало в комнате неожиданно громко. Сугуру вытащил одну, лениво развернул фантик и отправил в рот, почти не глядя на Сатору. — Раздевайся, — сказал он так же лениво, отдавая обычную команду. Годжо несколько секунд стоял у двери, не двигаясь, а следом хмыкнул, пытаясь сбить напряжение: — Даже не предложишь вина перед тем, как начнёшь меня эксплуатировать? — он попытался улыбнуться, разбавить, его шутка вышла натянутой, но он хотел вернуть то игривое, что осталось между ними в последнюю встречу. — Для меня и дешевка сгодится. Но шутка не подошла, и никто даже не улыбнулся. В ответ на нее Сугуру медленно поднял на Сатору взгляд, недовольно осмотрел снизу вверх и слегка нахмурился, когда его взгляд остановился на бледной шее. — Где ошейник? Альбинос моргнул, слегка приоткрыв рот. — Что? Сугуру щёлкнул языком, закатив глаза. — Ты глухой? — он снова лениво развернул конфету. — Где. Твой. Ошейник. Сатору автоматически коснулся шеи. Пусто. Он уже и забыл об этом. После всего, что произошло с ним между их встречами, у него не было даже малейшей возможности думать в этом направлении. В то время не существовало никаких игр — только Мегуми и их маленький искусственный мир, спокойствие в котором он сохранял. Сугуру склонил голову набок, наблюдая за клиентом, и в его глазах мелькнула холодная насмешка. — Я что-то не понимаю, — протянул он, — или маленький альфа решил, что правила на него не распространяются? Сатору почувствовал, как у него напряглась челюсть. Он знал, что это часть игры, что это то, за что тут платят деньги, но он хотел другого. Уже точно знал, чего именно. — Я просто… — Просто что? — Сугуру отправил конфету в рот. — Ты получил задание. Элементарное. Даже тупой альфа должен был справиться. Я думал, ты не тупой, — он посмотрел на Сатору с ленивым презрением. — Или ты именно такой? Слова прозвучали легко, буднично, абсолютно спокойно и присуще Сугуру, но Сатору всё равно кольнуло. — У меня были причины, — сказал он тихо, эмоционально возвращаясь в тот вечер, когда снял ошейник. — Правда? — Сугуру даже не изменил выражения лица. Годжо сделал несколько шагов в комнату, он увидел это окно для разговора и резко начал тараторить: — В тот вечер… после нашей последней встречи… — начал он, стараясь звучать спокойно, пока Сугуру продолжал разворачивать конфеты, сконцентрировав все внимание на этом действии. — Я вернулся домой, а там… — Сатору запнулся, картина вспыхнула перед глазами слишком ярко. — Там друг моего сына пытался его изнасиловать… Сугуру никак не отреагировал, он просто жевал конфету и смотрел в окно, поэтому Сатору заговорил быстрее, почти не контролируя слова: — Этот парень, альфа, друг моего сына, почти поставил на нём метку, давил его феромонами. Мой сын бегал по квартире почти час, пытаясь спрятаться… Знаешь, сколько дверей может выломать обезумевший от феромонов недавно проявившийся альфа? — Годжо коротко выдохнул. — Почти все. Сугуру лениво потянулся за следующей конфетой. — Я думал… — Сатору провёл рукой по волосам. — Я так испугался… Я бы не пережил, если бы он что-то сделал с моим сыном, но я… Мне жаль этого альфу. Я знаю его с детства. Это… это ужасно. То, что наша биология превращает нас в зверей… Они всегда были вместе, а теперь не разговаривают… — Годжо громко втянул воздух ртом. — Они были лучшими друзьями, и я не знаю, что будет дальше… Я знаю, что такое постоянно происходит, но когда это коснулось Ме... — он оборвался на полуслове — и так слишком много сюда приносил, — моего сына, то я думал, что сойду с ума... Слова повисли в воздухе, ожидая правильный отклик — Годжо уже задал нужную траекторию. Сугуру медленно развернул очередной фантик, и только когда молчание стало слишком давящим, поднял глаза, в которых по-прежнему не было ни капли интереса: — Я что, спрашивал? Сатору замолчал. Горло почему-то болезненно сжалось, а сердце нервно пропустило пару ударов. Не такой реакции он ожидал, но точно не думал, что тело окаменеет от подобного ответа. — Я спрашивал, где твой ошейник, — Сугуру спокойно отправил конфету в рот. — Я забыл про ошейник. — Тупой альфа, — практически выплюнул он. — Раздевайся, а я пока подумаю, как тебя наказать. Голос был такой же раздражающе ленивый и ровный. Будто всё, что Сатору только что сказал, было чем-то совершенно лишним. Будто это вообще не имело значения. Будто он и не человек, а просто… клиент без лица, который покупает услугу. Словно Сугуру не спрашивал несколько дней назад про его жизнь, не слушал истории про сына и школу. И в этот момент Сатору вдруг почувствовал, как по телу проносится мерзкий холод. Он стоял посреди комнаты и смотрел на Сугуру, сидящего на подоконнике с коробкой конфет в руках, и вдруг вспомнил, куда он пришел. Не к человеку, которому хотелось рассказать, что произошло, не к тому, кто будет слушать. Он пришёл в публичный дом: за услугой, за сексом, отпустить контроль, уладить беду с феромонами. Он получал ту роль, за которую сам же и заплатил. Не бойфренда, не игривый эскорт. Но он хотел не этого. Не роль. Уже нет. Сатору медленно выдохнул и молча потянулся к пуговицам рубашки. Пальцы двигались автоматически, почти без участия мыслей — первая пуговица, затем вторая. Он смотрел куда-то в сторону, стараясь не думать о том, как глупо всё это выглядело несколько минут назад — его попытки объяснить, его рассказ, который никому здесь не был нужен, вино, конфеты. Он уже почти дошёл до третьей пуговицы, когда остановился. Сугуру всё так же сидел на подоконнике, лениво разворачивая фантик за фантиком, и звук шуршащей бумаги почему-то раздражал сильнее обидных слов из его уст. — Мы… — начал Сатору и сам не понял, зачем снова заговорил, — я последние три дня дома сидел. Сугуру не поднял глаз, а Годжо нервно провёл пальцами по воротнику рубашки, так и не расстегнув следующую пуговицу. — Вообще из дома не выходил, — Сугуру по-прежнему молчал, а Сатору продолжил, будто разговаривал сам с собой. — Сидели в квартире… играли в приставку… — он тихо хохотнул. — Он снова обыграл меня раз десять подряд. Сугуру лениво отправил в рот очередную конфету. — Мы заказывали еду из доставки, — продолжал Сатору, всё больше чувствуя себя идиотом, который почему-то не может остановиться. — Смотрели какие-то глупые сериалы. Он заставил меня смотреть мелодраму, — альбинос чуть улыбнулся. — Я даже расплакался в конце. Никакой реакции, Сугуру только тихо щёлкнул фантиком. — Три дня… — он пожал плечами, глубоко вздохнув. — Три дня мы были только вдвоем, и я вспомнил, как было, когда он был совсем маленький. Мы так часто проводили выходные раньше. Он провёл рукой по волосам, когда очередной глупый импульс уже пощипывал губы. — И знаешь… я даже соскучился по шуму города. Сугуру наконец посмотрел на него, но в этом взгляде не было интереса, скорее лёгкое раздражение, когда покупатель перед тобой заболтался с продавцом и ты теперь вынужден ждать, когда все закончится. Внутри Сатору снова начала подниматься неловкость. Он осознал, что всё ещё стоит посреди комнаты с наполовину расстёгнутой рубашкой и рассказывает какие-то бытовые глупости человеку, который явно не собирался их слушать. Пытается стать ближе, пытается открыться тому, кому это не нужно, когда вокруг стояла очередь из тех, кто мечтал об этом. Годжо нервно улыбнулся. — Я тут подумал… — он только начал и сразу же замолчал, слова почему-то вдруг стали тяжёлыми. Сатору снова посмотрел на Сугуру, который продолжал сидеть на подоконнике так же лениво и спокойно, будто всё происходящее было для него просто шумом на фоне, но для Годжо это означало слишком много. — Может… — начал альбинос осторожно, теребя пальцы один за одним. — Может мы могли бы куда-нибудь сходить?.. Сугуру не ответил, и Сатору поспешно продолжил, задыхаясь от тревоги: — Ну… выпить где-нибудь, — он махнул рукой в сторону бутылки на столе. — Или поужинать. Теперь он уже точно чувствовал, как начинает краснеть. Ощущал, как лицо наливается кровью, как подбородок дёргается, а глаза не могут задержаться на чем-то дольше секунды. Это было нелепо. Годжо Сатору, который мог спокойно разговаривать с десятками людей, читать лекции перед полным классом учеников, спорить с начальством — сейчас вдруг запинался, как подросток, приглашая на свидание. Проститутку. — Я не… — поспешно добавил альбинос, — я не имею в виду ничего такого, — он снова запнулся. — Это не свидание. Сугуру молчал. — Хотя… — Годжо почесал затылок, продолжая нервно улыбаться. — Если ты не против, то… ну… это могло бы быть и свиданием. Да, я бы хотел сходить с тобой на свидание, — он тут же махнул рукой. — В смысле… не обязательно. Я просто… — и он замолчал, понимая, что с каждой секундой звучит всё хуже. Проклятье. Сугуру продолжал смотреть на него, словно ничего не произошло. Так же тихо и спокойно, но эта пауза ощущалась тяжелее, чем грубые слова. Неужели такое было настолько частым явлением, что мужчина давно привык? В груди горела неловкость, сердце билось слишком громко, даже для такой ситуации. Словно он подросток, который впервые что-то почувствовал. — Заткнись и раздевайся, — кинул Сугуру, закатив глаза. — Уже достал меня. Это укололо где-то глубоко под ребрами, но Годжо списал все на колики или раннюю стадию гастрита, который ему давно обещали доктора. Он только сжал челюсть, чтобы не выдать внутреннего напряжения с разочарованием, и коротко кивнул, будто принимая правила. Длинные пальцы снова потянулись к пуговицам рубашки, они на секунду запутались — Сатору слишком резко дёрнул петлю, потом выдохнул и начал расстёгивать аккуратнее. Одна пуговица. Еще одна. Неужели не было никакого шанса получить какую-то реакцию кроме холода? Сатору был настолько плох? Сугуру ведь говорил с ним в прошлый раз, сам спрашивал, или ему это приснилось? Сугуру ведь привлекали альфы, разве нет? Или он в рабстве? Поэтому его душили? Нет. Дело в Сатору. Эта горькая мысль заставила остановиться, с застрявшими на пуговицах мелко подрагивающими пальцами. Несколько секунд он молчал, будто надеялся, что Сугуру всё-таки что-то скажет. Что ухмыльнется, отмахнётся, бросит какую-нибудь свою ленивую колкость — любую реакцию, кроме этого холодного, тяжёлого молчания или указки замолчать. Это ведь не вина Сатору, что он не в духе, правда? Годжо ничего не сделал, а в прошлый раз все закончилось хорошо, это не его вина! Пусть только даст шанс или немекнёт — он все исправит! Если нужна помощь — поможет! Но Сугуру продолжал смотреть на него так же спокойно, не проронив ни слова, и от этого "спокойно" становилось только хуже. Сатору тихо выдохнул, цепляясь за свою последнюю надежду цепким хватом, не готовый расстаться со своей навязчивой мыслью: — Слушай… мы же можем просто поговорить, — он попытался сказать это легко, будто это была самая обычная идея. — Я имею в виду… ты всё равно получишь деньги, что бы мы ни делали. Давай просто поговорим. Я хочу просто поговорить с тобой. В воздухе послышался звон. Сугуру резко замер, даже перестав жевать конфету на несколько секунд, а Сатору почувствовал, как воздух в комнате становится плотнее. Огонь нервно дёрнулся, хоть хозяин феромонов и продолжал выглядеть безразлично, но нюх его не обманет. Никогда не обманывал. — Что? — голос был тихим, но в нём уже не было той ленивой натянутой расслабленности. Сатору знал, что говорит что-то не то. Что-то лишнее. Неуместное. Что-то, что в таких местах не принято вытаскивать наружу, но не мог ничего с собой поделать, потому что впервые в жизни это было по-настоящему. — Я просто подумал… — он попытался исправиться. — Мы могли бы немного поговорить. Не обязательно же каждый раз заниматься сексом, мне… мне уже намного лучше, я еще не ходил к врачу, но уверен, что с моими феромонами все в порядке, поэтому… — но он не успел договорить. Феромоны огня снова дёрнулись, Сугуру резко и громко рассмеялся, заполняя всё пространство громким хохотом, но это звучало вообще не весело. Он откинул голову назад, черный шелк коснулся подоконника, его плечи дергались, даже в уголках глаз выступили слезинки. А у Годжо Сатору медленно и уверенно спазмировало каждую мышцу в теле от этой зловещей картины. — Поговорить? — Сугуру медленно повторил это слово, будто пробовал его на вкус. — Ты серьёзно? Поговорить? Годжо молчал. Он не мог заставить себя что-то сказать или сделать хотя бы шаг — к Сугуру или, наоборот, вон отсюда. Ноги приросли к полу, все мышцы тела задубели, и ему оставалось только пялиться на мужчину перед ним, сдерживая всю бурю внутри. Брюнет энергично спрыгнул с подоконника, сделал несколько шагов по комнате навстречу клиенту, лениво крутя фантик между пальцами. — Я, кажется, начинаю понимать, что происходит, — он остановился прямо перед Годжо, осмотрев его с ног до головы, как экспонат в музее. — Ты забыл, зачем приходишь сюда. Альбинос почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось от очередной колкой интонации. Он неловко отвел взгляд, но чужие пальцы цепко ухватились за его подбородок, заставляя смотреть прямо. Сугуру наклонил голову вбок, рассматривая бледное лицо с той холодной внимательностью, которая всегда появлялась у него, когда он собирался быть жестоким. Почти всегда. — Напомнить? — он не дождался ответа. — Ты приходишь сюда за тем, чтобы отдать контроль, — Сугуру хищно улыбнулся. — Это услуга, не терапия и уж точно не дружеские посиделки, — он выпустил подбородок Годжо и посмотрел на коробку конфет на столе, потом на бутылку вина. — Это что вообще? — мужчина ткнул пальцем в сторону пакета. — Конфеты, дешевая выпивка, — его губы скривились и он снова посмотрел на клиента. — Свидание? Серьезно? — слова прозвучали почти с отвращением. Чертовски больно. Чертовски обидно. Сатору стоял неподвижно, ощущая такую четкую и режущую боль за грудиной, что был готов поклясться, что в него кто-то незаметно вставил нож. Он глядел широко распахнутыми глазами на жестокого мужчину перед собой, в очередной раз выстраивающего между ними границу, которую Годжо так нагло пытался переступить. — Ты жалкий, — это было сказано абсолютно спокойно, почти равнодушно, но слова всё равно выбили весь воздух из груди, и Сатору вздрогнул. — Жалкий альфа, который приходит в публичный дом с конфетами. Знаешь, что? Это даже немного трогательно, — Сугуру слегка ухмыльнулся. Сатору почувствовал, как у него напряглась челюсть до боли, но всё ещё ничего не говорил. Просто не мог. Очень хотелось защитить себя — он ведь умел — но язык приклеился к нёбу, а руки висели, как бесполезные плети. — Свидание, — брюнет снова тихо рассмеялся, проведя рукой по волосам. — Ты вообще слышишь себя? Жалкий альфа, заведи себе нормальных друзей или отношения. Кого-нибудь, кому можно будет рассказывать все эти душещипательные истории, — он лениво махнул рукой, его взгляд стал еще холоднее. — Про сына, школу, про свои чувства, но не здесь и не мне. Хотелось уже не просто защитить себя и своё право на любовь, а просто уйти и не быть высмеянным. Ещё больше — ударить перед уходом. В комнате стало очень тихо. Сатору медленно вдохнул, опустив голову, и только сейчас понял, насколько сильно у него дрожат пальцы. Он стоял посреди комнаты так же неподвижно, как и минуту назад, будто слова Сугуру буквально пригвоздили его к полу. Рубашка всё ещё была расстёгнута только наполовину, но он больше не пытался её трогать. Он ждал от себя хоть какой-то реакции — раздражённого ответа, глупой шутки, чего угодно. Обычно он всегда находил слова, даже когда ему было неприятно, он всё равно отвечал. Отшучивался. Пытался разрядить напряжение, но сейчас он просто молчал, ощущая, как сердце бьется в горле. — Я что, непонятно сказал? — голос Сугуру стал жёстче. — Раздевайся. Живо. Но Годжо не шевельнулся, просто продолжал стоять. Взгляд голубых был опущен куда-то в пол, будто он смотрел на трещину на мраморной плитке, пытаясь сосредоточиться на чём-то совсем незначительном, но на деле просто оцепенел. — Ты оглох? — Сугуру скривился. — Раздевайся. Никакой реакции. В комнате уже явно ощущалось раздражение. Оно висело в воздухе вместе с тяжёлым запахом феромонов с запахом огня — острые, холодные, почти металлические, что так и пытались придавить Годжо, но сильнее на нём работали сказанные слова. Сугуру резко выдохнул, он уже почти кричал: — Ты сюда зачем приходишь?! Сатору медленно поднял глаза, но в них не было злости, не было даже обиды, а только какая-то тихая, усталая пустота, и от этого Сугуру почему-то стало ещё хуже. — Отдать контроль! — резко сказал он. — Ты приходишь сюда за сексом! Не за разговорами, не за свиданиями, не за этой… — брюнет ткнул рукой в сторону стола, — жалкой романтикой. Сугуру смотрел на него ещё секунду, а потом резко схватил коробку конфет и, прежде чем Сатору успел подумать, швырнул ею прямо в клиента. Коробка ударилась о широкую грудь Годжо и шоколад посыпался на пол, раскатившись по темному мрамору. Несколько закатилось под кресло и комод. — Убирайся, — резко выплюнул Сугуру, скривившись. — Если ты забыл, зачем сюда приходишь — можешь валить. Валить. Роль. Контроль. Он все это выдумал. Сатору стоял ещё секунду, медленно опустив взгляд на рассыпанные по полу конфеты, и от этой картины становилось еще тоскливее. Потом так же медленно застегнул одну из пуговиц рубашки — ту, которую успел расстегнуть раньше, но не под горло, как было, когда пришел — пальцы не слушались. Годжо Сатору ждал от себя чего угодно — злости, спора, хотя бы одной колкой фразы, но на деле просто спокойно развернулся, будто не произошло ничего особенного, подошел к двери, открыл ее и так же молча вышел. Дверь за его спиной закрылась тихо, подозрительно мирно для того, что происходило внутри — там был ураган. Дальше все происходило какими-то обрывками, и время почему-то потеряло счет. Сатору почти не помнил, как дошёл до машины, как открыл её и как сел за руль. Всё это происходило автоматически, как будто тело само знало, что делать, пока разум где-то отставал, запаздывал, не успевая за происходящим. Он захлопнул дверь и, только когда остался один, заметил, что у него дрожат руки. Не сильно, почти незаметно, но этого хватило, чтобы внутри что-то окончательно сдвинулось. Сугуру его выгнал. Мужчина медленно выдохнул и откинулся на спинку сиденья. Хвоя в воздухе была рваной, нестабильной, как лес после пожара, в котором ещё тлеют угли, она рвала пространство, открывая всю глубину чувств, которые он так умело прятал. В груди тупо и глубоко пульсировало, но не так, как после секса, не так, как от злости. Иначе. Он провёл рукой по лицу, на секунду закрыл глаза, и, как назло, первым всплыло тёплое и слишком реальное воспоминание. Тот вечер. Матрас, который мягко прогнулся под их весом. Чужое дыхание под ухом, такое спокойное и ровное, что клонило в сон. Гладкая и прохладная ткань кимоно под щекой, которую он чувствовал на коже всякий раз, когда вспоминал. Пальцы в волосах — ленивые, почти невнимательные, но почему-то запомнившиеся сильнее всего остального. Голос Сугуру. Не холодный, не резкий и не отталкивающий, а просто голос. “Так ты работаешь учителем?” Сатору улыбнулся краем губ, не открывая глаз, и от этой улыбки стало только хуже. Он цеплялся за это воспоминание почти отчаянно, будто если удержит его достаточно крепко, то оно сможет объяснить его состояние теперь. Сможет оправдать Сугуру. Сможет выдумать причину, почему он может быть особенным, а не очередным клиентом. Почему ему стоит вернуться и снова попытаться все исправить. Но сильнее держало другое — сегодня. Тот же голос, та же интонация, но теперь пустая и абсолютно холодная. “Жалкий.” Сатору резко открыл глаза, солнце уже клонилось к горизонту, свет ложился на лобовое стекло под углом, делая всё вокруг чуть размытым, почти нереальным. Слишком красиво для того, что было внутри. Он уставился вперёд, не двигаясь, пока в груди становилось все тяжелее. Нехотя Сатору снова вернулся к тому разговору, к тому состоянию, к тому ощущению, где было спокойно, где не нужно было держать лицо, где можно было просто лежать и говорить, но теперь оно казалось… чужим. Будто это было не с ним, будто он сам всё это придумал. Это не стыковалось с тем, что было сегодня. Годжо медленно выдохнул и сжал руль чуть сильнее. — Идиот… — слово прозвучало глухо, уже без привычной иронии, как диагноз. Ему вдруг стало стыдно: за то, как он стоял там, за то, как говорил, за этот дурацкий пакет с конфетами и вином, за то, как начал болтать, стоило увидеть улыбку, считав ее за приглашение. Как подросток, а не взрослый доминантный альфа. Влюбился. Он закрыл глаза и откинул голову назад. Где-то внутри, под этим стыдом, шевельнулось другое. Злость. Резкая, жёсткая, которая выдавливает силой из тела все чувства. Что-то от альфы, что он уже был не в силах контролировать. Сатору сжал зубы, и ему даже захотелось вернуться. Просто развернуться, подняться обратно, открыть эту чёртову дверь и… схватить Сугуру за ворот, врезать, спросить, какого чёрта, сказать, что он не заслужил этого, что он не сделал ничего такого, чтобы его так… Мысль оборвалась сама вместе с вдохом. Почти сразу за ней пришло жесткое понимание: конечно, заслужил. Не слова, не тон, но ситуацию — да. Потому что он сам пришёл туда не за тем, за чем должен был, потому что он сам начал это, потому что он сам решил, что может быть что-то ещё. Придурок. Сатору открыл глаза: солнце уже почти спряталось за горизонтом, окрашивая город в тёплый, выцветающий свет, позволяя темноте поглотить Токио. Он слишком долго молча смотрел на угасающий закат, пытаясь пережить то, что бушевало внутри. Хвоя постепенно оседала, становилась тише, но все равно не той, что раньше — не устойчивой, не спокойной, а какой-то… уставшей. Как лес, который слишком долго держался. Годжо сидел так ещё долго, пока свет не стал тусклее и мысли не начали замедляться. Пока боль не перестала быть острой и не превратилась в тяжёлое, глухое ощущение где-то под рёбрами. Он не плакал, даже не был близок к этому — он ведь доминантный альфа, в конце-то концов, как бы низко ни пал. Просто сидел и впервые за долгое время чувствовал себя по-настоящему глупым и одиноким. Он уперся затылком в подголовник и смотрел перед собой так, будто пытался зацепиться взглядом за что-то устойчивое — за линию дороги, за отражение закатного света на стекле, за любую мелочь, которая могла бы удержать его в реальности, но внутри всё продолжало пульсировать — не остро, не вспышками, а глубоко и вязко, пока боль разливалась медленно, заполняя всё пространство внутри. — Жалкий… — повторил он чужие слова и стиснул зубы до боли. И тогда, неожиданно для себя, он рассмеялся — криво, почти беззвучно — и медленно провёл рукой по лицу, пытаясь собрать себя обратно, но мысли уже начали расползаться, тянуться в стороны, цепляясь за старое, за то, что он обычно не трогал. Потому что не было смысла, потому что было неудобно, потому что проще было не думать, но сейчас по-другому не получалось. Сатору вдруг слишком ясно почувствовал, насколько он… один. Не в этом дне, не в этой машине, а вообще. Клан. Он коротко выдохнул через нос, и в этом выдохе было больше усталости, чем злости. Клан, который терпел все его неровности и проблемы ровно до тех пор, пока он был удобным. Пока соответствовал, пока не начал делать то, что не вписывалось в их аккуратную, выстроенную систему. Пока не привёл в свою жизнь Мегуми. Пока не сделал выбор, который нельзя было объяснить статусом, выгодой или традицией. Они кричали, когда выгоняли, а родители просто… отодвинули его. Сделали вид, что его нет. Не ссора, не скандал, а просто холодное, выверенное решение. И окончательное, когда Мегуми проявился. Омегой. Он тихо хохотнул, растирая злость по лицу пальцами. — Отлично, Годжо Сатору, ты просто молодец, — пробормотал себе под нос и тут же замолчал, потому что смешного в этом не было. Он всегда говорил, что ему это не нужно, что у него уже есть всё — работа, дом, Мегуми, и этого достаточно. И правда было достаточно. До этого момента. Сатору опустил взгляд на свои руки, всё ещё лежащие на руле, и вдруг поймал себя на странной, почти чужой мысли: “А если нет?”, что если этого недостаточно? Если всё, что у него есть — это один человек, который рано или поздно вырастет и уйдёт, то что вообще у него было? Он представил это слишком ясно: пустую квартиру, тишину, которая уже не будет осторожной, а станет постоянной, тяжёлой и давящей. Мегуми, который живёт своей жизнью, который больше не приходит вечером на кухню, не засыпает рядом на диване, не смотрит на него этим своим упрямым, колючим взглядом. Сатору медленно вдохнул, но воздух будто застрял где-то в груди, потому что это было… неизбежно. Он не сможет удержать его, да и не должен. И не хочет. Но это не отменяет того, что потом останется только пустота. За всю свою жизнь он так и не научился по-настоящему быть с людьми. Не формально, не через роль, а по-настоящему. Сатору умел шутить, умел улыбаться, умел поддержать разговор, умел быть удобным, лёгким, “своим”, но не умел открываться, не умел говорить о важном, не умел понимать, что чувствуют другие — только угадывать и подстраиваться. И, что хуже всего, он сам не до конца понимал, что чувствует. И снова — как будто по кругу — вернулся к одному. К тому, что произошло сегодня. Он хотел просто поговорить, хотел остаться, хотел… что? Он даже сейчас не мог это нормально сформулировать, но Сугуру смог, одним словом — “жалкий”. Челюсть сжалась автоматически, но уже без злости, а скорее с усталостью, потому что, если честно — без защитной иронии, без привычного смеха — он сам понимал, как это выглядело со стороны. Человек, который платит за секс и вдруг начинает просить что-то настоящее. Как будто имеет на это право, как будто ему обязаны что-то дать. Он тихо улыбнулся и снова посмотрел вперёд — солнце уже почти исчезло за линией горизонта, оставляя после себя только тусклый, выцветающий свет, а Сатору сидел и смотрел, как мир медленно гаснет. И впервые за долгое время не пытался себя отвлечь, не шутил, не включал музыку на полную, не убегал от мыслей, а просто позволял им быть, даже если от этого становилось больно. Особенно если от этого становилось больно. Ощущение времени потерялось, а мысли так и шли кругами. Иногда его накрывало так резко, что на секунду перехватывало дыхание — хотелось просто наклониться вперёд, уткнуться лбом в руль и… заплакать. По-настоящему, без попытки контролировать, без привычного “соберись”, без этого вечного внутреннего наблюдателя, который следит, чтобы всё выглядело нормально, но он не позволял себе. Сжимал зубы, делал медленный вдох, выравнивал дыхание — и отпускало. Не совсем, конечно, просто отступало на шаг. Через какое-то время его вдруг пробило на почти истерический смех. Он коротко хохотнул, потом ещё раз, чуть громче, и это звучало странно в тишине машины — сухо, глухо, без настоящего веселья. — Браво, — пробормотал он себе под нос, покачав головой. — Просто великолепно. Смешно. Настолько глупо, что даже красиво. Он всегда считал, что с ним этого не случится. Не потому что он выше этого или лучше, нет, просто… не про него. У него были свидания, были отношения, были люди, с которыми было удобно, приятно, иногда даже тепло. Он умел поддерживать разговор, умел очаровывать, умел быть тем, кого хотят видеть рядом, но никогда… вот этого. Никогда не было ничего, что выбивало бы почву из-под ног. Ничего, что заставляло бы думать о человеке вне встреч, вне контекста, вне… необходимости. Он всегда думал, что просто не умеет, что это какой-то очередной его дефект, что у него внутри нет той части, которая за это отвечает. И вот теперь, ни с того ни с сего. Без логики, абсолютно без смысла, он чувствует это к человеку, которому платит деньги. — Хватит с меня… — мысль сформировалась неожиданно чётко и коротко, и от этого она была только болезненнее. Он не вернётся. Сатору на секунду поджал губы, как будто это решение нужно было зафиксировать не только в голове, но и где-то глубже. Не потому что гордость, не потому что обиделся, а потому что… это уже не то место, куда можно приходить просто так. Слишком поздно, слишком быстро, слишком глубоко. Он слишком далеко зашёл, потому что в какой-то момент всё стало не про услугу, не про игру и не про контроль, а про это глупое, нелепое, абсолютно неуместное чувство, которое он не просил, не ждал и точно не планировал. В груди стало тяжелее, и он честно признал это для себя, без тени шутки, без попытки смягчить, без “ну почти” — он влюбился. Мысль прозвучала внутри коротко и тихо, и от этого было почти физически больно, потому что она сразу тянула за собой следующую — логичную, очевидную и абсолютно унизительную. Он влюбился в человека, которому платит деньги, в человека, для которого он просто клиент. Очередной. Никто.