Дешевые драмы

«Мама, взгляни на меня.

Я здесь. Я дочь,

которая прожила всю жизнь,

пытаясь стать для тебя видимой.

А ты даже не смотрела в мою сторону».

— Ева, Фильм «Осенняя соната»

***

Женя позвала гулять. Как обычно. Матвей хотел отказаться — слова уже вертелись на языке, горькие и привычные. Но потом вспомнил, как игнорил ее днями, как на прошлой неделе огрызнулся, когда она предложила помочь с этюдом. Это чувство вины внутри было таким холодным и мокрым, как асфальт на улице после дождя. А каждый шаг будто в мазутную лужу. Все хуже и хуже. Все глубже и глубже. Тяжело, липко и мерзко. Но этот мазут стал таким привычным, что Матвей уже перестал замечать его под своими ногами. Он просто привык, что мир вокруг — это вязкая черная жижа. Матвей смотрит вперед, стараясь не пересекаться с Женей взглядом. На фонарном столбе висит облезлое объявление об экскурсии. Большие черные буквы кричат: «СЕРДЦЕ МОСКВЫ». А рядом кто-то размашисто, ядовито-розовым маркером вывел поверх текста: «BOOM». Под ногами местами попадается раздолбанная брусчатка, о которую Матвей старается не запнуться. С правой стороны гудят машины, обдавая запахом бензина и сырости, а голос Жени на фоне звучит, словно наждачка по свежей ране. Больно. Зудяще. Невыносимо. — И представляешь, она мне такая: Евгения, ты же понимаешь, что это академический вокал, а не караоке в баре? — Женя весело смеется. — Видел бы ты ее лицо! Матвей, ты слышишь? —Слышу, — коротко бросает он. Ложь. Снова эта ложь. Ложьложьложьложь. Ложь. Он не слышит. Он чувствует только, как внутри него все еще вибрирует низкий, спокойный голос Глеба. Его вопросы, которые заседают где-то под ребрами и орут на максимальных децибелах в голове. По сравнению с этими вопросами, проблемы Жени с вокалом кажутся какими-то пластмассовыми и ненастоящими.  Они сворачивают к Парку Горького. Толпа стала гуще, чужие голоса — громче. Женя, не спрашивая, хватает его за руку и тащит мимо толпы людей прямо на смотровую. Матвей идет за ней на автомате, потому что идти легче, чем спорить. У входа она покупает два билета, сует один ему в руку — бумажка холодная и колючая, а потом ведет его за собой в лифт. В кабине тесно и душно. Пахнет пылью и старым деревом, тем самым, который бывает у вещей, готовых вот-вот развалиться в труху. — Слушай, — нарушает тишину Женя, когда лифт начинает натужно гудеть, — а как там у вас репетиции? Ты уже вторую неделю пропадаешь со старшими. Матвей сглатывает. Две недели. Прошло ровно четырнадцать дней с первого дня репетиции. Четырнадцати дней, за которые Матвей привык к тому, что в том зале его никто не трогает. Там было безопасно. — Нормально, — коротко бросает он. — Прогоняем массовку. Глеб… дотошный. — Дотошный? — Женя усмехается. — Расим говорит, он там вас дрючит за каждый неверный шаг. Прям тиран местный. А ты вообще какой-то странный стал. Он на тебя не орет там? Матвей качает головой. Глеб не орет. Наоборот, он говорит слишком тихо, слишком понимающе. И это в сто раз хуже крика. — Нет. Все спокойно. Двери лифта разъезжаются громко и звонко, а в лицо бьет ледяной ветер. Женя выбегает на смотровую, подлетая к парапету, и смотрит вниз. — Обалдеть! Матвей, иди сюда, посмотри! — она машет рукой и ее розовый шарф треплется на ветру, как сигнальный флаг. Матвей медленно подходит. Останавливается в пару метров от края, не желая подходить ближе. Москва кажется сейчас месивом из желтых огней, красных стоп-сигналов и какой-то серой дымки. Город дышит, гудит, светится, но Матвей будто смотрит на сломанную микросхему. Красиво, ярко, но совершенно мертво. — Смотри, вон там — МГУ, — Женя тыкает куда-то пальцем. — А там Крымский мост, как на ладони. Скажи, круто же, да? У меня прям вдохновение тут появляется для наших заданий. Надо сюда почаще приходить. Матвей молчит. Для него сейчас имеет значение только то, что ледяной ветер забивает под куртку и заставляет все тело напрягаться и дрожать. Кажется, будто если он сейчас расслабится, то просто рассыплется на миллиарды осколков, а Женя это собрать не сможет. Да и Матвей сам не позволит ей это сделать. Это было бы до тошноты противно. — Слушай, — она поворачивает к нему, ее лицо раскраснелось от холода. — А Глеб… он вообще какой в общении? Ну, вы же там целыми днями сидите. Расим теперь шутит, что ты его главный любимчик. Любимчик. Слово бьет прямо под ребра. Безобидное, вроде, но Матвея передергивает. Потому что оно неправильное. — Обычный он. Работает много. — Ну да, ну да, — Женя прищуривается, внимательно разглядывая его. — Просто странно. Ты раньше от любой движухи бегал, а тут две недели как приклеенный. Он тебя чем-то зацепил? Рассказывай давай, мы же друзья. Матвей сжимает челюсть, что аж зубы сводит. Зацепил? Да, зацепил. Как заноза сидит в голове и ничем ее не выковырять. Матвей сам не понимает, что это. Не хочет понимать. Злиться на себя, что думает о Глебе, когда тот не рядом. Злиться на Женю, что она спрашивает. Лучше бы молчала. — Ладно, могила, — Женя вздыхает. Она достает телефон и включает камеру, подстраивая ракурс. — Давай сфоткаемся? Встань ближе. Она прижимается к нему, пытаясь поймать в камеру их обоих. Куртки противно шуршат друг о друга, и это касание такое легкое, дружеское, отзывается в Матвее резким уколом тошноты. Не потому что она Женя. А потому что вспоминает, как в темноте зала чужое плечо касалось его плеча. Тогда это было по-другому. Он не знает, как. Просто — не так.  — Ну, Матвей, не кисни! — безобидно произносит Женя. — Не надо. Он резко отстраняется от нее, случайно задевая ее локтем. Женя опускает телефон, но улыбка не сходит с лица, а становится только натянутой. — Да ладно тебе, всего одну фотку. На память. — Я не хочу, Жень, — его голос звучит тише. — Я просто хочу постоять в тишине. Хотя бы здесь ты можешь просто замолчать? Ее глаза сейчас кажутся через чур огромными и слишком блестящими. Она кусает губу, и на секунду Матвею становится ее жалко. Но жалость тут же захлестывает новая волна раздражения. Почему она всегда требует от него что-то? Почему он должен не киснуть, смотреть, фоткаться? Почему должен говорить о Глебе? Почему?  Просто заткнись, заткнись, заткнись. — Прости, — Женя шмыгает носом и отворачивается. — Я просто хотела, чтоб тебе стало лучше. Ты уже месяц сам не свой. Я думала, если мы выберемся… — Ты думала, — перебивает он, глядя на ее профиль. — Ты всегда за меня что-то думаешь. Сама придумала, сама обиделась, сама решила, что меня надо спасать. Но ты даже представить себе не можешь, как громко ты это делаешь. — Громко? — она оборачивается и в ее голосе что-то ломается. Обида. Настоящая. — Я просто разговариваю с тобой, Матвей. Я пытаюсь быть рядом. — А мне это не нужно, — вылетает раньше, чем он успевает остановиться. — Мне не нужно, чтобы ты была рядом. Ты и твоя мамкина забота: Матвей, поешь; Матвей, тебе нужно развеяться; Матвей, как на репетиции? Какая тебе нахуй разница? Тебе реально нужно залезть в каждую щель? Я хочу, чтобы вы все просто отъебались от меня. Все! Ты, Расим со своими приколами, вся эта ваша ебаная забота. Просто идите нахуй. Он видит, как она вздрагивает, будто от удара. Ветер подхватывает ее волосы, закрывая лицо, но Матвей все равно замечает, как мелко начинают дрожать ее плечи. Мазут под ногами бурлит, поднимаясь к самому горлу. Еще секунда и он захлебнется. В собственной желчи. В голове пульсируют извинения. Он хочет извиниться. Правда хочет. Но они застревают в глотке, словно кто-то сдавил шею, перекрывая кислород. Вместо извинений выходит только судорожный, протяжный выдох: — Я… — Понятно, — перебивает она его. — Значит, зря я билеты покупала. Она не убирает волосы с лица, просто разворачивается к лифту и тихо, почти шепотом говорит: — Пойдем. Тут холодно. И Матвею действительно холодно. Но не от ветра.

***

Матвей валится на кровать, как мешок. Капюшон натягивается до самых глаз, почти полностью скрывая лицо. Он сворачивается клубком, подтянув колени к груди, будто пытается спрятаться от самого себя. Хочется рыдать. Или, может, просто исчезнуть. Все внутри смешивается одним сплошным вязким гулом, похожим на шум крови в ушах. Он смотрит на пустую кровать напротив, на смятое одеяло. Расим. Придет ли? Или снова останется у Марьям? И забьет на эту возню, решив, что они с Женей сами разберутся? Телефон в кармане гулко вибрирует, прерывая бесконечный поток мыслей. Матвей не хочет его доставать, но все же тянется за ним. На главной панели высвечивается «Глеб». [сегодня. 22:02] Глеб: Тебя сегодня не было. Все нормально? Блять. Матвей пробегается взглядом по сообщению. Среда. Десять вечера. Он забыл. Просто вычеркнул из головы репетицию, пока срывался на Жене, пока шел рядом с ней, чувствуя себя полным дерьмом. И подвел Глеба. Ведь на следующей неделе показ. От осознания собственной тупости и от того, как он подставил его, голова начинает гудеть. Дверь в комнату открывается тихо, почти незаметно. Но Матвей все равно вздрагивает. Слышно, как Расим ставит кроссовки, как ключи со звоном ложатся на тумбочку. Матвей замирает, сжимаясь еще сильнее. Он ждет чего угодно: удара, крика, мата. Хоть какой-то привычной реакции, но только не эту тяжелую тишину, в которой Расим застывает посреди комнаты. — Она просила тебя не трогать, — глухо начинает Расим. Капюшон перекрывает обзор, но Матвей кожей чувствует, как Расим смотрит на него. Тяжело. Устало. — Сказала, что ты просто переутомился. Что у тебя стресс из-за этого ебаного показа. Короче, выгородила тебя как могла. Матвей зажмуривает глаза так, что под веками расплываются багровые пятна. Выгородила. Снова эта ее удушающая доброта. Лучше бы она его обматерила. Лучше бы Расим сейчас реально втащил ему. Это было бы честно. — Женька сидит там, глаза красные, но улыбается, прикинь? — Расим наконец садится на свою кровать, и она противно скрипит. — Сказала, Моте тяжело, Расим,  не лезь к нему, он не со зла. Расим на секунду замолкает. В комнате повисает тишина, в которой слышно только гул ветра за окном и прерывистое, почти неслышное дыхание Матвея. — Ты реально не со зла, Мотя? — голос Расима звучит не зло, а как-то разочаровано. — Мы тут почти три месяца в этой коробке тремся. Двадцать четыре на семь. Я тебя в труханах видел чаще, чем родную мать. Мы из одной кастрюли гречку хавали, когда бабки заканчивались. Я думал, мы типа братаны уже. Что если кого-то кроет — мы просто рядом. Матвей молчит, уткнувшись лицом в подушку. Слова Расима бьют больнее, чем выстрел из пистолета «Стечкин». Это больно слышать. Это больно знать. — Или ты реально думаешь, что мы тут все враги тебе? — продолжает Расим. — Женька каждый день мне затирала, что с тобой что-то не так. Я сначала думал, типа, да не, это пройдет. Думал, что Женя себя накручивает, а сегодня ты выдал такое. — Заткнись… — выдавливает он в подушку, но вместо этого вырывается хриплый, давящий кашель. Голоса Расима, Жени, Глеба начинают крутиться в голове на репите. Давят, давят, давят. Их слова стягиваются вокруг шеи, сжимаясь в прочную петлю. Матвей пытается сделать вдох, но легкие не слушаются. Воздуха совсем не хватает. А сердце начинает колотиться так бешено, что отдается глухими ударами в виски. Пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Он начинает судорожно дышать, пытаясь вдохнуть, но каждый вдох только усиливает ощущение нехватки воздуха. — Серьезно? Заткнись? — Расим горько усмехается. — Знаешь, Матвей, страдать — это удобно. Все тебя жалеют. Женька только чего стоит. А ты только и делаешь, что ведешь себя, как мудак. Классная позиция. Только одинокая очень. Страдать — удобно. Может быть. Может быть, он сам выбрал эту яму. Может быть, он сам выбрал эту пустоту. Может быть, он сам выбрал стать мудаком. Но почему он не чувствует никакого облегчения, только эту тупую, гудящую боль? Расим резко встает с кровати и начинает шуршать в шкафу. Молния рюкзака скрежещет в тишине комнаты. —Я к Марьям. Не хочу тут находиться. От тебя сейчас так фонит этим твоим высоким страданием. Противно уже, Матвей, — Расим натягивает кроссовки. — И, да, не забудь завтра на репетицию нацепить маску приличного человека. А то Глеб твой расстроится, если узнает, что его любимчик — обычное хамло, которое на друзей срать хотело. Расим за считанные секунды исчезает за дверью, закрыв ее за собой непривычно тихо и аккуратно. Будто специально старался не шуметь. Будто его здесь и не было никогда. В комнате повисает тишина. Та самая тишина, которую Матвей так жаждал последний месяц. Звенящая, пустая, мертвая. Он вспоминает вид Москвы с арки. Тогда ему казалось, что город похож на сломанную, выгоревшую микросхему. Теперь этой микросхемой стал сам Матвей. Он лежит неподвижно, может, минут десять. Паника наконец медленно начинает отступать, оставляя после себя липкий, холодный страх. Матвей резко подрывается с кровати. Хватает мобильник, достает из рюкзака пачку Винстона. Хочется курить. Очень-очень-очень хочется курить. Он натягивает кроссовки, бросает рюкзак на плечо и вылетает из комнаты. Спускается по лестнице, толкает тяжёлую дверь подъезда и оказывается на улице. Холодно. Темно. Фонари перед общагой всегда работали плохо, но сейчас кажется особенно плохо. Ветер мгновенно пробирается под кофту, пальцы начинают неметь. Матвей садится на скамейку у подъезда, трясущимися руками достаёт сигарету из пачки. Достает зажигалку из кармана и чиркает колесико, но ничего не выходит. Руки трясутся, трясутся, трясутся. А тишина на улице давит, давит, давит. А внутри так больно, больно, больно. Хочется сигануть прямо через грёбаный парапет набережной, до которой сто метров. Он пробует снова. Раз, другой, третий. Зажигалка высекает искры, но огонь не загорается. Матвей со злости швыряет ее в стену, ломает сигарету и впивается пальцами в край лавочки, опуская голову. — Заебало, — хрипит он. Дрожащая рука сама тянется к телефону. Пальцы быстро тыкают по экрану. Контакт «Мама». Внутри все сжимается от позорной, детской, глупой надежды. Он знает, чем все это закончится. Знает этот сценарий наизусть с самого детства. Но сейчас ему так страшно оставаться в этой тишине, что он готов подставиться под удар, лишь бы услышать родной голос. Гудок. Второй. Третий. Каждое «ту-у-ут» отдает где-то в висках, словно молот бьет по каленому железу. — Алло? Матвей? Ты время видел? Что-то случилось? Ее голос резкий, сухой, без капли тепла. И от этого под ребрами колет так, будто туда забили гвоздь. Матвей словно собственными глазами видит, как она закатывает глаза и тяжело вздыхает, раздраженная тем, что ее разбудили. — Мам… — голос подводит, срывается на жалкий хрип. — Можно просто… поговорить? Пожалуйста. — Господи, Матвей. У меня завтра отчет, мне вставать в шесть утра. Если ты опять звонишь ныть про учебу, то давай не… — У меня все разваливается, мам, — он перебивает ее и сильно зажмуривает глаза, пытаясь предотвратить слезы. — Я со всеми пересрался. Я… я репетицию пропустил. Мне кажется, я просто не вывожу. Я не могу больше, понимаешь, мам? — Не вывозишь? А я, по-твоему, вывожу? Я всю жизнь тяну тебя одна, работаю без выходных, чтобы ты там в своей Москве «творчеством» занимался. И что я слышу? «Я не могу»? — Мне просто плохо, — шепчет он. — Мне очень плохо. — Тебе не плохо, Матвей, тебе скучно. И ты слишком чувствительный. Всегда таким был, — она на секунду замолкает. — Я же изначально говорила идти в нормальный ВУЗ, но ты уперся, как баран, а сейчас говоришь, что тебе плохо. Что мне другим рассказывать? Что мой сын — истеричка? Что он даже с элементарными вещами справиться не может? Что, Матвей, мне говорить? — Ладно, мам, — выдыхает он. Внутри все трясется. Снова. Снова это. Сновасноваснова. — Ты ведь даже за последний месяц мне ни разу не позвонил. Не спросил, как у меня дела. Спасибо, сынок, у меня все замечательно. Работаю над новым проектом. — Мам, мне просто было нужно, чтобы ты сказала… сказала, что ты меня любишь. Или что все будет нормально. Хоть раз. — А ты это заслужил? — ее голос звучит пугающе спокойно. — Любовь, Матвей, нужно заслуживать. Поступками, а не вечным нытьем. Все, я ложусь спать. Не хочу даже слышать про то, как ты «устал». Доброй ночи. Короткий, бездушный писк отбоя. Матвей медленно опускает руку с телефоном. Экран все еще светится в темноте, безжалостно фиксируя время разговора: «00:14». Четырнадцать секунд. Вся его жизнь, вся его накопленная за годы боль и последняя, самая отчаянная попытка попросить о помощи уместилась в четырнадцать секунд.  Он смотрит на мобильник и понимает, что она не перезвонит. Никогда. Она слишком гордая, слишком занятая своей святой ролью жертвы-матери. Она всегда была занята собой. И каждый раз Матвей слушал ее бесконечно: я, я, я. Ничего не изменилось. И не изменится. Внутри, где-то в самой глубине груди, что-то рвется окончательно. Звук этого разрыва, как треск лопающегося льда. Тихий и необратимый. Он смотрит вниз, на потрескавшийся асфальт под ногами. Он сам сейчас, как этот асфальт. Одна сплошная жирная трещина, которую не залить и не закрасить. Матвей закусывает губу до крови, чтобы не завыть на весь двор. Вкус меди во рту кажется единственным реальным чувством. Руки дрожат так сильно, что пачка сигарет и телефон вылетают из пальцев, с глухим звуком падая на землю. Он сползает прямо на холодный асфальт, прислонившись спиной к лавочке. Судорожно хватает рюкзак и вытряхивает всё содержимое на землю перед собой. Ключи, блокнот, какие-то чеки, мелочь. Запасной зажигалки нет. — Сука, — шепчет он и голос окончательно ломается. — Сука, ну, пожалуйста. Слезы застилают глаза, превращая тусклые фонари и силуэты деревьев в уродливые расплывчатые пятна. Он отшвыривает пустой рюкзак в сторону и закрывает лицо ладонями. Матвей плачет молча, содрогаясь всем телом, пока это удушливое рыдание, рвущееся из самой глубины легких, не перекрывает ему возможность дышать. Тишина общажного двора поглощает его, как болото. Он получил то, чего хотел. Его больше никто не трогает.