Букет голубых гортензий

      Если бы в мире не было цветов, было бы очень грустно.

Было бы очень трудно привыкнуть к этой грусти

© Марк Твен

             Лобби отеля в этот час жило своей привычной предгоночной суетой. Где‑то у стойки регистрации негромко переговаривались гости — слышались отрывки фраз на разных языках и мягкий перезвон ключей, которые администратор раскладывал на полированной столешнице. Чуть дальше, в зоне бара, звякала посуда, доносился приглушённый гул разговоров и шипение кофемашины. По отполированному до зеркального блеска полу лениво скользили чемоданы на бесшумных колёсиках, оставляя едва заметные следы от резиновых накладок. За панорамными окнами клонился к вечеру жаркий день, и золотистый свет, проникая внутрь сквозь толстое стекло, ложился на мебель мягкими длинными полосами, подсвечивая пылинки, медленно кружащиеся в воздухе. В углу тихо играл джаз — ненавязчивая мелодия смешивалась с общим гулом, создавая ощущение расслабленного ритма большого города. Возле высоких окон стояли мягкие кожаные диваны и низкие журнальные столики, заваленные глянцевыми путеводителями и свежими газетами. Несколько гостей листали их, потягивая прохладные напитки с дольками лайма и зонтиками.       Макс вошёл через стеклянные двери с бутылкой воды в руке, на ходу бросил телефон на журнальный столик и почти без сил опустился в среднее кресло. Форменная футболка «Ред Булл» чуть смялась на плечах, волосы были растрёпаны после долгого дня, а во взгляде читалась усталость человека, у которого не было ни одной по-настоящему тихой минуты с самого утра. Бетани сидела напротив, закинув ногу на ногу и уткнувшись в телефон с такой сосредоточенностью, будто выбирала стратегию на гонку, а не букет, листая красочные фотографии очередного цветочного бутика. Красный рашгард с символикой «Феррари» сразу бросался в глаза — слишком яркий, слишком заметный. Макс поймал себя на том, что этот цвет снова действует на него странно: раздражает и притягивает одновременно.       — Что ты делаешь? — буднично спросил он.       — Выбираю цветы, — так же ровно ответила Бетани, даже не подняв головы. Её палец продолжал листать страницу цветочного магазина.       — Для кого?       — У Майка скоро день рождения.       Макс чуть приподнял бровь.       — Майка? Вашего аналитика?       — Ага.       Он сделал маленький глоток воды, глядя на неё поверх бутылки.       — Ты хочешь подарить ему букет? Мужчине. Букет.       На этот раз Бетани всё-таки оторвала взгляд от экрана и посмотрела на собеседника с лёгким недоумением, будто не сразу поняла, что именно в сказанном его так задело.       — Ну да. А что в этом такого?       — Ну… это странно, — протянул Макс, пожав плечом. — Букеты обычно дарят женщинам. Так принято.       — Кем принято? — спокойно уточнила она.       — Да всеми, — не слишком уверенно отозвался он. — Не знаю. Просто… так повелось.       Бетани усмехнулась уголком губ и опустила телефон чуть ниже, уже явно заинтересовавшись разговором.       — А мужчины, по-твоему, не хотят получать цветы?       — Я не знаю, хотят или нет, — признал Макс. — Но со стороны это выглядит… ну, необычно.       — Раз уж тебе интересно, я Майку цветы не первый год дарю, — сказала она. — И вообще, у нас в команде это давно стало чем-то вроде традиции.       — Серьёзно? — в голосе пилота прозвучало искреннее неверие.       — Абсолютно. Как-то раз зашёл разговор о подарках, знаках внимания и всей этой ерунде. Ну и я сказала, что цветы — это не только «вот тебе что-то красивое». У букетов есть смысл. Ими можно много чего сказать без слов.       Она говорила легко, но с тем живым огоньком, который всегда появлялся, когда тема действительно её увлекала.       — Сначала все реагировали примерно так же, как ты сейчас. Смотрели, будто я предложила инженерам гадать по лепесткам перед квалификацией. А потом кому-то стало любопытно, мы начали дарить друг другу маленькие букеты просто так, чисто символически. Разбирались, что какой цветок означает. Ну и… всем неожиданно понравилось. Так что теперь это почти ритуал.       Макс хмыкнул, но спорить сразу не стал. В лобби на несколько секунд повисла пауза, наполненная приглушённым гулом голосов и тихим шорохом кондиционера.       — И какие цветы ты хочешь выбрать для Майка? — спросил он наконец.       — Думаю об орхидеях. Или об альстромериях.       — И что они означают?       Бетани с готовностью кивнула, будто только и ждала этого вопроса.       — Орхидеи — это «я восхищаюсь тобой». Альстромерии — верная дружба, поддержка, пожелание счастья. Иногда ещё — «мне хорошо с тобой».       Макс опустил бутылку на столик и посмотрел на девушку с плохо скрываемым подозрением.       — А не слишком ли это для коллеги?       — Для друга — нормально, — невозмутимо ответила она.       Ферстаппен поморщился, словно сам смысл этих формулировок причинял ему физический дискомфорт.       — Подари ему ромашки.       — Ромашки? — Бетани снова уткнулась в телефон, на ходу открывая новую вкладку. — Это, вообще-то, про чистоту, юность, искренность… иногда даже про первые чувства. На день рождения как-то мимо.       — Ладно, нет, отмена, — быстро сказал Макс, выставив ладонь вперёд. — Не надо ромашки. Может… гвоздики?       — Какого цвета?       Он нахмурился, будто решал особенно сложную задачу.       — Белые?       — М-м, — протянула Бетани. — Тоже довольно… неоднозначно. В зависимости от контекста — про глубокие чувства.       — Да что ж такое! — выдохнул Макс, вскидывая руки. — Что это вообще за язык, где любой цветок внезапно оказывается символом любви и верности?       Бетани тихо рассмеялась.       — Не любой. Просто ты с пугающей последовательностью выбираешь именно такие варианты.       — Бред какой-то, — буркнул он, но не остановился. — Астры?       Девушка даже не сразу ответила — сначала посмотрела на него долгим, почти насмешливым взглядом, а потом произнесла:       — «Не могу думать ни о ком, кроме тебя».       Макс со стоном откинулся на спинку кресла и накрыл глаза ладонью.       — О Господи… Тогда просто нарви травы с газона. Безопаснее будет.       Бетани уже откровенно смеялась. Раздражение в его голосе её не задевало — наоборот, будто забавляло. Она слишком хорошо этого знала голландца, чтобы не замечать: злился он сейчас как-то… не по-настоящему. Больше ворчал, чем сердился.       — Макс, хочешь, я дам тебе почитать книгу про язык цветов? — внезапно предложила она.       — Нет, спасибо, — отрезал он. — И вообще, у вас в «Феррари» других дел нет? Только в траве разбираться? Подари ему набор цветных маркеров для графиков. Пусть рисует красивые диаграммы. Может хоть цветами компенсирует содержание ваших последних отчётов по гонкам.       Вот тут в его голосе всё-таки прорезалась колкость, и Бетани медленно подняла на него взгляд. Несколько секунд она просто смотрела — внимательно, прищурившись, как будто пыталась разглядеть за привычной язвительностью что-то ещё.       — Ферстаппен, — произнесла она наконец, откладывая телефон, — ты чего завёлся?       — Я не завёлся.       — Да ну? — она чуть склонила голову набок. — Тогда откуда столько яда в человеке, который вообще-то пять минут назад просто сел попить воды?       — Со мной всё нормально, — отмахнулся Макс, но слишком быстро, слишком резко.       Бетани прищурилась сильнее. Потом вдруг, к его явному неудовольствию, в её взгляде мелькнуло понимание.       — Подожди, — протянула она. — Ты что… ревнуешь?       Макс тут же убрал руку от лица и посмотрел на неё так, будто она только что публично оскорбила его национальный флаг.       — Что?       — Ревнуешь, — уже увереннее повторила она. — Ну конечно.       — Я не ревную, — отрезал он.       — Тогда остаётся второй вариант.       — И какой же?       Девушка взяла со столика его бутылку воды, как ни в чём не бывало сделала глоток и только потом, с самым невинным видом, сказала:       — Ты тоже хочешь букет.       Макс уставился на неё.       — Что? Да нет же…       — Всё, можешь не объяснять, — самодовольно перебила Бетани. — Поверь, многим поначалу трудно признать, что им было бы приятно получить цветы.       — С тобой невозможно спорить.       — А кто спорит? Я просто делаю выводы.       Она говорила с такой невозмутимой уверенностью, что Макс только мрачно поджал губы. Спорить было бесполезно — он знал это не первый день. Стоило Бетани что-то для себя решить, переубедить её можно было разве что официальным письмом от FIA, да и то не факт.       — Ладно, — продолжила она, снова беря телефон. — Тогда на твой день рождения я тоже подарю тебе букет.       — Не подаришь.       — Подарю.       — Не надо.       — Надо. У тебя же в августе, да?       Макс посмотрел на неё так красноречиво, что любой менее храбрый человек тут же пошёл бы на попятную.       — В сентябре, — хмуро поправил он.       Бетани тут же подняла на него глаза, и в них вспыхнуло озорство.       — Да помню я. Тридцатое сентября. 1997 год. Это была шутка.       Она чуть смягчилась.       — Неудачная, ладно. Прости.       Макс только обречённо покачал головой, но уголок его рта всё-таки едва заметно дрогнул. И именно эта почти незаметная слабина выдала его сильнее любых слов.       Бетани поднялась с кресла, убирая телефон в карман.       — Всё, цветы Майку я заказала. Пора возвращаться к работе.       Она легко оправила рукав рашгарда, и красный снова резанул Максу взгляд. Яркий, живой, невыносимо ей идущий.       — Поболтаем потом? Если будет желание.       Он кивнул.       — Ага.       Бетани улыбнулась — коротко, тепло — и пошла к выходу из лобби, уверенно лавируя между креслами и столиками. Макс молча проводил её взглядом, пока красная фигура не скрылась за стеклянными дверями.       И только потом, оставшись один среди чужих голосов, звона посуды и медленно густеющего вечернего света, раздражённо выдохнул и отвёл взгляд.       И почему его так тянет на красный?