Во всем кроме имени

Энакин был вне себя от ярости. Прошел месяц, целый месяц с тех пор, как Оби-Ван поручил ему написать эссе о том, почему джедаи не должны позволять эмоциям управлять ими. Целый месяц. А Энакин так и не закончил. Он был готов на все, лишь бы это прекратилось. Он не мог поверить, что Оби-Ван до сих пор не принял ни один из представленных черновиков. Серьезно, чего еще его брат от него хочет? …И хуже всего было то, насколько искренен был Оби-Ван. В его взгляде не было ни капли гнева, когда он просматривал то, что сдавал Энакин. Лишь усталый вздох, разочарованная гримаса и тихий отказ — недостаточно хорошо. Оби-Ван часами сидел с Энакином, ведя долгие дискуссии, объясняя суть джедаев, эмоций, контроля, отрешенности и кучу всяких философских вещей, которые пролетали высоко над головой Энакина. Но стоило Энакину включить в эссе то, о чем говорил Оби-Ван, как работу тут же отвергали. — Я хочу, чтобы ты научился, Энакин. Ты слышишь меня, ты понимаешь меня, но ты не научился. Мне жаль, но тебе нужно переделать это снова. Не просто повторяй за мной. Подумай и извлеки урок. Этого было достаточно, чтобы свести ребенка с ума. Бывали моменты, когда Энакин испытывал непреодолимое искушение просто кричать, орать и бушевать на Оби-Вана, потому что — ну наверняка же! — хоть что-то из двух десятков попыток написать это эссе было годным. Хоть что-нибудь. Но он уже проявлял гнев перед Оби-Ваном, и это никогда не работало. Оби-Ван просто стоял — неподвижный и непоколебимый, — пока у Энакина окончательно не заканчивались силы. После этого Энакин даже не чувствовал облегчения, потому что Оби-Ван никак не реагировал. Энакин не знал, что еще делать с этим эчута эссе. И Оби-Ван вовсе не радовался его фрустрации и неспособности написать это каркино эссе. Напротив, Оби-Ван временами казался таким же расстроенным, как и Энакин, и продолжал пробовать разные способы объяснения, чтобы помочь Энакину понять. От этого Энакин чувствовал себя еще большим кучу, потому что Оби-Ван пытался научить его чему-то. Чему-то важному. А Энакин просто не понимал. Все это так раздражало. Они только что обосновались в новой квартире, так как старик Джафан их выселил. Новая хозяйка, добрая пожилая женщина по имени миссис Хадсон, приняла их с широкой улыбкой, сказав, что сделает всё для человека, спасшего её внучку из-под обломков после вторжения. Энакин сердито уставился на новый пустой файл на датападе, пытаясь придумать, с чего бы снова начать это ступа эссе. — Энакин, — Оби-Ван тихо сел перед ним. — Это не работает. — Я знаю, — прорычал Энакин. — Я стараюсь. Оби-Ван мягко усмехнулся, пробормотав: «Нет никаких стараний», подражая тому коротышке Йоде, который отказал Энакину в праве быть джедаем. Энакин вздохнул, отложил планшет и посмотрел на Оби-Вана, ожидая очередной лекции с попыткой объяснить то, что до Энакина никак не доходило. — Пойдем, Энакин. Давай проведем опрос. Энакин чуть не упал со стула. — Че-е-его? Остаток дня и большую часть следующих двух недель они провели, опрашивая буквально каждого встречного. Они беседовали со всеми учителями Энакина, соседями миссис Хадсон, зеленщиком, у которого покупали еду, владельцами лавок на рынке, покупателями, бывшими коллегами Оби-Вана со стройки, его новыми коллегами-медиаторами — всеми подряд. Энакин приучился всегда держать датапад под рукой на случай, если Оби-Ван внезапно остановит кого-то для этого нелепого опроса. Следуя инструкциям Оби-Вана, Энакин тщательно отслеживал все собираемые данные и систематизировал их каждый вечер перед медитацией с братом. Энакин не задавал вопросов, это делал Оби-Ван — судя по всему, он искал какие-то конкретные детали, которые Энакин не мог уловить. Это приводило к побочным вопросам, и Энакину приходилось ломать голову, как вписать их в общую статистику. Неизменными оставались только вступительные вопросы. Помимо базовых данных, таких как возраст и статистика, первым вопросом всегда был: «Чем вы занимаетесь?», за которым почти сразу следовало: «Почему?». После этого вопросы Оби-Вана варьировались, заставляя Энакина каждый вечер мучиться, пытаясь разложить ответы по категориям, в которых был бы хоть какой-то смысл. Спустя несколько дней сбора данных он подошел к Оби-Вану и сказал, что для анализа в опросе должны быть фиксированные вопросы. Оби-Ван мягко улыбнулся с искоркой в глазах и ответил, что Энакин получает постоянный поток данных, имеющих прямое отношение к его эссе, просто Энакин этого не видит. Само собой, Энакин снова начал закипать. Он сидел на кровати в комнате, которая должна была быть его собственной, но которую он использовал в основном для учебы и возни с техникой (на ночь он все равно перебирался в комнату Оби-Вана, спасибо большое — это прогоняло кошмары). Он свирепо смотрел на датапад в руке. Как он должен сортировать все эти данные? Единственное, что он реально мог проанализировать — это профессии и базовую статистику. Насколько он мог судить, у него был довольно репрезентативный срез населения Тида и распределение людей по разным работам и ремеслам. Но этот каверзный вопрос «Почему?», который всегда задавал Оби-Ван и который уводил разговор в сторону, — именно эти данные упорно не желали укладываться в аккуратные категории. И судя по тому, что Энакин чувствовал от Оби-Вана, именно в этих данных, которые не поддавались анализу, и крылся ключ к тому, чтобы наконец написать это эссе правильно. Энакин был на пределе. В дверном проеме раздался вежливый стук, и Энакин поднял глаза: его брат тихо стоял там. — Ужин, Энакин. Еда! То, что он понимал! Он бросился на маленькую кухню (не кухонный уголок, а настоящую кухню!), чтобы умыться и с нетерпением сесть за стол с любой вкуснятиной, которую Оби-Ван решил приготовить этим вечером. По их традиции за ужином они начали обсуждать прошедший день. Оби-Ван успешно осваивался на новой работе посредника и переговорщика; сегодня он провел еще одни успешные переговоры между профсоюзом сантехников Набу (почему-то все строительные отрасли требовали именно Оби-Вана, что не было сюрпризом) и местным подрядчиком, у которого заканчивались средства и который пытался экономить на качестве. Энакин рассказал о школе и нехотя признался, что снова попал в продленку за то, что витал в облаках. — Я пытался разобраться со всеми этими данными, что мы собрали, — проворчал он. — Я не специально… Оби-Ван поднял бровь. — То есть ты взвесил все «за» и «против» внимания на уроке и решил, что можешь забросить образование ради задания, которое я тебе дал. Энакин ненавидел, когда Оби-Ван так ставил вопрос. Это заставляло его чувствовать вину, ведь теперь у него наконец-то была возможность учиться. Школьные занятия и знания были важны для него, особенно учитывая, что рабам не позволяли знать ничего, кроме чтения, письма и самых основ математики. Он никогда не хотел упускать шанс научиться чему-то, но этот опрос был выше его понимания, и Энакин просто не хотел отступать. К тому же, это должно было научить его чему-то важному. — Я счел твой урок более важным, чем урок учителя, — пробурчал Энакин. Это было ближе к истине, чем то, как выразился Оби-Ван. Оби-Ван кивнул. — Тогда я не буду добавлять тебе наказания. Ты прав, урок, которому я пытаюсь тебя научить, скорее всего, важнее того, что ты сейчас проходишь в школе, но это не дает тебе карт-бланш прогуливать другие занятия. Энакин заерзал на стуле, все еще чувствуя дискомфорт от того, что его поймали на невнимательности, и от самой мысли о пропуске учебы — того, чего он никогда не хотел делать. Это просто казалось неправильным. Оби-Ван улыбнулся. — Ну, раз уж мы заговорили о нашем опросе, как продвигается анализ? Раздражение Энакина выплеснулось наружу. — Я не понимаю, просто не понимаю! Ты говоришь, что все те лишние вопросы, которые ты задавал, вели к сути, но ни один из их ответов не совпадает! У них нет ничего общего! — В деталях — нет. Но тебе нужно заглянуть глубже. — Я знаю, но я не знаю, насколько глубже мне еще смотреть! «Задай эти вопросы ему, Энакин. Тогда ты получишь свои ответы». Энакин даже не остановился, чтобы удивиться тому, что только что услышал голос Квай-Гона, обращенный прямо к нему, потому что он был слишком взвинчен, не видел того, что нужно, и ему всё это до смерти надоело. — А чем занимаешься ты, Оби-Ван? Какая у тебя работа? — потребовал он. Улыбка Оби-Вана буквально засияла. — Я — джедай. — Неверно! — выкрикнул Энакин. — Ты посредник! Переговорщик! — Нет, Энакин, это просто то, как я зарабатываю кредиты. Я — джедай. Энакина было не сбить с толку. — И почему ты выбрал быть джедаем? — Из-за желания помогать людям. Я не верил, что мне суждено стать фермером. Я всегда думал, что смогу помогать людям более непосредственно. Фермером? Энакин тряхнул головой. Не отвлекаться! Хотя эти вводные вопросы были единственными постоянными, и он не знал, какие вопросы должны идти дальше, он все равно выпалил: — Что именно в бытности джедаем тебе нравится делать? — Возможность помогать другим, — Оби-Ван встал и начал убирать тарелки. — По всей галактике страдают люди. Из-за обстоятельств, из-за собственных поступков или чьей-то жестокости — неважно. Пока кто-то страдает, я буду делать все возможное, чтобы облегчить это. Потому что, если я не сделаю шаг вперед, чтобы помочь, то кто сделает? — У тебя есть семья? — Весьма обширная. Весь Орден джедаев был моей семьей с того момента, как я прибыл в Храм. — Близкая семья? — Двое были особенно близки. Мой учитель, Квай-Гон Джинн, который увидел мой потенциал, несмотря на мою собственную глупость и проблемы с гневом, и один трудный маленький падаван, который, кажется, сведет меня в могилу. Энакин не позволил теплому огоньку в сердце (Оби-Ван наконец-то назвал его семьей, хоть и не братом) отразиться на лице. Он все еще должен был быть раздраженным. — И как-то, что ты джедай, влияет на них? — Всеми мыслимыми способами. Вот почему я всегда буду джедаем. Ради них. Чтобы чтить их и помогать им. И всем остальным, кого я встречу. И вдруг, в одно мгновение, понимание вспыхнуло в сознании Энакина и распространилось, как лесной пожар. О. О… Быть джедаем — это не просто работа. Это образ жизни. Джедаи могут заключать договоры, улаживать споры и выступать в роли послов, но джедаи — это официальная религия Республики. Быть джедаем — это состояние души. Способ всегда помогать другим, ставить других на первое место. Это не имело никакого отношения к правилам или законам Храма, это было о том, чтобы быть бескорыстным всегда. Не потому, что за это дадут награду, а потому, что ты такой и есть. Но помогать другим — значит не злиться постоянно. Речь шла не только о «холодной голове», о которой так много твердил Оби-Ван. Речь была о том, что если Энакин злится, он больше не способен помогать людям. А глубоко внутри, в той части сердца, которая была давно запрятана подальше от Уотто, Себульбы и бравады, необходимой для выживания на Татуине, всё, чего Энакин действительно хотел, — это помогать людям. Как той женщине с фруктами на рынке в Мос-Эспа, как своей матери, как тому тускену в пустыне. Как Квай-Гону. Как Оби-Вану. Он говорил себе, что помогал им, потому что они были добры к нему и важны для него. Но тускен, которому Энакин помог, при других обстоятельствах, скорее всего, убил бы его. И все же Энакин помог. Потому что не мог не помочь кому-то, кому так больно. Все менялось, когда Энакин злился. Когда он злился, речь шла уже не о помощи другим, а о нем самом. О том, что он чувствует, что он хочет сделать, чтобы ему стало легче, хотя позже легче никогда не становилось. Это было лейтмотивом у многих людей, которых они опрашивали. Многие выбирали карьеру, которую хотели для себя, что-то, что приносило выгоду им самим. Все вертелось вокруг них. Но на каждого, кто выбирал только ради себя, приходилось столько же тех, кто выбирал свою профессию ради других, у кого было желание что-то делать для людей. И даже это было упрощением, потому что у обычного человека были сложные переплетенные мотивы, включающие немного эгоизма и немного самоотверженности, особенно когда дело касалось семьи. Но джедай не просто действовал самоотверженно. Он был самоотверженным. А гнев просто мешал. Вот почему его нужно было игнорировать, откладывать в сторону, а затем отпускать в Силу, чтобы он не перерос в нечто неконтролируемое. Джедаи проповедовали, что нельзя позволять чувствам управлять собой, но на самом деле Энакин не понимал, почему любовь не может вести людей к самоотверженности или почему счастье и радость не могут вести к бескорыстию. Но гнев… да, Энакин видел, почему позволять гневу вести себя — это эгоистично. — Очень хорошо. Энакин не был уверен, Оби-Ван это сказал или Квай-Гон, но его голова все еще шла кругом, так что он даже не пытался разгадать эту загадку. …Ему действительно нужно начать подпитывать это желание помогать другим. И не для того, чтобы сделать Оби-Вана счастливым или гордым, а потому, что Энакин всегда хотел быть джедаем, и именно это ему нужно было делать. Что ж, практики у него будет предостаточно. Оби-Ван улетает на Корусант в конце месяца на суд над Нутом Ганреем. Пусть у них было туго с кредитами, Энакин был полон решимости. Он начнет помогать людям чаще и перестанет беспокоиться о своих отношениях с Оби-Ваном, о том, сколько времени потребуется, чтобы накопить на свободу матери или получить световые мечи, и о прочем подобном. Он начнет помогать людям, потому что сам этого хочет, а он слишком долго подавлял этот порыв. — Думаю, теперь ты можешь написать это эссе, Энакин. ****** Панака ушел поговорить с пилотом, как всегда, не забывая о безопасности. Падме проводила его взглядом и пошла по узким коридорам. Она всё еще привыкала к тому, что её не окружают служанки. Спустя более года жизни в кольце двойников, помогавших ей во всём, она чувствовала себя странно изолированной. Однако на её лице это никак не отразилось, когда она зашла в кабину и устроилась в кресле перед взлетом. Путешествие на Корусант займет, пожалуй, неделю — определенно не три, как в прошлый раз. Она гадала, увидит ли снова Палпатина, но её старый наставник теперь был Верховным Канцлером и, скорее всего, очень занят. Он ясно дал ей понять, что отчаянно хочет принять участие в деле, но не видит как. В конечном итоге, решила Падме, это к лучшему. Она не хотела, чтобы суд над Нутом Ганреем получил какое-то особое отношение — даже из-за предполагаемой предвзятости одного бывшего сенатора от Набу. Сио оставил ей несколько файлов и отчетов об оккупации Ганрея. Ей показалось очень странным, что ни Сио, ни другие члены правительственного штаба не полетели с ней, но затем Падме рассудила, что в случае беды на Набу почти не останется людей, способных управлять планетой. Нет, Оби-Ван позаботится об этом, и эта мысль заставила её улыбнуться. Ей было интересно, давал ли он уже показания или это случится позже. Комната внезапно завибрировала, и в помещение начал просачиваться приглушенный гул прогревающихся двигателей. Она встала, чтобы посмотреть в иллюминатор — осторожность Панаки была забыта — и наблюдала, как ангар, в котором она только что была, уменьшается по мере их выхода на орбиту. Она видела начало строительства космопорта (на это уйдут годы) и снова подумала о бывшем джедае. Её офис был завален отчетами о забастовках, но, следуя совету Оби-Вана, она держалась на расстоянии, хотя никто в правительстве не мог не заметить её мнения по этому вопросу. Какое-то время она опасалась, что Оби-Ван переоценил свои навыки, но тот резкий поворот, который совершили частные адвокаты — буквально за одну ночь, как говорили, — заставил её вспомнить, на что способен джедай, бывший или нет. Позже она слышала, что так много людей приходило к нему за помощью в профсоюзных переговорах, что ему пришлось оставить работу разнорабочего и открыть свое дело. Эта маленькая подробность заставила её ухмыльнуться. Она так и не поняла, почему он изначально выбрал стройку, и знала, что эта работа подходит ему гораздо больше. Падме уже решила: если её изберут на второй срок, она оценит его практику и наймет его для своих собственных переговоров. — Ваше Величество, — проворчал голос Панаки, — окна. Смутившись от того, что её поймали, она отстранилась от уменьшающейся сферы Набу, и на её губах уже застыло возражение. Три часа и одну лекцию спустя Падме всё еще ворчала, входя в кают-компанию. Она остановилась, увидев объект своих недавних мыслей: он сидел за столом в одиночестве. Оби-Вану как-то удалось закинуть обе ноги на стул, колени свисали над пустотой, глаза были закрыты в медитации. Ей внезапно бросилось в глаза, как сильно он напоминает мастера Квай-Гона на Татуине. В какое бы время она ни проснулась, тот всегда сидел за столом с закрытыми глазами в медитации перед началом дня. Не желая его беспокоить, она приглушила шаги и попросила повара приготовить быстрый обед. Поставив на поднос тарелку с супом, богатым клетчаткой и белком, она также взяла бутылку растворимого чая. Вошел Панака, уже проверяя безопасность камбуза, и Падме, в порыве раздражения, зашагала к столу Оби-Вана и села. Она приняла свой самый суровый вид, словно говоря: «Видишь? Я сижу рядом с джедаем, так что я в состоянии о себе позаботиться, спасибо», и принялась за еду. Она знала, что Панака кипит от возмущения, но стойко игнорировала его, пока он не закончил осмотр и не ушел. Или, по крайней мере, не скрылся из виду. Наконец получив возможность расслабиться, Падме вытащила свой датапад и еще раз просмотрела отчет Сио. Её всё еще беспокоило, что его не попросили дать показания, и, услышав несколько докладов о команде юристов Нута Ганрея, она задалась вопросом, не является ли это важным знаком. Оби-Ван, учитывая его нынешнее положение, тоже вызывал опасения. — У Вашего Величества слишком много тревог для таких маленьких плеч. Падме вздрогнула. — Оби-Ван! Прости, я не хотела тебя прерывать. — Это не было прерыванием, так что, по крайней мере, не добавляй это беспокойство в общую стопку. Слегка ухмыльнувшись, Падме сказала: — Не говори мне, что джедаи не беспокоятся. — «Тревога должна поскорее уйти, иначе ученье собьется с пути», — сказал Оби-Ван, наконец открывая глаза. — Глава моего клана часто говорил мне это, но безрезультатно. — А, — ответила Падме, — значит, ты всё-таки беспокоишься. — Ваше Величество, в эти дни у меня больше забот, чем я могу сосчитать, — возразил он, потирая рукой лоб. — Но я знаю, что время, потраченное на беспокойство, отнимает время, которое можно было бы потратить на исправление ситуации; или, за неимением оного, на признание того, что ничего нельзя сделать, и на то, чтобы просто двигаться дальше. Бывший джедай отхлебнул чаю, слегка откинувшись на спинку стула. Падме на мгновение задумалась, изучая его. Его волосы всё еще отрастали, но кто-то прошелся по ним ножницами, и теперь они выглядели гораздо более ровными и ухоженными. Каким-то образом он вычистил и заштопал свой джедайский плащ — тот выглядел как новый, и она вздрогнула, осознав, что на нем больше не рабочая одежда, а джедайские туники и брюки. Не хватало только светового меча. Темные круги под глазами всё еще были видны — похоже, он по-прежнему не спал по ночам, — но её утешило то, что они были не такими глубокими, как при их прошлой встрече. Воспоминание вызвало новую череду опасений за Оби-Вана и предстоящий суд. Должно быть, что-то отразилось на её лице, потому что легкая улыбка Оби-Вана погасла, и он слегка наклонился вперед. — Хотите поговорить об этом? — спросил он. — Мне говорили, что я очень хороший слушатель, — добавил он более легким тоном. Падме улыбнулась вопреки себе. — Еще бы, такому переговорщику, как ты, — поддразнила она. Его серьезный взгляд заставил её понять, насколько искренним было его предложение, и она осознала, что это отличная возможность предупредить его. — Возможно, мы сможем поговорить в моей каюте, — сказала она, забыв о супе. — Как пожелаете, — ответил он. Свет в каюте был приглушен; корабль уже перешел на корусантское время, чтобы смягчить смену часовых поясов за неделю пути. Это было далеко не роскошь дворца, но у Падме было два мягких дивана, низкий столик между ними и сферическая лампа, заливавшая комнату неярким оранжевым светом. Оби-Ван сел — снова скрестив ноги — на один диван, а Падме заняла другой. — Оби-Ван, — медленно начала она, пытаясь собрать мысли воедино. — Ты когда-нибудь давал показания на суде раньше? Вопрос, казалось, на мгновение смутил бывшего джедая, но он ответил: — Иногда. Мой учитель делал это гораздо чаще, но бывали случаи, когда мои показания были необходимы. — Значит, у тебя есть опыт участия в уголовных процессах. Оби-Ван слегка откинулся назад. — Джедаев часто вызывают в суд, мы считаемся беспристрастными наблюдателями, поэтому наше слово имеет определенный вес. Точно так же иногда наши миссии вскрывают преступное поведение или приводят к тому, что стороны подают иски друг против друга. Обычно мастер Квай-Гон излагал события так же, как он докладывал Совету. Я ожидаю, что в этот раз всё будет примерно так же. Падме закрыла глаза, вспоминая слова социального работника Шамде о том, что Оби-Ван мечется от поразительной проницательности и знаний до невероятной наивности. — Оби-Ван, это будет публичный суд над очень богатым существом, с очень дорогими адвокатами. Она с удивлением заметила нотку юмора в глазах Оби-Вана. — О, — сказал он. — Позвольте заверить вас, что недавно у меня был опыт общения с основной юридической фирмой вице-короля. И, кроме того, потребовались бы люди получше, ассасины получше, чем те, которых они могут нанять, чтобы избавиться от джедая. Я буду бдителен, Ваше Величество, но, честно говоря, мои показания мало что изменят. Ваши правительственные советники предоставят гораздо более веские доказательства. Я в конечном счете буду лишь дополнением. Честно говоря, мысль о наемных убийцах никогда не приходила ей в голову, и она вдруг порадовалась, что Панака был столь чрезмерно осторожен. Это также заставило её задуматься о том, через какие миссии прошел Оби-Ван, если он говорит такие вещи, — но, поразмыслив, Падме решила, что на самом деле не хочет развивать эту мысль. Ей также захотелось придушить этого бедного рыжего, и, поддавшись этому импульсу, она сделала успокаивающий вдох, прежде чем привести свои аргументы. — Оби-Ван, ассасины и физическое нападение могут не понадобиться. Им достаточно будет поставить под сомнение показания свидетеля. Оби-Ван на этих словах моргнул, его разум обрабатывал сказанное. Затем его лицо приняло совершенно нейтральное выражение. — Я джедай, — медленно произнес он, — мои показания беспристрастны. — Ты бывший джедай, — поправила Падме. — Ты покинул Орден, и это автоматически ставит под сомнение всё, что ты скажешь. Никто никогда не уходил от джедаев, и адвокаты Ганрея устроят на этом целое представление. Она внимательно наблюдала за тем, как Оби-Ван впитывает эти слова, но его лицо теперь было полностью закрытым, как в ту ужасную ночь, когда он сказал ей, что его учитель мертв, прежде чем прибежал Энакин. Падме подумала, что именно так он может выглядеть в минуты отчаяния, и ей было горько видеть это отстраненное выражение на его лице, но это было необходимо. Она открыла рот, чтобы заговорить, но Оби-Ван что-то пробормотал, перебив её. — Девятнадцать… — Что? — Девятнадцать человек покинули Орден с момента его основания двадцать пять тысяч лет назад. Всего девятнадцать. В Архивах стоят их бюсты. Их биографии… — он замолчал, краска отхлынула от его лица, отчего темные круги под глазами стали еще заметнее. Он поднял взгляд, и его нейтральная маска начала давать трещины. — Ваше Величество, я не покидал Орден. Я всё еще джедай, это образ жизни, от которого я не… я не могу уйти. …Кого он пытался убедить? — Ты это знаешь, — сказала она, стараясь звучать обнадеживающе или, по крайней мере, примирительно, — и я это знаю, и мастер Йода это знает, я думаю, но галактика в целом этого не увидит. Адвокаты этого не увидят, и они используют это, чтобы посеять сомнение во всём, что ты скажешь. Что-то внутри него, казалось, надломилось, и он резко встал. — Благодарю вас, Ваше Величество, за то, что сообщили мне об этом. Мне следует пойти помедитировать над этой возможностью и… Падме вскочила так же быстро, протянула свою маленькую руку и схватила его за предплечье. Она не была даже близко достаточно сильной, чтобы удержать его, но он всё равно замер. — Оби-Ван, пожалуйста, — сказала она, действуя наугад. — Ты не можешь держать подобные вещи в себе. Тебе нужен кто-то, с кем можно поговорить, система поддержки. Я разговаривала с Шамде, я знаю, что ты даже не пытался создать себе окружение на Набу, хотя сам предлагаешь поддержку всем остальным. Ты изнуришь себя. Тебе нужно… — Мне нужно медитировать, Ваше Величество, — сказал Оби-Ван, всё еще стоя к ней спиной. Его голова слегка приподнялась, возможно, чтобы посмотреть в потолок. — «Тревога должна поскорее уйти», помните? — Оби-Ван, неужели у тебя никого нет? Энакин слишком мал, но… — фраза оборвалась, и она отчаянно надеялась, что у Оби-Вана найдется на это ответ. Вместо этого он сказал: — У меня есть Сила. Это всё, что должно быть нужно джедаю. ***** Оби-Ван почти бежал к своей каюте, мысли кружились в миллионе разных направлений. Падме, знала она об этом или нет, разрушила одну из его самых важных защит, помогавших ему выживать весь последний год. Все эти месяцы он провел в убеждении, что он — джедай, что он на самом деле не покидал Орден; он обманывал себя, веря — поздно ночью, когда отчаянно нуждался в утешении, — что они увидят его поступки и, возможно, когда-нибудь примут обратно. Каким же он был дураком! Йода, Сири, Падме — все были правы; он ушел, и всё ради того, чтобы обучать Энакина. Йода предъявил ультиматум, и Оби-Ван, оцепенелый от горя и полный решимости сделать хотя бы одну вещь правильно ради своего Учителя, сделал выбор. Этому не могло быть оправданий. Он ушел. Он покинул Орден. Теперь он был Двадцатым. Стоит ли его бюст в Архивах? Есть ли там биография, объясняющая, что он пробыл рыцарем всего несколько часов, прежде чем повернулся спиной ко всему? Мастер Пуф, Сири — все они говорили, что он выбросил всё, даже свою личность, чтобы обучать Энакина; и они были правы. Он не был джедаем. Он даже не был близок к этому. Джедай никогда не позволил бы работодателю обмануть себя, никогда не допустил бы столько проблем с Энакином, никогда не был бы так наивен по отношению к галактике. Какой идиот! Его трясло, когда он наконец добрался до своей каюты размером с каморку для швабр. Суд не оплачивал дорожные расходы, у него всё еще не было сбережений, и он был вынужден взять самую дешевую каюту — не более чем дыру в корабле с кроватью и раковиной. Он неуклюже опустился на колени, закрыл глаза и попытался заставить свое тело расслабиться. Ему нужно было медитировать; ему нужно было разобраться с этим очередным кризисом, которого он даже не предвидел. Если смотреть объективно, адвокаты устроят на нем настоящий праздник: джедай, покинувший Орден, имеющий за спиной арест (невзирая на обстоятельства) и работающий подсобным рабочим. Если это та же фирма, что занималась переговорами, то они наверняка знают о его навыках переговорщика и уже планируют, как загнать его в угол. Космос, что же ему делать? Будет детской забавой выставить его некомпетентным пользователем Силы, слишком эгоистичным, чтобы следовать пути джедаев, и слишком глупым, чтобы найти достойную работу — в конце концов, строительство было делом дроидов, и те, кто зарабатывал этим на жизнь, должны были обладать интеллектом дроида или его отсутствием. Его тошнило, он так устал и не знал, сколько еще сможет вынести. У него и так было столько проблем с Энакином, и даже с помощью их новой хозяйки у них не было никаких сбережений, а теперь он оказался в процессе открытия бизнеса — нового предприятия, о котором он не знал абсолютно ничего и в котором, несомненно, совершал очередную череду ошибок. Перестанет ли он когда-нибудь, хоть когда-нибудь совершать ошибки? В отчаянии он потянулся к Силе, ища утешения. Вместо этого он почувствовал лишь одно: Тьма здесь. Она растет. И он остался в еще большем беспокойстве, чем в начале. Он упал вперед, локти с грохотом ударились о холодный металлический пол, и он завалился на бок, свернувшись маленьким калачиком. Учитель! Пожалуйста, я больше не могу! Его сотрясала дрожь, он снова оказался в той яме горя. У него не было ничего, совсем ничего. Семья бросила его, и теперь его за это высмеют. Ему некому было помочь, он должен был со всем разобраться сам, но он просто так устал. Он жаждал снова стать юнлингом, чувствовать сильные, массивные руки Квай-Гона на своих плечах и ощущать его присутствие в своем разуме. Он хотел спросить совета у магистра Йоды или поиграть с друзьями. Жизнь тогда была такой простой! Он пролежал так, казалось, несколько часов, не в силах успокоить разум, не в силах отключить чувства или отпустить их в Силу. Негативные эмоции липли и цеплялись за него, царапая психику и отказываясь отпускать, утягивая его еще глубже, когда он осознал, что у него не хватает навыков даже для того, чтобы преодолеть это незначительное препятствие. Он был таким разочарованием! Когда он хоть что-нибудь сделает правильно? Единственное облегчение пришло, когда его наконец одолело изнурение. ***** — О, Оби-Ван. Всё станет лучше только тогда, когда ты научишься отпускать меня.