Повседневность Эндрилов

Никто в доме не просыпался раньше Эндрю. Это была константа, такая же незыблемая, как гравитация. Эндрю открывал глаза затемно — в пять утра зимой, в четыре с чем-то летом, когда первые птицы только начинали пробовать голоса за окном. Он не использовал будильник. Его внутренние часы были выверены лучше любого механизма, оставшегося от прошлой жизни. Нил, напротив, мог спать до полудня, если его не трогать. Он спал в позе, которая выглядела невозможной — скрутившись калачиком, раскинув ноги, уткнувшись лицом в подушку или в плечо Эндрю, или, в особенно удачные дни, носом в изгиб шеи, дыша так тихо, что только Эндрю мог различить это дыхание среди утренней тишины. В это утро Нил спал на животе, разметавшись по кровати, одна рука свесилась с края, вторая пряталась под подушкой. Простыня сбилась к ногам, обнажая спину — худую, с выступающими позвонками, испещрённую старыми шрамами, которые уже давно побледнели до серебристых нитей, но никогда не исчезнут полностью. Эндрю сидел в кресле у окна с кружкой чёрного кофе. Он не пил его — просто держал, ощущая тепло через керамику, и смотрел на Нила. Это был его ритуал. Час утренней тишины, когда мир ещё не начал требовать от них ничего, когда можно было просто смотреть, как Нил дышит, и убеждаться, что он здесь. Что они оба здесь. Нил пошевелился, издал нечленораздельный звук и сунул руку на место Эндрю в постели. Не найдя его, нахмурился во сне, потом медленно, с явной неохотой открыл один глаз. — Там холодно, — сказал он хрипло. — Там не холодно. Ты горячий, как печка, и греешь всю кровать. — Значит, ты должен быть там, чтобы греться обратно. Эндрю не пошевелился. Нил открыл второй глаз, повернул голову, щурясь от утреннего света, и уставился на него. В его взгляде была сонная требовательность — выражение, которое на любом другом выглядело бы капризным, но на Ниле смотрелось как приказ. — Я не собачка, чтобы прыгать по первому зову, — сказал Эндрю. — Ты не прыгаешь. Ты сидишь в кресле и делаешь вид, что не хочешь сюда вернуться, хотя на самом деле хочешь. — Откуда такая уверенность? Нил усмехнулся — лениво, с закрытыми глазами, уткнувшись лицом в подушку. — Потому что ты всегда хочешь. Просто не любишь, когда я говорю, что делать. Эндрю допил кофе одним глотком, поставил кружку на подоконник и через две секунды уже лежал на кровати, позволяя Нилу придвинуться вплотную, уткнуться носом в шею и обнять себя поперёк талии. — Так лучше, — выдохнул Нил. — Заткнись и спи. — Не хочу спать. Хочу остаться здесь. — Тогда молчи. Нил замолчал. Но не уснул. Эндрю чувствовал, как его дыхание меняется — становится медленнее, глубже, как мышцы расслабляются, прижимаясь к нему всё теснее. Это было то, что Эндрю никогда не признал бы вслух: ощущение тела Нила, доверчивого и тяжёлого, было единственным, что могло заставить его собственное тело расслабиться по-настоящему. Через пятнадцать минут Нил всё-таки уснул. Эндрю остался лежать, глядя в потолок, и слушал, как за окном просыпается город.