Русская рулетка

Внутренний Арсений сопротивляется, когда приходится поднять свои ладони над головой. Он стоит прямо перед Шастуном и чуть ли не дрожащими пальцами прикасается к чужому лицу. Ладонями он закрывает чужие глаза, не прижимая их вплотную к векам. Он стремится закрыть полный обзор чужих глаз, стараясь не слишком плотно прижимать ладони к коже. Спустя несколько секунд стыда, сомнения и неприязни, Арсений все-таки сдается и полностью прижимает ладони к чужому лицу. Свое он кривит, то-ли из-за эмпатии, то-ли из-за брезгливости. Нижней частью и почти у ребра ладоней он чувствует мелкую щетину на чужом лице. В него закрадывается интерес, как Шастун избавляется от лишней растительности на лице в этом мире. Наконец, под пальцами чувствуется лёгкое движение. Задвигались чужие веки и мимические мышцы, и Попов тут же отдернул руки. Миру тут же явились удивленные зеленые глаза и… Мягко говоря, охуевшее удивленное лицо. – Чт...Ч-че-е… Происходит, – чуть ли не по буквам тихо протянул Шастун. С опущенной челюстью и поднятыми нахмуренными бровями он выглядит как классический русский гопник. Не хватает только в это же время сидеть на кортах в Адидасе. – Ты… Ну, кажется, в трансе был. Или что-то подобное. Я сам не понял, но нам стоит отсюда убраться поскорее, – все тело и разум хотят вернуться в особняк, который вроде как считается безопасной территорией. А лучше в любимую библиотеку. Приходится себе напомнить о том, зачем они вообще вышли оттуда в самый холодный день месяца и морозятся последние полчаса. – Я… Что? Я… О. Я такое видел. Я думал, что… Умер? Или нет, точнее, как будто меня никогда не было, – Шастун отлипает со своего места и начинает хоть как-то двигаться. Он все такой же подвижный парень с шилом в заднице, каким был. Хоть что-то в этом мире не должно было меняться. Арсений никогда не признается, что осознание этого факта принесло ему облегчение. – Наверное, стоит поторопиться. Мы кому-то здесь не нравимся. Либо идем быстрым шагом в город, либо в особняк, – Арсений разминает руки с немного продрогшими на морозе пальцами. Кожа все еще ощущает прикосновение к чужой и помнит его. – Давай… В город. Давай, да, – Антон видимо все еще под впечатлением и путается. Перед его глазами до сих пор мелькают пятна невидимых цветов – таких, каких нет в природе. Или, стоит сказать – тех, что не видимы человеческому глазу. Мозг их помнит смутно как что-то волшебное и ощутимое, но никогда в жизни не сможет воспроизвести или объяснить это. Арсений про себя только отмечает, что Шастун даже не реагирует испугом или удивлением. Как будто, от него был ожидаем всплеск гнева от непонимания чужих слов. Но тот просто не выдает никакую реакцию, лишь смутно о чем-то думая в своей голове. Ну вроде как телом теперь двигает, что уже хорошо. Читал Арсений где-то когда-то, что по физиологии всегда нужно телом производить хоть какие-то микродвижения. Для разгона крови, переноса кислорода и не только. Они все-таки сдвигаются со своего места прямо посреди каменной тропы. Дорога скользкая невероятно из-за влаги, и Арсений вспоминает, как в Москве могли уже в такую погоду засыпать ее солью. Он читал в европейских старых газетах, что цены на соль сейчас невероятно высоки. И что основным импортером считаются многие колонии, в том числе и Америка. Забавно, что Хайд так гордится своими английскими корнями, не зная, что в будущем Америка получит независимость и станет величайшей экономической державой. Помнить о том, чего еще не случилось, чтобы не проговориться – одна из главных целей Арсения. И его же головная боль. Из-за того, что в библиотеке хранятся старые газеты и книги с разных уголков мира – невероятно тяжело вообще хоть как-то уложить эту информацию. Еще и связать с тем, что он уже знал о мире и истории. Самые яркие исторические события Америки еще не случились, да даже Британии еще не существует! Пока Арсений думал об этом всем, стремительно быстро они вышли из леса. Тот резко остался позади, а уже на опушке неподалеку был маленький деревянный домишко, окруженный хлипким забором. Вопреки ожиданиям Арсения, дом выглядел прямо как на детском рисунке – ровно такой же формы, и с характерной треугольной крышей. Где-то чуть дальше простирался город, и дойти до него оставалось всего ничего. Что хорошо, потому что Попов умудрился устать и замерзнуть. Тепло особняка, хоть и обманчивое в большинстве случаев, все же смогло его изнежить. И выходить на длинные дистанции на улицу для него ощущается тяжёлым и неприятным. А еще в целом выход из дома ощущается все еще как большой стресс. Какая дурость ударила ему в голову, когда он согласился этим утром? Шастун ведёт себя как истукан и почти ничего не говорит. Ни когда Арсений предлагает ему зайти в какой-то магазинчик погреться, ни когда они там стоят, переминаясь с ноги на ногу, ни после этого. Всю дорогу по Бостону они шествуют в тишине, потому что Арсений думает об истории и старательно пытается не думать о Шастуне. А тот и не пытается думать о чем-то в целом, его как будто отключили. Мысли тянутся в бесформенный поток, образуя в голове сплошную кашу. Визуальный ряд проходит для него снаружи вовнутрь так, будто он наблюдает со стороны за самим собой. Ах, такие приступы у него случаются уже не раз. Может это его душа пытается покинуть собственное тело? Когда они находят по подсказкам местных здание шерифа, то Арсений чуть ли не готов загрызть кого-нибудь. От злости, раздражения, усталости и чего-то ещё. Но он это держит внутри и не выплескивает, потому что сейчас не время и не место. Потому что еще в той жизни Станиславский учил о важности совпадения этих параметров, а Арсений хоть и не стал актёром, но его читал. – Здравствуйте, здесь находится офис шерифа? – Арсений сначала произносит, а потом хочет прикусить себе язык. – Да-да, рабочее место шерифа здесь, – их без особого удивления или энтузиазма приветствует парень на входе. Он сидит просто за стулом и читает какую-то газету прямо у двери. Что достаточно опрометчиво, так как открой Арсений дверь чуть шире, он мог бы ударить его ненароком. – О, у нас гости! Какие ребята, вы чего тут забыли, вчера же виделись! – вот и появляется сам шериф. Входной коридор оказывается очень узким, поэтому Рослин появляется из прохода в самом его конце. – Ах ты паршивец, опять табак жуешь? Я кому сказал выплюнуть? – он бросается на парнишку и тот еще старательнее прячет лицо за газетой. – Ничего я не жую, – еле слышно лепечет что-то с явно чем-то мешающим во рту. – Повторяю в тысячный раз, на работе мы не жуем и не нюхаем, и не дай бог, не курим табак! – Рослин в два шага оказывается рядом с ними и дает подзатыльник парню. – Вы, ребята, проходите. Я сейчас разберусь с гаденышем, – шериф отходит к стене, позволяя парням протиснуться через него в другой конец коридора к светлому проходу. – Не стесняйтесь, заходите в комнату, я сейчас подойду, – низко басит он, повернув голову в их сторону. Сам он грозно нависает над парнем, который пытается, кажется, то ли проглотить, то ли выплюнуть табак изо рта. Арсений крайне удивляется сценке, но все же проходит в комнату, ведя за собой Шастуна. – Эй, Шастун, у тебя все еще галлюцинации? Ты меня видишь, слышишь? – понизив голос, спрашивает. Тот медленно кивает. Потом несколько секунд думает и мотает головой. – Как я должен это расшифровывать? Можешь сказать ртом? – раздражение еще не искрит в нем, но его зачатки уже появляются. – Да все нормально, Арс. Не парься, – небрежно бросает он. На его лице мелькают какие-то эмоции, и мимика все-таки двигается. Что уже лучше, чем ничего. Почему Шастун при этом ничего не объясняет или не обсуждает – вопрос. Хотя ответ на него Арсений знает, и осознание этого нервно скрежещет где-то на задворках. Антон не хочет с ним делиться ничем, что происходит внутри него. И Попов бы наверное тоже не стал, что раздражает его самого еще сильнее. И это Шастун еще что-то говорил ему про проблемы с доверием. Неужели им нельзя хотя бы раз поговорить нормально? Первый шаг должен сделать Арсений? А есть ли смысл, если Шастуну это вряд ли надо самому. Попов облокачивается о стену позади себя. Он думал, что хоть немного поумнел здесь, просиживая штаны в библиотеке за книгами, но понять, как взаимодействовать с Шастуном – так и не смог. Может, поэтому, он просто молчаливо согласился с его избеганием. Может, он просто не хотел сталкиваться с проблемой и… Убегал от нее? Арсений ненавидит так делать. Он ненавидит свою слабость и страх, он их презирает, не позволяет себе таким быть. Но почему-то как только речь заходит о взаимоотношениях с Шастуном, его принципы каждый раз разбиваются о невидимое препятствие. В лепешку. Окончательно и бесповоротно. – Извините за такую сцену, ребятки. Я сотню раз говорил малявке бросать это дело, но какой подросток станет слушать взрослого. Вы, кстати, сами как? Не увлекаетесь дурью, надеюсь? – Рослин наконец-то возвращается из коридора. В его кабинете светло и просторно, огромные окна выходят чуть ли не на центральную улицу Бостона. В городе как всегда суетливо и шумно, что слышно даже в здании. Светлое лицо шерифа как всегда выглядит беззаботно и шутливо, что вообще не подходит полицейскому, расследующему убийства. – Аэм-м.. Нет, конечно. Конечно, нет, Вы что? – Арсений как будто успел отупеть в секунду. Видимо это из-за мыслей о Шастуне. Тот правда ведет себя слишком странно. Слишком… Тихо, обычно, бесшумно. Как будто серая тень. Да и внешний вид его тоже оставляет желать лучшего. Сам Арсений, хоть и не в лучшей своей форме, но старается за собой следить. Чего точно не скажешь о Шастуне, который будто просто пытается… Выжить? Или будто даже не пытается. Попов смаргивает и сбрасывает наваждение. Мысли о суицидальном Антоне ощущаются как-то отвратительно неприемлемыми. И не только из беспокойства о чужой, а впоследствие и своей жизни. А потому что Шастун таким быть не должен. Он должен быть ярким, громким, раздражающим, клоуном – кем угодно! Только не тихим, замкнутым и желающим умереть. Это не он, это кто-то другой. Кто-то, кто просто выглядит похоже. В голову упрямо лезет видение самого себя – клона самого себя. Тот в одну секунду такой же, как он, а потом ребенок. Тот самый, кто преследует его во снах. Может, и с Шастуном что-то происходит во снах? Или сны действительно могут на них влиять чисто… Физически? На уровне реальности, а не только психики. В этом мире наверняка и не такое возможно. – Чего застыли с кислыми лицами? Эй! – мужчина повышает голос, и оба парня как по команде отмирают со своего места. – Мы? Нет, – наконец-то подает голос Шастун. Первое слово звучит бледно, а вот отрицание уже поживее. Уже похоже на того, кого Арсений знает. – Ой, да ну. Вы только что стояли оба как истуканы и не реагировали на мои вопросы. Чего стоим прямо посреди прохода? Присаживайтесь куда-нибудь, – Рослин как-то неопределенно показывает в сторону, где обнаруживается маленькая деревянная скамейка у стены. Арсений и Антон послушно и почти синхронно на нее усаживаются, пока шериф следует к своему столу. Тот выглядит сердито и богато – большой и деревянный, стоящий на добротных таких ножках. – Ну так… Что вас привело ко мне? Еще и обоих сразу. Парень, а ты смелый кстати. Арсений, кажется? Еще вчера тебя чуть не обратила дриада из соседнего леса, а уже сегодня ты через этот самый лес пришел ко мне? – Рослин складывает руку на столе и опирается щекой на кулак. На его лице играет легкая улыбка заинтересованности. – Так, стоп… Погоди, что?! – Антон оживает теперь уже окончательно. Так, как будто кто-то снова завел ему двигательный механизм. И вот он снова тот же самый обычный Антон Шастун, двадцатиоднолетний парень-задира. – Ну… Эм. Так, с чего бы начать, – Арсений в смятении. И из-за Шастуна, и из-за вопроса шерифа. – Я… Как бы. Сходил вчера в лес и поддался магии таинственных созданий, – как-то деликатно и в общих чертах повествует Попов. Это его максимум мыслительной деятельности, который он может сейчас выдать. – Ой, ну ты даешь, конечно. А если бы вас сегодня обоих заколдовали? Я сегодня не планировал в ваш особняк наведываться. – А мне кажется, что они под снегом… Не должны проявлять активность, – Арсений краем глаза видит непонятные и часто сменяющиеся эмоции на чужом лице. Это даже ощущается как-то приятно и безопасно, как будто хотя бы один груз сняли с его плеч. Хотя бы Шастун снова как раньше. И Арсений этого не признает, но где-то в глубине чувствует именно так. – Что ж, ты прав. Зимой дриады впадают в спячку. Я так думаю, они предчувствовали скорое наступление зимы, поэтому решили заманить к себе жертву. Хотя я думал, что они наоборот любят мужчин и не причиняют им вреда, а вот девушек как раз обращают в самих себя, – Рослин чешет свою бороду. Антон сбоку округляет глаза все больше и больше. – Погодите, о ком вы говорите? Какие друиды? – Не друиды, а дриады. Эти совсем другие, хотя и те как будто тоже могут существовать в этом мире, – совершенно спокойно поясняет шериф. Как будто объясняет, как жарить яичницу. – Тут в окраине каких только тварей не обитает. А еще я подозреваю, что некоторые из них стоят за преступлениями, но никак не могу это доказать. Буквально все ускользает из рук, стоит только найти ниточку. Они очень хорошо заметают следы и прячут свою деятельность от людей, – глаза Шастуна бегают по комнате, не в силах за что-либо зацепиться. Паника. Вот так выглядит накатывающая паника, и Арсений успевает ее заметить еще до того, как волна нахлынывает. – Шастун, эй, тихо, – очень спокойно проговаривает, поворачиваясь лицом и чуть корпусом к нему. Прикасаться дважды за день к человеку, с которым ты месяцами не мог даже нормально построить диалог – удивительный опыт. Попов предпочтет больше не переживать. Он вообще не фанат тактильных ощущений. Но чужое запястье на этот раз не ощущается безжизненным куском плоти. Наоборот, оно напряжено настолько, насколько вообще может. А кожа обжигающе горячая, хотя они совсем недавно зашли с улицы. – Отпусти, Попов! Что за хуйня тут творится? Какого черта вообще творится?! Сначала убийство, теперь вы говорите про каких-то тварей, я блять не хочу в этом всем участвовать! – на него накатывает истерика. Арсений без понятия, что можно сделать, чтобы успокоить взрослого кричащего парня. Который, вообще-то, недавно был под воздействием какой-то магии, скорее всего. – Не отпущу! – выдает громче, чем хотелось бы. Рявкает скорее. – Я блять не собираюсь опять играть по твоим правилам. Ты снова сбежишь и оставишь меня одного, я не собираюсь с этим мириться опять, – Попов вообще чувствовал злость на самого себя, что вообще позволил себе подчиниться воле Шастуна и пустить все на самотек. В том числе из-за своего страха и смятения. Черта с два еще раз он так сделает. Этот эпизод, эти слова, эта ситуация ощущается как сильнейшее дежавю, и это чувство казалось позабытым и оставленным в прошлом. Но Арсений уже не тот, дни и ночи напролет над книгами заставили что-то в нем расцвести. Этот проклятый мир пытается их убить, и если придется показать свои клыки и защищаться в бою насмерть – Арсений это сделает. И если ему придется удерживать Шастуна от того, чтобы тот продолжал творить хуйню просто, чтобы из этого спастись – он тоже это сделает. – И что?! Тебе то какая разница, мы с тобой враги! Мы не друзья, мы никто! Мы не блядские соулмейты! – паника и истерика все еще кричат в нем так сильно, что заглушают любой разум. Который вообще-то отключился еще там, где Антон был уверен, что он мертв, что он никогда не рождался на Земле и никогда не существовал. А потом его насильно вернули не в свой мир и не в свою жизнь, еще и обрушив на него тот факт, что на каждом шагу поджидают враги, нацеленные забрать твою жизнь. Настоящие враги, а не этот ублюдский Арсений, который сложный как ебанная головоломка без разгадки! – Так-так, парни, успокойтесь оба. Не надо мне устраивать драку прямо в кабинете. Или вы не драться собираетесь, а заняться чем-то еще, – он пытается разрядить обстановку, но никто из двоих на него не реагирует. Попов успевает услышать, но не считать чужое ехидство. – И что, что мы не соулмейты! – не успевает обработать, – И вообще-то, блять, мы и есть соулмейты! И плевать этот мир хотел на то, что ты или я, или вообще кто-либо хотел! Мы уже здесь, и ничего это не исправит! И даже смерть это не исправит, просто один из нас останется навечно заперт в чужих Вселенных и никогда не вернется домой! – Арсений вкладывает все собственное отчаяние, и из последних крупиц человечности в себе не закладывает ничего другого, пытаясь не задеть Шастуна. В чужих глазах так легко читается загнанность и безнадежность вместе с паникой, что Попову становится жаль. Хотя он, как и сам сказал, ни в чем не виноват. Это просто чужая злая, злая, жестокая и отвратительная шутка. По крайней мере, сейчас. По крайней мере здесь. Арсений не имеет права дать себе утопиться в вине. – Я… Я не, – Шастун бегает глазами по чужому лицу, как будто найдет на нем ответы на свои вопросы. Как будто это сможет его спасти от собственного бессилия. Как будто это его последний спасательный круг в огромном страшном океане. Пряди Попова отрасли достаточно сильно, и вот он уже не ходит с аккуратной короткой стрижкой, а обзавелся приличной шевелюрой. Волосы его легкими волнами спадают на лицо и обрамляют его, и это выглядит. Как-то даже залипательно. Слегка. Голубые глаза чуть ли не светятся. Даже при том, что тот стоит против света, и вообще-то его лицо затемнено – их видно слишком четко. – Пацаны, вы у меня в кабинете не лобызайтесь, окей? – спиной слышит Арсений, и уже в этот раз наконец-то считывает. Они… Что? От ошеломления Арсений аж ослабляет хватку, и Шастун с легкостью вырывается, толкая Попова в грудь. Тот чуть ли не отлетает назад и еле удерживает равновесие, чтобы не упасть. – Извините, чего? Мы… Э. Вообще, – Арсений не успевает закончить мысль, когда все-таки возвращается в нормальное вертикальное состояние. – У вас такая химия… Вы точно соулмейты, если вы сомневались. Но это вообще не повод в кабинете у меня вытворять все, что вздумается. И ругаться тоже в следующий раз будете на улице, понятно? – шериф сохраняет спокойный и приподнятый тон, и кажется вообще, что его ничего не способно вывести из себя. Хотя последняя фраза была вроде угрозой, но она такой не ощущалась, хотя как будто Рослин способен ее осуществить. – Погодите, какой следующий раз? Мы не собираемся потом сюда возвращаться, – наконец-то говорит что-то Шастун. Он решил вообще все вот эти разговоры о себе в гейском ключе пропустить мимо себя. Паника и наваждение спали, а на замену им пришло привычное замешательство. – А вот это вряд ли. Вы мне, ребята, еще поможете дело закрыть, – улыбается притворно, – об убийстве священника, конечно. – Чего? С какой это стати? – отвечает Шастун, пока Арсений возвращается на скамейку и отсаживается еще дальше от него. Сам он в ответ на это тоже отсаживается на другой край. Делает он это без задней мысли. – Ну… Вы же хотели у меня о чем-то спросить? Считайте помощь с расследованием платой за информацию. Денег-то у вас нет, я прав? – этим вопросом он, конечно, застает их врасплох. Они оба как-то вообще не думали, что шериф может попросить их о плате за ответы на вопросы. – Ах да, я еще и вчера на ваши расспросы ответил, так что вы мне, фактически, должны, – у Шастуна от удивления аж открывается челюсть. У Попова вроде тоже именно оно, хотя лицо того он и не видит. – Будете помогать расследовать теперь уже точно.

***

Арсений заходит в чужую комнату и отмечает, что интерьер в ней действительно обставлен так, как в его. Только воздух более спертый и затхлый, а также на поверхности мебели как будто больше пыли. Кровать оказывается не заправлена, а потому Шастун судорожно пытается исправить этот беспорядок, оставляя Попова у входа. Как Арсений и думал – Антон явно не чистюля в плане общей гигиены помещений, поэтому к уборке относится совсем иначе. Это в целом было видно по нему и раньше. А вот тот факт, что Шастун умеет готовить – приятно удивил Попова в свое время. В голове рождается крамольная мысль о том, что совместная жизнь могла бы сложиться довольно неплохо: Попов бы следил за общей чистотой, а Шастун бы готовил. В груди расцветает беспокойство и горечь от самого наличия этой безумной идеи в голове. Они оба знают, что они собрались делать в комнате. Потому что они не в первый раз это делают. Обсуждать чуть ли не каждый раз то, стоит ли доверять Рослину и Хайду, стоит остаться им наедине – чуть ли не вошло в привычку. Эти разговоры уже вошли в привычку. Шастун всегда против шерифа и стоит на стороне Хайда. Арсений больше доверяет же служителю закона, а вот в хозяине особняка сомневается все больше и больше. Из-за этого они собачатся каждый раз, но такое ощущение, что они оба по этому скучали и получают извращенное наслаждение от этих споров. Может, это по той причине, что эти эпизоды ссор так похожи на прошлое. Так похожи на ту реальность и обыденность, оставленную позади. Кажется, они как будто специально не могут сойтись во мнениях, лишь бы очередной раз поругаться. Как вообще они должны по задумке Вселенной в итоге сойтись и стать настоящей парой? Арсений хранил в груди бережно истории с разных интернет-форумов об историях любви, что преодолевала саму ткань пространства-времени. Все соулмейты всегда, как один, возвращались в родной мир и были вместе до самого последнего вздоха. И так было абсолютно всегда. Это золотое правило родственности душ – нельзя быть с соулмейтом порознь, нельзя бросать друг друга, нельзя не любить друг друга. Не потому, что есть такой закон или правило, и что оно карается смертью. А потому, что по-другому просто не бывает. Почему тогда именно с ними все не так? Арсений думал об этом не раз и не два. Даже, когда он казалось смирился с реальностью и новой обстановкой, именно это несоответствие не давало ему покоя. Ну нет такого варианта, нет исхода событий, нет вероятности того, что они придут к этому “навсегда и счастливо”. Не может у них быть той самой искренней, чистой, настоящей любви, которая должна быть у соулмейтов. Если они, черт возьми, не собачатся только тогда, когда не общаются. И сейчас может да, их обоих это распаляет, но насколько долго этого адреналина, этой жажды ярких эмоций хватит? Насколько долго их психика будет заставлять их ругаться всякий раз просто, чтобы почувствовать себя в безопасности, потому что ей так, видите ли, комфортнее? Всякий раз триггерить Арсения, который в любом чужом слове найдет повод для ненависти к себе. Всякий раз злить Антона, который стал настолько непредсказуем и непоследователен, что даже сам себя перестал понимать. Их расследование, а точнее, шерифское, так никуда и не сдвигалось. Антон, как прямой свидетель дела, отказывался тесно сотрудничать. По мелким поручениям Рослина Брандта (им так-то следовало обращаться к нему по фамилии) согласен был помогать Арсений, но это не давало своих плодов. Кроме того, адски выжимало из него все соки, потому что приходилось общаться с низшими слоями бостонского общества – его отбросами. И это вызывало у Попова не только брезгливость, но и невероятные психологические трудности. Которые каждый раз приходилось преодолевать, наступая на самого себя. Он пытался вернуться к поглощению информации из книг, но все оказалось еще более тщетно. Потому что после большой нагрузки, все, что хотелось делать – лежать на кровати и никогда не вставать. Даже, чтобы подвигаться и поесть. Но усугубиться депрессии и ее симптомам Арсений не дает. А кроме того, незаметно, слово за слово, он находит для себя еще один крохотный смысл для того, чтобы все чаще вставать по утрам и отправляться в Бостон. Даже через ужасный снег и непогоду, по скользкой невыносимой дорожке. Потому что в Рослине обнаруживается очень приятный собеседник и неплохой человек. Тот, оказывается, “подобрал, отмыл и приютил мелкого сорванца с улицы” (с прямых слов самого немца). И пацан, оказывается, вместе с Рослином, перенесся в прошлое из Бостона девятнадцатого века. Джереми, так зовут мальчика, уже перенял некоторые черты своего приемного отца, а еще, кажется, почему-то обожает Арсения. Он даже однажды поделился с ним откуда-то взятым куском пирога. Хотя вообще-то, ингредиенты для сладкой выпечки в это время года, как и она сама – жутко дорогие. Но мальчишка, пронырливый и прозорливый, находит, где ее достать, и делится сокровищем с Рослином и Арсением. Попов проникается невероятно. Брандт треплет мальчика и почему-то обнимает их обоих так внезапно и крепко, что Арсений даже не успевает ничего предпринять. Его волнение в тот момент наверняка выдало покрасневшее лицо. У Попова с шерифом пересекаются многие черты характера – живой ум, чувство юмора отчасти и любовь к самоиронии. Тот, кстати, самовольно себя шерифом назвал и даже верхушка от Англии позволила себя таковым называть. Попов ворчал, что это, вообще-то может нарушить естественный ход истории и делать так нельзя, но Брандт отшучивался: “Кто же его знает, вдруг я этим действием будущую мировую войну предотвращу. А вдруг и обе”. И вообще: “Мы уже просрали все таймлайны, так что один шериф в семнадцатом веке хуже не сделает”. Арсений всегда смеялся, хотя шутки, вообще-то, были ни черта не смешными. Но ему с ним оказывается легко, и возможно Попов даже открывается ему. Совсем чуть-чуть. См себе он этого, конечно, не признает. Не признает он того и, что внезапный подарок Рослина и Джереми, трогает его сердце. Арсений бережно гладит кожаный переплет собственного дневника тонкими пальцами и прячет под подушку. Перед сном он как всегда делает записи с заметками по делу и другими мелочами, которые кажутся ему странными. Он все еще думает о культуре старцев – загадочных созданий то ли страны снов, то ли яви, о которых он нашел старую и смятую заметку на незнакомом языке таинственной страны. И таинственное плато Ленг находит его во снах со своими заснеженными и вечно ледяными горными вершинами и невероятными колоссальными сооружениями. Находят его и их странные захоронения прямо в снежной толще, с пятиконечными надгробиями из снега. Находят и странные следы неподалеку – отпечатки их странных конечностей. А еще огромные монолиты из светло серого камня, высеченные будто, прямо в скалах. Действительно, картина сошедшая с полотен Рериха, только в зимнем исполнении. И долго его во сне томят величественные белые земли не то таинственной Антарктиды, не то загадочного плато Ленг по ту сторону мироздания.

***

Твердые деревянные стенки ощущаются жутко холодными. Они ощущаются еще и невероятно далекими, но вытянув руки в стороны, их можно нащупать. И почувствовать только самое обычное хорошо отполированное дерево. Что вроде как должно быть странно – разве не должно быть хоть какой-то внутренней обивки? Сначала их закинули в твердый и неудобный каменный саркофаг в египетской пирамиде, а потом просто в кусок дерева в форме гроба? Еще и сделали общую табличку на двоих. Шастун кривит лицо, когда видит ее и желает только поскорее убраться из этого места. Заснуть в гробу у него, конечно же, не получилось. Улица наконец-то дарит долгожданный свежий воздух, и Антон вдыхает его так жадно, будто его совсем не было там, в склепе. Вообще-то фамильная гробница Хайдов достаточно ухожена и не так пыльна. Чувство нереальности происходящего преследует Шастуна как всегда. Оно легкой серебристой нитью пронизывает всех вокруг. Из плетеной картины выбивается только Попов, и то – иногда. Но то, что он сделал только что – не похоже на реального Антона. Это тоже всего-то чья фикция, фантазия. Да, конечно, они же в книге? Наверняка, чьи-то злые руки захотели пером написать ему такое странное поведение, так не присущее ему самому. Вообще-то, все начиналось логично и правильно. Антон не доверяет шерифу, да и Хайду тоже не сильно, но за вечера совместных пьянок – в нем он видит гораздо больше человека, чем в сомнительном немце. А Попову, видимо, как всегда нужно все делать с точностью наоборот, поэтому тот стал чаще уходить из особняка и проводить больше времени с Брандтом. Ну и тут Антон понял, что что-то не так, когда тот стал яростно его защищать и требовать активной помощи в расследовании. Вообще-то, Рослин даже не совсем полицейский, а Антон не обязан всецело участвовать в расследовании. Он не гражданин не то, чтобы этой страны – вообще этого мира! А Попов чаще всего оправдывался, что он делает это, чтобы помочь им выбраться. Ну да, заливает он. Шастун же видел один раз, как они общались. Ему было противно находиться между ними, потому что они явно флиртовали. И Антон хотел от этого всего поскорее отмыться. Он вообще решил, конечно, что с Поповым драться не хочет больше, но какое-то желание напакостить ему появилось снова. И возможно именно из этого желания он подговорил паренька из прислуги западного крыла, шустрого и незаметного – стащить дневник Попова. Антон видел, как тот делал в нем пометки единственный раз, когда Шастун согласился попробовать подробно описать события той проклятой ночи. И черт его дернул за язык спросить: “А откуда у тебя здесь… Блокнот?”. На что Арсений спокойно ответил, что это подарок шерифа. После чего дословно процитировал мужчину: “Чтобы ты лучше структурировал информацию, а то твоя умна… Кхм, голова, может не выдержать всех твоих умозаключений”. Тогда Шастун почувствовал желание, внезапно, ущипнуть Попова. Ну, чтобы проверить, не спит ли он? В смысле, ущипнуть надо бы себя, но… Что вообще? Поэтому лишь невинная разовая кража, и то с последующим возвращением вещи – это еще абсолютно безобидно. Это похоже на ситуацию с зачеткой, но, конечно же, это не она. В конце концов, Антон делает это во благо. А Арсений, видимо, расслабился сильно, так что его приятель спокойно принес ему дневник среди ночи. У них тут всем особняком так-то вообще сбитый и поехавший режим. В отличие только от Попова и Хайда – те спят и встают всегда почти в одно и то же время. Уму непостижимо, как те могут быть так похожи, при этом Арсений упрямо отказывался верить другому. Антон вчитывается в ужасно кривой и невыносимый почерк Попова, и только чуть позже понимает, что тот только выглядит отстойно. Вообще, если вчитаться, все было понятно. Просто как-то криво и косо, но благодаря разрыву букв можно было вполне разбирать все отдельные буквы. Ох, ну и конечно же, Попов и тут за поля (которых нет даже) не выходит. Антон узнает о какой-то непонятной Стране Снов – целом мире. Который находится словно в зазеркалье от этого мира. Там он читает еще несколько непонятных теорий об искривлении времени-пространства, из-за чего чаще могут открываться порталы между мирами. А еще из-за этого, появляются временные петли и временные скачки, которые захватывают разных людей в разных точках пространства-времени. А потом он видит сбоку, на полях, заметку. О том, что есть древнеегипетский миф: уснув в гробнице – можно перенестись в мир снов. И поэтому он безумствует, решая днем прокрасться в фамильный склеп Хайдом и попытавшись в нем уснуть. “Мозгов у меня нет господа, но есть идея,” – подумал Шастун, когда крался к подножью холма, желая обойти не только прислугу дома, но и других создание, обитающих в этом лесу. И сбежать из этого места тянет невыносимо. Только ночью Антон думает, что это было крайне тупо. В плане, если бы он перенесся каким-то образом без Попова, их шансы на смерть явно бы увеличились, и они бы не вернулись в родной мир точно. А вдруг получится вместе с Поповым? Тот, наверное, не горит сильно желанием прощаться со своим… Парнем? Это вряд ли, конечно, но Шастун кривит лицо, ворочаясь в постели и продумывая план побега. – Шастун, я клянусь тебе, что это плохая идея. Мы ничего не спланировали и даже не знаем последствий, – как всегда ноет Попов. Антон вообще не понимает, как его кто-то может долго рядом с собой выносить. – Да-да, давай просто попробуем. Тем более, если не сработает, то просто, ну… Полежим в гробу, – если бы его когда-то услышал он сам из прошлого, то засомневался бы, тот ли Антон это сказал. Типа… Полежать вместе с Поповым? Рядом? В гробу? Это, что же, метеорит должен упасть? Снег то уже выпал. Но Попов ложится в гроб почему-то слишком послушно, почти не сопротивляясь. И этому Шастун удивляется – он думал, что тот гораздо более упертый человек. Дерево полированное ощущается как всегда слишком твердым и даже холодным. И чем дольше на нем лежишь, тем больше хочется просто вернуться в очень мягкую перьевую постель, которую так любезно предоставил им Хайд. Вообще, стоило бы, наверное, его поблагодарить от души. И извиниться за хлопоты. А вообще, с некоторыми ребятами с кухни Антон бы наверное тоже попрощался. Они бы даже не поняли, куда он уходит, как и почему. Но наверняка пожелали бы ему не хворать. И хоть мысли обо всем этом продолжают прокручиваться в голове, Антон все равно хочет отправиться дальше. Он чувствовал в этом особняке, как его постепенно поглощало безумие, которое разъедало его изнутри. Он переживал ужасные приступы непонятно чего, и возможно, там – в странной Стране Снов этого не будет. По крайней мере, скребущаяся тоска желает этого так сильно, что Шастун не может ей сопротивляться. И он готов пойти на все, чтобы вырваться из этого медленного оборота безумия, которое скоро поглотит его полностью в этом неправильном таймлайне. Оказывается, что в целом даже спать в гробу не нужно. Полежав достаточно долго, и немного расслабив мышцы – можно даже не совсем телом, а чисто разумом перенестись в другой мир. Душа просто отъезжает от сюрреализма происходящего. Вот примерно это ощущает Шастун, лежа с закрытыми глазами в гробу. Они даже прикрыли крышку гроба, хоть и не до конца. И все равно, маленькая щель осталась на стороне Попова, за что им пришлось даже разыграть раунд в камень-ножницы-бумага. Ну хотя бы что-то, лишь бы не снова спорить часами, почесывая кулаками. Арсений лежит почти неподвижно, что крайне странно. Не может обычный человек лежать и не двигаться, это против природы. Неужели, это… Двойник? Антон все больше начинает сомневаться, гоняя мысли о различиях в поведении обычного раздражающего и упертого Попова и того, что лежит рядом с ним. Кровь стынет в жилах от одной только мысли, что рядом не человек. Кукла – человекоподобная, но все же не человек. Потому что двойник, хоть и покладистый, хоть и спокойный – н е т о т. И Шастун только сглатывает от мыслей, что расползаются по черепной коробке с чудовищной силой. Они оплетают мозг и движутся дальше, касаясь гортани, заставляя сглотнуть вязкую слюну. Потом оттуда отправляются в желудок и скручивают его, оставляя с чувством пустоты и дискомфорта. Проходятся по кончикам пальцев, вмиг охлаждая их и заставляя сжаться в кулаки. А потом оплетают все тело, вплоть до стоп. Антон им сопротивляется, но он такой слабый против них, он не способен. И когда невероятным усилием воли он раскрывает глаза – он видит. И видит ясно – нависающий деревянный потолок, слаженный вдоль и поперек из плоских досок.