Русская рулетка

Familiar – Agnes Obel

Туман шепчет страшным голосом. Он пахнет дымчатым и прогорклым, он норовит влезть в ноздри, разодрать лёгкие и с кровью отправиться разрушать мозг. Арсений не только чувствует его каждой клеточкой тела, он его слышит. Он ему шепчет какие-то истории из детства, он говорит голосами знакомыми-чужими. Серебряная сталь наполняет его глаза, и он видит свое зеркало перед собой. И зеркало ему этими голосами шепчет заклятья, самые злейшие, самые больные. Арсений моргает, и не видит никого. Опускает взгляд случайно и видит маленького мальчика. Мальчика красивого и щемяще беззащитного. И этот маленький мальчик смотрит с такой ненавистью и такой злостью, что даже пугает. Потому что дети не должны быть способны на такие сильные и осознанные чувства. А Попов прекрасно видит, что маленький он все эти чувства осознает прекрасно. Арсений открывает глаза, когда гул голосов становится нестерпимым. Слишком громким, резонирующим настолько, что из ушей льётся алая кровь. Этот кошмар преследует его с тех самых пор. Он его не пугает больше. Он вообще никаких эмоций практически не вызывает, когда Арсений об этом не думает слишком много. А он старается это не делать и пытаться заснуть снова. После тревожного происшествия на улице, Арсений избегает выходить из особняка. Сильнейшее чувство бессилия и плотная пленка тумана предстают перед глазами во всей красе, стоит хоть немного подумать о них. А сцены повторяющихся кошмаров лишь подбрасывают дров в итак догорающую на костре психику Попова. Он себя стопорит не только животным страхом, но и всеми мыслями. Даже, когда улица выглядит заманчиво приветливой, Арсений продолжает покрываться плесенью в особняке. Несколько раз его вытаскивала прислуга, которая умудрилась повесить его любимую футболку на заднем дворе. Каждый раз все обходилось без происшествий, и его мышечные напряжения немного спадали. Страхи не подтверждались, но самому становиться исследователем загадочного внешнего мира Арсений не хочет. Узнавать о внешнем мире получается только на посиделках с Хайдом и Антоном да из газет. Да, нужно собирать информацию, да, лучше исследовать самому, но Арсений не экспериментатор. Он теоретик, поэтому сидит в своей каморке и анализирует данные, строя новые гипотезы. Проверить их не получается никак, потому что Шастун с ним отказывается разговаривать совсем. Он уже даже не стесняется и разворачивается, стоит им только пересечься в одном коридоре. Попов бесится неимоверно, причин такого поведения понять не может, и бесится ещё сильнее. Причём Шастун же перед Хайдом делает вид, что они друзья, и общается как ни в чем не бывало. Но информация, которую он получает – все о жизни среднего и низшего классов Бостона. И Арсению хочется прям кричать, что пьянствования в таверне и распускание слухов о девицах – вообще не то, чем нужно заниматься сейчас! Но перед хозяином так себя вести нельзя, а наедине Шастуна не поймать. Он на удивление слишком хорошо прячется. А Попов ещё не настолько отчаялся, чтобы идти к нему в спальню и ловить его там. Вот и сейчас Арсений вычитывает очередной заголовок газеты и думает, к чему это вообще все. Буканьерство бушует со страшной силой, и Попов читает это с таким лицом, будто съел лимон. "Buccaneers rage all seas. The hazard is coming!" Арсений вчитывается несколько раз, и все равно не может понять. У него вообще с утра ещё голова не соображает, поэтому он решает не насиловать себя и словари в очередной раз, а просто пойти к Джеффри Хайду за помощью. Он ищет его во всех привычных местах, и понимает, что его нигде нет. Ни на первом, ни на втором этаже. Слуги говорят, что он не сообщал о своем уходе, а это может означать одно – он в беседке в саду. Арсений чуть ли не скрежещет зубами, и думает, что не так уж и страшно это отложить. И газеты, и разбирательство в непонятных словах, и весь этот непонятный мир. Мало того, что на улицу выходить не хочется, так уже наступил ноябрь, поэтому надо надевать верхнюю одежду. Сэр Хайд предоставил им всю необходимую одежду ещё в начале их прибытия, но Арсений к этому относится скептически, потому что не знает, кто эту одежду мог носить до него. Да и выглядит она не новой и не привлекательной. Воротить нос и возмущаться он права не имеет, конечно, но брезгливость берет верх над ним. Поэтому он старается просто чаще стирать собственную футболку и джинсы и лишь изредка надевать соответствующую времени одежду. Естественно, для этого тоже приходится выходить на задний двор к месту, отведенному для стирки, но скрипя зубами потерпеть можно. Арсений добирается до библиотеки и со ржавыми, трущимися друг о друга шестеренками в голове раскрывает толстый словарь. Он бы пошёл на кухню заесть раздражение, но он очень плотно позавтракал сегодня, а соблюдать хоть какой-то баланс нужно. По крайней мере, в первой половине дня силы воли на это хватает. Арсений краем взгляда случайно подглядывает в окно и застает удивительную картину. Как бы он ни хотел не поддаваться искушению, сидеть у окна было необходимо как минимум ради естественного освещения. А в большом стеклянном окне лес обретает новые чудеса. Попов его прямо отсюда успел изучить и запомнить. Особняк находится на вершине холма, и даже с первого этажа можно предположить, как лес спускается вниз к подножью. Передние деревья более низкие и молодые, открывают вид на пышную лесную растительность, которая однако уходит куда-то вниз, если вглядываться в просветы меж веток. Уже ноябрь – осень правит природой со всем своим могуществом. Листья облетели и так достаточно: земляной покров покрыт красно-жёлтым ковром. Окна библиотеки выходят на заднюю часть фасада, а он совсем вплотную стоит к лесу. Зрение Попова всю жизнь постепенно падает. Не так сильно, как у некоторых его друзей, которые с детства носили очки. Но все-таки ощутимый минус к своим двадцати годам он уже заработал. И эта картина выглядит более завораживающей в осеннем исполнении и мягком свете уже не такого приветливого солнца. С веток легкие листочки отрываются и подлетают на ласковом ветру словно бабочки. Причём такое ощущение, как будто все деревья за раз потеряли значительную лиственную часть. Потому что кромка леса до наступления самой гущи, если не фокусировать зрение, выглядит как волшебное место. Наполненный жёлтыми бабочками, парящими в разные стороны, лес уже не выглядит как опасное загадочное место. Да и улица буквально зовёт Арсения. Лес шепчет и приглашает прогуляться по нему. Он магический – опасности в нем нет, только чудеса. Он манит заглянуть во все его чащи, изучить все потаенные местечки и познакомиться с его обитателями. А раз он волшебный – они тоже. И они не обидят. И Арсений как завороженный смотрит на это и легонько улыбается. Потому что это выглядит безумно красиво. Его разум словно отключается, поэтому он не думая, надевает первую попавшуюся куртку, влетает в ботинки, и выходит на улицу. Боковая часть особняка практически выходит в лес. Почему вообще у особняка есть боковой вход в лесную чащу – тоже интересный вопрос. Линия деревьев начинается так близко, и они настолько густые и высокие, что создаётся ощущение, будто вот прям здесь все это волшебство и творится. Арсений не помнит, что кричал маленький он в его кошмарах. Что он говорил себе про опасность и страхи. Про то, что эти места могут таить что-то опасное и зловещее. Про то, что сам особняк странный, как и его хозяин, радушно и безвозмездно принявший их у себя дома. Сейчас же Арсений словно зачарованный двигается в лес. Барьер между ним и улицой был сломан ещё где-то там, за окном, когда мысли Попова отключились словно по щелчку. Сначала лёгкой поступью, а затем буквально вбегает в него, отходя все дальше от фасада. Рассмотреть эту картину поближе, увидеть вальс жёлтых бабочек-листьев, потрогать своими руками. В конце концов, прямо сейчас с ним ничего не случится. Ещё слишком рано, чтобы он начинал переживать. Слишком рано, чтобы сюжет крутил свои шестеренки, и время работало против них. Но Арсений руководствуется не логикой – в черепной коробке и грудной клетке скребется такая тоска по лесу, что он не может не повиноваться. Где-то там логически рассуждающий Арсений кричит ему, что туда нельзя. Что это чувство не нормально, что надо бежать бежать бежать обратно в особняк, надо себя снова запереть. Но Арсений не слушает. Он вообще ничего не слышит, кроме шума леса и его голосов, громких и приглушенных. Их голоса сливаются в гул, сначала тихий и почти монотонный, а потом в нарастающие крики. Они его приветствуют, они ему рады, и Арсений прекрасно знает, о чем они говорят ему. Они готовы рассказать ему все секреты леса и всего, что происходит вокруг. Они рассказывают про старый склеп у подножья холма в лесу, и что они видели, как он выходил оттуда. Они рассказывают, как его нёс другой человек, с которым их судьбы связаны, и где-то внутри Арсения что-то громко бухает. Но он слушает слушает слушает. Их голоса тихие, их голоса кричат. Их голоса – сплошной гул. Их голоса – стройная мелодия, ария, речитатив. Цвета перед глазами сливаются в желто-оранжево-зеленое пятно, Арсений тянется к веткам руками, и те как будто льнут в ответ. Они его готовы принять, обнять, утешить. Они готовы рассказать все секреты этого мира, если Арсений принесёт клятву лесу. И Арсений беззвучно клянется. В его глазах бесконечная преданность, он падает на колени среди этой лесной чащи и задирает голову. Деревья своими ветками его накрывают и убаюкивают. Глаза его бегают, не в силах зацепиться за что-либо, но Арсений этого не чувствует. Он вообще не чувствует ни промозглой влажной земли под коленями, ни грязи, в которой теперь испачканы его любимые и единственные джинсы. Он не чувствует, как ветер лижет его кожу и как холод окутывает тело вместе с влагой, стремясь пробраться к костям. Арсений вообще своего тела почти не чувствует, зато он чувствует этот лес. Он чувствует его, как себя – живым, дышащим. Он ощущает пальцами ветки деревьев. Он чувствует себя вознесшимся на несколько метров ввысь и наблюдающим с высоты птичьего полета весь лес, спускающийся вниз по склону. Ветер пускает волну по деревьям и те словно синхронно волной заходятся в танце, и Арсений вместе с ними. Свист звенит в ушах так же, как он проносится между деревьями, и Арсений слышит их крики. Оглушительные, головокружительные. И только потом он слышит ужасающий грохот. Его покидает наваждение, и он моргает несколько раз. В ушах больше ничего не звенит, а тело снова сделано из плоти и крови. Да ещё и болит невероятно, как будто он пробежал марафон. – Эй, пацан! – Арсений оборачивается чересчур резко и жалеет об этом. Боль шеи отдаёт в голову. Он приглядывается, и различает среди деревьев мутный силуэт. Тот приобретает очертания, когда человек подходит ближе на несколько шагов. Это тот самый шериф, который приходил к ним ранее в особняк. В его руках пистолет, и Арсений понимает, что именно из него стреляли. Попов даже не понял этого, так как не услышал характерного звука выстрела. Это был просто громкий пронзительный звук. Звук отрывания коры ствола, звук вырубки леса, звук взрывающейся деревянной оболочки. – Ты бы поосторожнее в этих лесах бродил. Дриады не так дружелюбны, как кажутся. Они заговорят тебя и превратят в одного из них. Точнее, в одну из них. Странно, я думал, они все женщины, – мужчина басит низко, но в его голосе слышится насмешка. А еще что-то до боли знакомое. Речь воспринимается как-то слишком легко, совсем без фонового шума, и Арсений понимает. – Ты... Ты говоришь на русском? – шок отражается в голубых глазах мгновенно. – Ага. Удивлён? Выучил ещё в предыдущей Вселенной, вот и пригодился. Спасибо, богу, не забыл, – он чуть путается в словах, как бы ставя под сомнение последнюю фразу. Но в противовес этому в его речи нет и намека на акцент. – А вы? Вы же явно не отсюда, – он утверждает, прислонившись спиной к стволу дерева. То в ответ как будто шипит на него, и глаза Арсения снова округляются. Кажется, у него скоро ещё и веки вместе с бровями болеть будут. Он мгновенно забывает свое предыдущее удивление чужим словам. – Спокойно. Они не сделают нам больше ничего. Я пригрозил им достаточно, – как бы в доказательство он похлопывает ладонью ствол дерева позади себя. Оно явно хотело отшатнуться, если бы могло. – Ну так что? – А... Э-э, да. Мы не отсюда. Мы вообще не понимаем, что нам делать, и что происходит, – во взгляде мужчины скользит удивление, но больше какое-то предвкушение. Пистолет остаётся в его руке и лежит так вальяжно, что Арсения снова прошибает. Так же, как при первом взгляде на него, когда тот был в кобуре. – О? Правда? Давай уточню. Ребятки, вы впервые попали в другую Вселенную? – он спрашивает почему-то во множественном числе, хотя Попов тут один. И ему явно не хочется отвечать на этот вопрос. Но пистолет в чужой руке все ещё горделиво блестит начищенной сталью среди желто-оранжевой листвы и коричневых стволов. И Арсений не хочет проверять на себе – каково быть молодым и застреленным. Ещё и девственником. – Мы... Да. Впервые, – выдавливает из себя. – О как! Да вы, ребятки, соулмейты у нас! Да ещё и в таком жутком мире, да еще и оба парни, да еще из России! – если бы Арсений мог, он бы кривился больше с каждым "да еще". Но он не может, его мышцы болят, да и сердце с головой тоже. Хотя сердце тут ни при чем, это все романтичная антинаучная ерунда. – А-ха-ха! Я поверить не могу, теперь, когда услышал. Хотя я так и думал, больно вы молодые, чтобы быть Потерянными в таком возрасте, – Арсений хочет убежать. Он не хочет слышать чужих слов, он не хочет продолжать диалог. Он просто хочет лечь и проспать миллионы лет, пока все непонятное и причиняющее боль не уйдёт. Но он продолжает стоять и смотреть, как мужчина вертит пистолет пальцами и смеется. Ах да, пистолет. Если он рванет, то наверняка рискует оказаться мертвым. – Ладно, не пугайся. Я не собираюсь в тебя стрелять, я вообще-то страж закона и справедливости. И наоборот расследую убийства, не забыл? – он наконец прячет пистолет в кобуре на поясе, и мышцы Арсения чуть больше расслабляются. – У тебя наверняка куча вопросов, но ты явно напуган куда сильнее, чем удивлён. Пойдём я отведу тебя к твоему хозяину в особняк, – он привстаёт и шагает вперёд. – Ну, точнее тебя к хозяину особняка. Ты не раб, да, – исправляется, когда видит чужое лицо. Этот русский мальчик слишком сильно похож на какого-то дикого кота. Загнанного в угол и напуганного. А он всегда был любителем кошек. Арсений смутно припоминает чужое имя. Кажется, Рослин. Такое странное имя, как будто не отсюда. Что ж, видимо, действительно не отсюда. Они дошли до особняка быстро и в тишине. Арсений плелся позади, но старался не отставать слишком сильно от идущего впереди. Шаг этого шерифа был уверенным, и он изредка поглядывал себе за спину, проверяя наличие следующего за собой. Лес же выпустил их чересчур легко. Они без труда вошли в особняк через ту же боковую дверь, из которой выскочил Попов. Арсений плохо помнит теперь, как он мог без раздумий броситься на улицу после нескольких месяцев затворничества. Наверняка, местная магия. После лесных кричащих созданий, притворяющихся деревьями, Арсению вообще это кажется сюрреалистичным сном. Вся его последняя жизнь, весь этот особняк, в принципе, его существование. Может и ту, прошлую жизнь в России, он придумал себе. Тогда непонятно, где же был он настоящий, и кто он таков. Арсений на краткий миг закрывает глаза. И миллионы жизней проживает внутри. Они проживаются где-то кем-то, но не им. Потому что у Арсения одна своя – здесь и сейчас не в своем мире. Эти жизни и персонажи – они чужие. Не он где-то там поступает в Питер, не он где-то там становится актером и не он где-то там находит свое счастье в чужих объятиях. Но у них всех Арсеньевские лицо и тело, его голос. Они смазанные и нечёткие, Арсений примерно так самого себя и воспринимает. И они все живут не его жизнь его мечты. Арсений бесконечно сожалеет. Это самое постоянное чувство, что его сопровождает. Оно под корочкой вины, правда, всегда свежей. Но каждый раз, сдирая ту – на свет показывается оно уродливой раной. И сейчас он сожалеет о том, что поддался какому-то волшебному мановению. Или что, поддавшись, не остался там. Какая-то глубокая насыщенная тоска скребется где-то под ребрами. Это все местная магия, это все странные лесные создания, ноябрь, осень. Да, дело точно в этом.