По собственному выбору

Конверт упал на коврик в прихожей с тихим, почти издевательским шорохом. Гермиона, склонившаяся над чашкой остывшего чая, вздрогнула. Она не ждала писем. Сова, угрюмый министерский филин с потускневшими глазами-бусинами, ухнул и исчез в серой мороси лондонского утра, растворившись за окном быстрее, чем она успела наложить запирающие чары. Внутри что-то оборвалось, прежде чем пальцы коснулись плотной, кремовой бумаги. Министерство Магии. Отдел магического народонаселения. Обратный адрес, вытесненный золотыми буквами, жег руку. Она знала. Знала с того самого момента, как два месяца назад Визенгамот большинством голосов, под аккомпанемент усталых речей Кингсли Бруствера о «жертвах во имя будущего», принял этот чудовищный Акт. Акт о магическом единении. В народе его короче и циничнее называли «Брачным приговором». Гермиона развернула пергамент. Строчки прыгали перед глазами, отказываясь складываться в слова. Она заставила себя дышать — медленно, размеренно, как учил ее однажды целитель в больнице Св. Мунго после особенно тяжелых ночей с кошмарами. «Уважаемая мисс Гермиона Джин Грейнджер, В соответствии с Постановлением № 7384, разделами 12-В и 14-С Акта о магическом единении, настоящим уведомляем вас, что Артефактом Сортировки (магический камень Родословных, сертифицированный Отделом Тайн) для вас был определен генетически оптимальный партнер для вступления в магический союз. Ваш назначенный супруг: Драко Люциус Малфой. Дата регистрации союза: 3 октября 2001 года. Время: 11:00. Место проведения: Министерство Магии, Зал № 7 (Церемониальный зал принудительных союзов). Просим вас ознакомиться с приложенным графиком медицинских осмотров и предварительных процедур для подтверждения фертильности…» Дальше она не читала. Пергамент с тихим шелестом смялся в ее побелевших пальцах. Драко Малфой. Феррет. Сын Люциуса Малфоя, который едва не убил Джинни в Тайной комнате. Племянник Беллатрисы Лестрейндж, которая вырезала на ее руке слово «Грязнокровка» и смеялась, пока она кричала. Этот человек должен был стать ее мужем. Ее парой. Ее… генетически оптимальным партнером. Рвотный позыв скрутил желудок. Она аппарировала в Атриум Министерства через пятнадцать минут, даже не переодевшись, в мятой маггловской блузе и джинсах, с растрепанными волосами, которые от влажного воздуха превратились в непослушное облако. Никто не остановил ее, когда она, миновав очередь к лифтам, буквально влетела на второй уровень — Департамент магического правопорядка. Кингсли ждал ее. Она поняла это сразу, как только увидела его лицо в проеме двери кабинета. Усталое, осунувшееся, с залегшими под глазами тенями. Он не спал уже несколько суток. И все равно это не имело значения. — Ты знал! — Ее голос сорвался на крик, гулким эхом отразившись от полированных каменных стен. Она не узнала собственного тембра — столько в нем было ярости, смешанной с отчаянием. — Ты знал, Кингсли, как только Сортировка выдала результат! И ты не сказал мне! Ты позволил мне получить это письмо, как… как уведомление о штрафе за чертову машину! Кингсли поднял руку, жестом призывая ее к тишине, и плотнее прикрыл дверь. Его басовитый голос, обычно звучащий успокаивающе, сейчас казался приглушенным хрипом: — Гермиона, сядь. Прошу тебя. — Я не сяду! — Она швырнула смятое письмо на его стол. Бумажный комок прокатился по дубовой столешнице и замер у чернильницы. — Малфой! Ты понимаешь, кому вы меня отдаёте? Человеку, чья семья пытала меня! Человеку, который стоял и смотрел, пока его тетка сводила меня с ума Круциатусом в их доме! Ты был там, Кингсли, ты дрался в той битве, ты видел, что осталось от мэнора! Ты клялся, что наше поколение построит мир лучше, а вместо этого вы приковываете меня к нему цепью, замаскированной под брачный контракт! — Гермиона. — Кингсли тяжело оперся ладонями о стол, подаваясь вперед. Его темные глаза смотрели прямо, не мигая. — Ты думаешь, я не пытался оспорить? Думаешь, я не искал полночи, перечитывая формулировки Закона, чтобы найти лазейку для тебя и Гарри, и Рона, и еще сотни таких же детей, которых Акт швыряет друг к другу, как скот на случку? — Он понизил тон почти до шепота: — У меня не было выбора. Магическая популяция Британии сократилась на двадцать процентов за три года. Двадцать процентов, Гермиона. Чистокровные семьи вымирают, магглорожденные эмигрируют в Америку и Австралию, боясь новых репрессий. Без этого закона через два поколения магическая Британия перестанет существовать. — Я не скотина для разведения! — выкрикнула она. — Я… я думала, у меня есть время. Думала, может, попаду в пару с кем-то нейтральным, с каким-нибудь иностранцем, или… — Малфой был единственным, с кем твоя магия совпала по всем девяти параметрам. — Кингсли потер переносицу. — Камень Родословных никогда не ошибается. Ты и сама это знаешь. Лучше меня. Гермиона смотрела на него, тяжело дыша. В горле стоял горький ком. Она столько раз сражалась — против Волдеморта, против глупости Министерства, против многовековых предрассудков, — и вот теперь победившая, признанная героиня войны стояла перед Министром Магии и не могла найти слов. Потому что знала: он прав. С юридической точки зрения, с демографической, с какой угодно — это было разумно. И от этого было еще больнее. Из коридора донеслись шаги — четкие, неторопливые, с характерным стуком дорогих каблуков по каменным плитам пола. Кингсли выпрямился, и по его лицу пробежала тень, которую Гермиона слишком хорошо научилась распознавать. Тень политика, вынужденного играть роль. — Они здесь, — тихо произнес он. — Малфои. Отец и сын. Я попросил их прийти чуть позже, чтобы дать тебе время… но, видимо, Люциус решил иначе. Дверь открылась без стука. Гермиона обернулась. Сердце на мгновение пропустило удар. На пороге стояли двое. Люциус Малфой — высокий, надменный, с тростью из черного дерева, которую он не выпускал из рук даже после трех лет домашнего ареста, — скользнул по ней взглядом, каким оценивают грязь, прилипшую к подошве ботинка. Его длинные платиновые волосы были безупречно зачесаны назад, подбородок вздернут. В нем не было ни капли смирения или стыда за прошлое. Только ледяное, выверенное презрение. Рядом с ним, на полшага позади, стоял Драко. Она не видела его со дня последнего суда Визенгамота, когда его вместе с матерью оправдали, признав жертвой обстоятельств и несовершеннолетним в момент основной части преступлений. Он изменился. Стал выше, шире в плечах — не тот заостренный, бледный юноша, каким она его помнила. Черты лица затвердели, скулы обозначились резче. Светлые, почти белые волосы были коротко подстрижены, открывая линию челюсти, которая… Гермиона одернула себя. Она не станет его разглядывать. Он — враг. Был и останется. Драко не смотрел на нее. Его взгляд был устремлен в пространство где-то над плечом Кингсли. Лицо — маска вежливого безразличия. Лишь на мгновение, когда отец чуть повернул голову, что-то дернулось в глубине его серых глаз — нечто, напоминающее загнанного в угол зверя. Но исчезло раньше, чем Гермиона могла быть уверена, что ей не показалось. — Министр Бруствер, — голос Люциуса сочился ядом, приправленным показным почтением, — какая приятная неожиданность — встретить вас в обществе… избранницы моего сына. — Он выделил слово «избранницы», давая понять, что прекрасно осведомлен об обстоятельствах этого выбора. — Надеюсь, вы уже обсудили все детали? Мы люди занятые. — Мы как раз собирались приступить к подписанию, — сказал Кингсли тоном, не терпящим возражений. — Но прежде я обязан зачитать обеим сторонам положения контракта. Таков протокол. — Протокол, — фыркнул Люциус. — Ну разумеется. Гермиона сжала кулаки. Ей хотелось крикнуть им всем, что она не вещь, не племенная кобыла. Но магия уже слабо запульсировала под кожей — та самая магия, которую Акт был призван сохранить. Если она откажется, если разорвет контракт до того, как он будет скреплен, ее ждет постепенное угасание магического ядра. Она превратится в сквиба. Лишится всего, ради чего жила, ради чего рисковала своей жизнью и жизнями друзей. Лишится волшебства. А Малфой? Что думает он? Она перевела взгляд на Драко, но тот по-прежнему хранил молчание. Стоял статуей, пока Люциус вещал, и лишь едва заметно сжимал челюсти. Трус, — подумала она с внезапным презрением. — Даже сейчас прячется за спиной отца. Церемония прошла в Зале № 7 — мрачной комнате без окон, освещенной лишь магическими факелами, чей зеленоватый свет придавал лицам болезненную бледность. В центре стоял каменный алтарь, на котором покоился пергамент контракта, исписанный рунами и горящий по краям мерцающей золотом каймой. Рядом — серебряный кинжал с рукоятью в виде переплетенных змей и котел с зельем, источающим запах мускуса и какой-то болотной травы. Свидетели — по одному с каждой стороны. От Гермионы — Гарри, чье присутствие она вымолила у Кингсли, несмотря на возражения Люциуса. От Драко — изможденная, бледная как мел Нарцисса Малфой, пришедшая без мужа (тот ожидал снаружи, заявив, что не намерен «осквернять свое присутствие» лицезрением этого фарса). Гермиона избегала смотреть на Гарри. Его зеленые глаза за стеклами очков были полны такого сочувствия и бессильной ярости, что ей становилось физически больно. Чиновник из Отдела магического народонаселения, суетливый волшебник с крысиным лицом по имени Дженкинс, зачитал стандартный текст. Слова плыли мимо сознания Гермионы, липкие, как патока: «…силой данного контракта обязуются сочетаться браком магическим и телесным… …союз скрепляется актом физического единения в течение двадцати четырех часов с момента подписания… …неисполнение условий ведет к необратимой утрате магического ядра обеими сторонами… …магический союз действителен до момента зачатия и рождения наследника, после чего может быть расторгнут по обоюдному согласию или решению Визенгамота…» Когда пришло время ставить подпись, Гермиона взяла кинжал первой. Холодная сталь обожгла пальцы. Она полоснула по подушечке безымянного пальца — резко, чтобы не передумать, — и приложила кровоточащую рану к пергаменту. Пергамент жадно впитал кровь, вспыхнув алым, и по залу прокатился низкий гул — магия принимала жертву. Драко, не глядя на нее, повторил движение. Его руки, отметила она против воли, не дрожали. Бледные, с длинными пальцами, с фамильным перстнем на мизинце. Движения точные, выверенные, как у хирурга или аристократа, привыкшего к церемониям. Когда его кровь коснулась пергамента, гул усилился, и факелы на миг полыхнули ярче. — Теперь, — произнес Дженкинс с отвратительной, маслянистой улыбкой, — согласно протоколу, вы должны скрепить союз прикосновением рук. Гермиона почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Медленно, будто преодолевая сопротивление воды, она подняла левую руку. Драко — через паузу, которая показалась вечностью, — сделал то же самое. Их пальцы встретились. Ледяные. Его пальцы — ледяные. Словно у трупа. Магия контракта оплела их запястья золотой нитью, и на коже проступило слабое свечение. Больно не было. Было хуже — чувство вторжения, глубокое, интимное, противоестественное. Она ощутила отголосок чужого магического ядра — темный, холодный, пахнущий озоном и какой-то древней, затхлой мощью. Это было невыносимо. Она выдернула руку раньше, чем нить погасла, и услышала сдавленный вздох Гарри за спиной. — Брак заключен, — объявил чиновник, потирая руки. — Акт физического единения должен быть осуществлен до полуночи завтрашнего дня в резиденции супруга — Малфой-мэноре. Поздравляю. — Его голос сочился фальшивой медовостью. — Магическая Британия благодарит вас за жертву. Жертву. Она подавила истерический смешок. Гарри шагнул к ней, чтобы взять за руку, но она отшатнулась. Не сейчас. Она не выдержит прикосновений. Ничьих. Сразу после церемонии аппарировать к мэнору было нельзя — антиаппарационные чары окружали поместье плотным куполом, пропуская только членов семьи и гостей, отмеченных хозяином. Поэтому трансгрессировали на границу — к массивным кованым воротам, увитым плющом, который, как знала Гермиона, был полусгнившим еще до войны. Когда она вышла из аппарационной точки, слегка пошатываясь, перед ней выросла темная громада Малфой-мэнора. Усадьба возвышалась на фоне серого неба, как оскалившийся зверь. Остроконечные крыши, горгульи на карнизах, темные провалы окон. Дорога к парадному входу была усыпана гравием, который хрустел под ногами с издевательской четкостью. Воздух пах прелыми листьями, сырой землей и чем-то сладковато-гнилостным — не то магией, не то приближающейся зимой. Гермиона замерла. «Я не могу туда войти. Я не могу. Там пол, на котором я лежала, захлебываясь криком. Там люстра, под которой она смеялась.» Внутренний голос — холодный, рассудочный, тот самый, что помог ей выжить в лесу во время охоты на крестражи, — произнес: «Ты должна. Ты — гриффиндорка. Ты выживала в местах и похуже.» Она заставила ноги двигаться. У дверей ее не встречали. Тяжелые дубовые створки распахнулись сами, движимые древней магией дома, и Гермиона ступила в вестибюль. Внутри было… чисто. Слишком чисто. Ни следа той разрухи, которую она смутно помнила по обрывкам рассказов о последней битве. Высокие потолки, мраморные полы, гобелены на стенах, изображающие сцены охоты и предков с такими же надменными лицами, как у Люциуса. Все стерильно, холодно, безжизненно. Как музей, ну или склеп. Из боковой двери бесшумно выскользнул домовый эльф — молодой, в накрахмаленной наволочке с вышитым гербом Малфоев, — и молча указал ей вверх по лестнице. Он даже не представился. Она узнала его: Тинки, младший эльф, сменивший Добби много лет назад. От мысли о Добби в стенах этого дома, о том, что его жертва привела ее сюда невольницей, слезы снова подступили к глазам. Гермиона последовала за эльфом сквозь лабиринты коридоров, подальше от семейных покоев, в восточное крыло. Ее поместили в комнату, которая явно была гостевой — обставленная с холодной роскошью, но совершенно безличная. Серебристо-зеленые тона, портьеры с вышитыми змеями, кровать под балдахином, на которой она не могла представить себя спящей. — Хозяин Драко ждет вас в малой столовой через час, — пропищал Тинки и исчез. Ужин. Ей предстоял ужин с ним. Она распаковала чемодан (уменьшенный до размеров спичечного коробка, как когда-то их палатка в лесу) одними только пассом палочки, повесила мантию в шкаф и умылась ледяной водой, чтобы снять дрожь. Смотреть на свою руку — ту, на которой темнел шрам от Беллатрисы — она старалась как можно меньше. Косметические чары, наложенные в Министерстве, скрывали его на время, но Гермиона знала: под блестящей пленкой иллюзии он все еще там. Так же как Пожиратели смерти скрывались под масками респектабельных аристократов. Ровно через час она спустилась в столовую. Драко уже сидел во главе длинного стола, заставленного серебряными блюдами с крышками. Когда она вошла, он не встал, только бросил короткий взгляд исподлобья. — Опаздываешь, Грейнджер. Пунктуальность, должно быть, не входит в список добродетелей магглов? Она стиснула зубы, садясь на противоположный конец. Между ними было метра четыре полированного дуба и полсотни лет фамильной ненависти. — Я не твой эльф, Малфой. И не твой подчиненный. Привыкай к мысли, что я буду появляться тогда, когда сочту нужным. — О, я уже привыкаю к самым разным мыслям. — Он плеснул себе в бокал красного вина, не предложив ей. — Например, к мысли о том, что Министерство снова решило поиграть в сваху с бракованным инвентарем. Разбавить кровь, так сказать. — Если я бракованный инвентарь, — она сжала вилку до побелевших костяшек, — то ты — бракованный продукт инбридинга. Сколько поколений твоих предков женились на кузинах? Вилка Драко замерла на полпути к тарелке. В серых глазах что-то блеснуло — не гнев, нет. Скорее странное, извращенное одобрение. — Горячо. Но неоригинально. Я ожидал большего от самой яркой ведьмы поколения. — А я ожидала, что ты будешь в Азкабане, но, видимо, жизнь полна разочарований. Эльфы неслышно расставляли блюда — перепела в медовом соусе, тушеные овощи, паштеты, — но Гермиона не чувствовала вкуса. Еда казалась песком. Они пикировались весь ужин, и каждое слово было как удар кинжала: точное, просчитанное, целящее в самые уязвимые места. Они знали слабости друг друга. — Твои родители, — выплюнул он в какой-то момент, — до сих пор думают, что никаких детей них нет? Какая ирония — великая Гермиона Грейнджер стерла память собственной семье, чтобы влиться в мир, который теперь принуждает ее к браку с чистокровным. Это был удар ниже пояса. Она отложила салфетку. — По крайней мере, у меня была семья, которую стоило защищать, — тихо произнесла она, и тишина эта была красноречивее крика. — Твой отец продал тебя Темному Лорду за место за столом потеснее. У меня нет сомнений, что он продал бы тебя снова, если бы это сулило выгоду. Щека Драко дернулась — едва заметный тик. Он промолчал, но его пальцы сжали ножку бокала с такой силой, что она хрустнула. — Твои покои — в восточном крыле, — произнес он, поднимаясь. Смена темы была грубой, как пробоина в обороне. — Я распорядился, чтобы тебя разместили подальше. Не хочу, чтобы ты бродила по дому и натыкалась на фамильные реликвии. И чтобы ты не строила иллюзий: я не собираюсь к тебе прикасаться за пределами того, что требует контракт. — Он вытер губы салфеткой и бросил ее на стол. — В крыле есть ванная и гардеробная. Эльфов звать по мере надобности. Ужин окончен. И ушел. Просто ушел, не оборачиваясь, оставив ее одну в огромной, гулкой столовой, где свечи уже начинали оплывать, а блюда остывали. Гермиона сидела в гулкой тишине столовой, глядя на догорающие свечи. Гнев душил её, но хуже гнева была пустота, расползающаяся под рёбрами. Она — Гермиона Джин Грейнджер, лучшая на курсе, боец, выжившая там, где сломались взрослые волшебники, — сидела в доме своих мучителей, только что отбыв ужин с человеком, который в детстве желал ей смерти, и теперь официально являлась его женой. Абсурд происходящего накатывал волнами, и ей приходилось дышать через нос, чтобы не сорваться в истерику. Она заставила себя встать и пойти в восточное крыло. Коридоры мэнора были длинными, тёмными, и каждый шаг эхом разносился под каменными сводами. Портреты на стенах шептались, стоило ей пройти мимо: она ловила обрывки фраз — «маггловская грязь», «в наше время такое было немыслимо», «бедный мальчик». Она стискивала палочку в кармане мантии, но не оборачивалась. Не доставит им такого удовольствия. В своей комнате она заперла дверь запирающими чарами и ещё двумя дополнительными, изобретёнными ею лично. Стянула мантию, оставшись в тонком свитере и юбке, подошла к окну. За тёмным стеклом простирался парк — голые деревья, аккуратные аллеи, а вдалеке — тёмная гладь озера. Всё ухоженное, симметричное, мёртвое. Как душа этого дома. Она думала о том, что где-то там, на другом конце поместья, в своих покоях сидит Драко. Думает ли он о ней? Жалеет ли? Или ему всё равно? Он сказал, что не прикоснётся ко мне. Но контракт требует… Она оборвала мысль. Не сейчас. Она не будет думать об этом сейчас. Гермиона развернулась, взмахнула палочкой, зажигая камин. Пламя вспыхнуло зелёным, тени заплясали на стенах. Она села в кресло, подтянув колени к груди, и уставилась в огонь. Гарри и Рон прислали бы патронусов, если бы могли, но Министерство ввело ограничения на магическую связь для «адаптационного периода» — первые сорок восемь часов. Чтобы ничто не мешало «установлению супружеской связи». Она была отрезана от всех, кто её любил. Ты сама выбрала этот мир, — напомнила она себе. — Ты боролась за него. Теперь живи с последствиями. Время до полуночи таяло. Она сидела в кресле, глядя в огонь, пока часы на каминной полке не пробили одиннадцать. Дверь открылась без стука. Гермиона вздрогнула, выхватывая палочку, но это был Драко. Он стоял на пороге в расстёгнутой на вороте белой рубашке и тёмных брюках, босиком. Волосы слегка растрёпаны, будто он провёл последний час, запуская в них пальцы. Лицо — застывшая маска, непроницаемая. На неё он не смотрел. Смотрел куда-то в стену. — Время, — произнёс он. Голос сухой, лишённый интонаций. — Если не сделаем этого до полуночи, магия угаснет. Гермиона сглотнула. Горло пересохло. — Я знаю, — ответила она тихо. Он шагнул внутрь, закрыв за собой дверь. Комната сразу стала меньше, теснее, воздух сгустился. Гермиона поднялась с кресла на негнущихся ногах. Палочку она не выпускала. — Убери это, — кивнул он на её руку. — Если ты меня проклянёшь, контракт аннулируется, и магия умрёт у обоих. Она знала, что он прав. Медленно, словно сдавая оружие, она положила палочку на каминную полку. Он не сделал того же — его палочка осталась в кобуре на предплечье, она видела её сквозь тонкую ткань рубашки. Но он не достал её. Просто стоял, глядя в стену, и молчание между ними становилось невыносимым. — Я… — начала она и осеклась. Что тут скажешь? — Не надо, — оборвал он. — Не надо разговоров. Просто… давай покончим с этим. Он двинулся к кровати. Гермиона последовала за ним, чувствуя себя приговорённой к казни. Шаги давались с трудом, будто пол превратился в болото. Балдахин колыхнулся от сквозняка, когда Драко отодвинул полог. Он сел на край постели, спиной к ней, и начал расстёгивать манжеты — медленно, сосредоточенно, словно это было самым важным делом в мире. — Ты можешь… не смотреть, — произнёс он тихо. — Контракту не важно, как именно это произойдёт. Главное — факт. Я постараюсь… быстро. Гермиона стояла, сжимая края свитера. Ей хотелось закричать, убежать, аппарировать куда угодно, даже рискуя магией. Но она знала, что не сделает этого. Слишком многое поставлено на карту. Слишком многим она пожертвовала, чтобы теперь всё потерять. — Хорошо, — сказала она. Драко кивнул, не оборачиваясь. Он снял рубашку, оставшись с голым торсом. В слабом свете камина Гермиона увидела то, чего не ожидала: шрамы. На его спине, пересекая лопатки — тонкие белые линии, старые, но заметные. Следы от сектумсемпры? Нет, эти были другими — более грубыми, неровными. Будто от плети или заклинания, наложенного неумелой рукой. И ещё — Метка. Тёмная, размытая по краям, но всё ещё различимая. Она впервые видела её так близко, и от вида этой чёрной змеи на бледной коже ей стало не по себе. Ему тоже было больно, — мелькнула непрошеная мысль. Она прогнала её. Не время для жалости. Он лёг на кровать, не глядя на неё, и повернул голову к стене. Поза была напряжённой, неестественной — плечи сведены, руки вдоль тела. Она легла рядом, глядя в потолок. Балдахин над ними казался сводом склепа. — Я не хочу, чтобы ты думал… — её голос дрогнул, — …что я этого хочу. — Я знаю, — отозвался он так же тихо. — Я тоже не хочу. Это странным образом успокоило. Хотя бы в этом они были заодно — в отсутствии желания. Он повернулся к ней. В полумраке его лицо было бледным пятном, лишённым выражения. Пальцы коснулись подола её свитера и замерли, будто спрашивая разрешения. Она кивнула — коротко, судорожно. Он стянул свитер через её голову, отбросил в сторону, и холодный воздух коснулся её кожи, вызывая мурашки. Гермиона рефлекторно прикрылась рукой, но он не смотрел на её грудь. Он вообще никуда не смотрел — взгляд снова ушёл в сторону, в стену. Его пальцы легли на её талию. Ледяные. Она вздрогнула, и он замер. — Я сделаю это быстро, — повторил он. — Постарайся расслабиться. Будет… легче. Легче не будет, — подумала она. Не в этом доме. Не с тобой. Он стянул с неё юбку, затем — бельё, и она осталась обнажённой на холодных простынях, чувствуя себя беззащитной, как никогда в жизни. Даже под Круциатусом Беллатрисы она не чувствовала себя такой обнажённой. Там была боль, физическая и ясная. Здесь — унижение, расползающееся под кожей медленным ядом. Драко приподнялся на локте, снимая брюки. Она закрыла глаза. Не хотела видеть его тело, не хотела знать, как он выглядит без одежды. Слышала только шорох ткани, его сдавленное дыхание. Когда он склонился над ней, касаясь коленом её бедра, она почувствовала, как всё внутри сжимается. — Я не войду… сразу, — произнёс он, и в его голосе впервые проскользнуло что-то, похожее на неловкость. — Нужно, чтобы… чтобы было влажно. Иначе тебе будет больно. Она едва не рассмеялась в истерике. Он — Драко Малфой, её школьный враг, — беспокоится о том, чтобы ей не было больно? Но тут же поняла: это не забота. Это прагматизм. Его пальцы коснулись её бёдер, раздвигая их. Она напряглась, и он замер. — Не сжимайся. — Я не могу, — прошептала она, стискивая зубы. Слёзы жгли глаза, но она сдерживала их с невероятным усилием. Он вздохнул. Затем — она не поверила своим ощущениям — его пальцы скользнули ниже, осторожно, почти робко, туда, где её тело, несмотря на весь ужас, уже начинало предательски реагировать на прикосновения. Физиология брала своё. Тело помнило, что должно делать, даже когда разум кричал «нет». — Закрой глаза, — сказал Драко тихо, почти шёпотом. — Представь, что ты где-нибудь в другом месте. Она подчинилась. Попыталась перенестись мыслями в Хогвартс, в библиотеку, где пахло старыми книгами и воском. Но холодные пальцы на её коже возвращали в реальность, и каждый раз это было как пощёчина. Затем она почувствовала, как он приподнимается над ней, и поняла, что момент настал. Она почувствовала, как его член коснулся её лона, и зажмурилась. Драко замер на мгновение, давая ей привыкнуть к ощущению, а затем одним медленным, выверенным движением вошёл внутрь. Она тихо охнула, стиснув простыни в кулаках. Он был осторожен — почти механически, — но постороннее присутствие внутри ощущалось чужеродным и холодным. Он двигался отрывисто, почти не дыша, уткнувшись лицом куда-то в подушку рядом с её плечом, избегая встречаться взглядами. Он с каждым толчком наращивал темп, но это было лишено страсти — только необходимость, продиктованная магией, заставляла их соединяться вновь и вновь. Жар разлился внутри неё помимо воли — тело откликалось на древний ритуал, с которым не могли справиться ни гордость, ни ненависть. А потом, так же внезапно, как начал, он замер, и она ощутила пульсацию, излившего горячее семя, и почувствовала, как всё внутри сжалось в ответ, выбрасывая её на берег дрожащего, пустого облегчения. Это было унизительно и пусто, и когда всё закончилось, они откатились друг от друга, словно обжегшись. Гермиона лежала, уставившись в балдахин перед собой. Дыхание сбивалось, сердце колотилось. На глазах жгли слёзы, но она не позволяла им пролиться. Не перед ним. Он тоже не смотрел на неё — лежал на спине, прикрыв глаза, и она слышала его хриплое дыхание. Никто не произносил ни слова. Через несколько минут — или вечность, она не знала, — Драко поднялся. Быстро, не глядя на неё, натянул брюки, подобрал рубашку. — Контракт, — сказал он хрипло. — Должен активироваться. И, не дожидаясь ответа, направился к двери. Его шаги были почти бесшумны на каменном полу. Перед тем как выйти, он на мгновение замер, будто хотел что-то добавить, но передумал. Дверь закрылась с тихим щелчком. Гермиона дождалась, пока звук его шагов стихнет в коридоре. Досчитала до десяти, чтобы убедиться, что он не вернётся. Затем поднялась — на ватных, чужих ногах — и направилась в ванную, примыкавшую к спальне. Ванная комната оказалась огромной, отделанной чёрным мрамором, с серебряными кранами в виде змей. Она закрыла дверь, наложила на неё заглушающие чары, и только тогда позволила себе опуститься на холодный пол. Слёзы хлынули потоком. Она рыдала беззвучно, содрогаясь всем телом, прижав ладонь ко рту, чтобы ни единый всхлип не просочился сквозь магический барьер. Это было не горе даже — горе она знала, она теряла друзей, она стирала память родителям, она стояла на пепелище Хогвартса. Это было что-то иное. Ощущение, будто её душу запачкали, замарали чем-то, что не отмыть. Будто она сама стала частью этого дома, его грязи, его тёмной магии. Она включила воду — до предела горячую, почти обжигающую, — и забралась в ванну. Вода обжигала кожу, но это было хорошо. Это вытесняло ощущение чужих рук на теле. Она зачерпнула пригоршню и плеснула в лицо, смешивая слёзы с водой. Магия на пальце — обручальное кольцо, возникшее само собой после активации контракта, — слабо светилась в темноте. Золотая полоска металла, слишком тонкая, чтобы быть настоящей. «Ты сама это выбрала, — повторил внутренний голос. Ты могла уехать в Австралию. Могла искать родителей. Могла остаться в маггловском мире и забыть о магии. Но ты решила бороться. И вот твоя награда.» Она сидела в ванне, пока вода не остыла. Пока пальцы не сморщились. Пока слёзы не иссякли, оставив только сухую, выжженную пустоту за грудиной. Затем встала, обернулась полотенцем и вернулась в спальню. Простыни были смяты. Она взмахнула палочкой, меняя их на свежие, старые отправила в корзину, подальше с глаз. На прикроватном столике стоял пузырёк с зельем — она не заметила его раньше. Этикетка, выведенная аккуратным почерком, гласила: «Противозачаточное. Принять одну дозу утром. Эффективно в течение 24 часов». Почерк не был похож на мужской — скорее всего, забота эльфов по приказу хозяина. Значит, он не хочет ребёнка сразу. Как и я. Странно, но эта мысль принесла облегчение. Хоть что-то в этом доме имело смысл. Она забралась в постель, натянула одеяло до подбородка и уставилась в темноту. Спать не хотелось. В голове крутились обрывки дня: лицо Кингсли, полное вины; ухмылка Люциуса; холодные пальцы Драко на её коже. Завтра будет новый день. Нужно просто дожить до него. За дверью, в коридоре восточного крыла, стояла тишина. Но где-то на другом конце мэнора, в западном крыле, в таком же одиночестве сидел Драко. Его пальцы сжимали бокал с огневиски, а взгляд был устремлён в камин, где плясало зелёное пламя. Он думал о девушке, которую только что взял без любви, и о том, что в её глазах, несмотря на ужас, он не увидел презрения. Только боль. И это было почему-то в сто раз хуже. Он осушил бокал и налил ещё. Утро должно было наступить. Но эта ночь для обоих тянулась бесконечно. *** Утро пришло серое и безрадостное, как и всё в этом доме. Свет, пробивавшийся сквозь тяжёлые портьеры, был тусклым, словно даже солнце не решалось заглядывать в окна Малфой-мэнора. Гермиона открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя в балдахин, прежде чем реальность обрушилась на неё всей своей тяжестью. Она — в Малфой-мэноре. Она — жена Драко Малфоя. Прошлая ночь была не кошмаром. Она села на постели. Тело слегка ныло — тупая, тянущая боль в низу живота, напоминание о том, что произошло. Никаких других отметин не было: Драко сдержал слово и был осторожен. Но ощущение чужеродного присутствия, вторжения, всё ещё витало под кожей, как фантомная боль. На прикроватном столике стоял поднос с завтраком: чай, тосты, яйца-пашот, фрукты. От чашки поднимался пар — эльфы принесли его недавно, явно подгадав момент её пробуждения. Рядом лежал всё тот же пузырёк с противозачаточным зельем и конверт из плотной кремовой бумаги — уже знакомый почерк на этикетке: «Инструкция по резиденции. Ознакомиться обязательно». Она потянулась к зелью, откупорила и выпила залпом, не думая. Горькая жидкость обожгла горло, но почти сразу стало легче — по крайней мере, одна проблема откладывалась. Письмо она вскрыла после завтрака — есть не хотелось, но она заставила себя проглотить хотя бы тост, помня уроки целителей после больницы. Инструкция была написана сухим, деловым тоном, но почерк был размашистый, неровный — Драко писал это сам, а не диктовал эльфу или секретарю. «Грейнджер, 1. Твои покои — восточное крыло, второй этаж, комната 204. Можешь переставить мебель, но не трогай фамильные портреты . 2. Эльфы выполняют твои распоряжения. Если что-то нужно — позови Тинки. 3. Библиотека на первом этаже, в западном крыле. Можешь пользоваться, если не будешь выносить книги. Некоторые фолианты прокляты — я пометил их красными лентами, не снимай. 4. В мэнор нельзя аппарировать снаружи, но можно трансгрессировать изнутри в любую точку поместья кроме подземелий. Подземелья закрыты для тебя. Это не обсуждается. 5. Ужин в 19:00 в малой столовой. Присутствие обязательно — таковы условия моего отца. Постарайся не опаздывать. Малфой. P.S. Зелье пей ежедневно. Контракт не требует немедленного зачатия, только свершившегося соития для активации. У нас есть год.» Год. У них был год до того, как Министерство начнёт требовать наследника. Год, чтобы привыкнуть друг к другу. Или чтобы возненавидеть ещё сильнее. Гермиона сложила письмо и убрала в ящик прикроватного столика. Затем оделась — в строгую рабочую мантию, собрала волосы в тугой пучок, проверила палочку в кармане. Сегодня понедельник, и у неё была работа. Её настоящая, важная работа в Отделе тайн, которую она не собиралась бросать из-за дурацкого брака. Путь из восточного крыла к главному холлу занял почти десять минут — мэнор был гигантским, и она ещё не выучила все коридоры. По пути она миновала галерею с портретами предков Малфоев — длинный ряд надменных бледных лиц в золочёных рамах, — и каждый портрет провожал её взглядом, полным презрения. Одна старая ведьма в чепце даже прошипела вслед что-то по-французски, но Гермиона не стала вслушиваться. В холле стоял Драко. Он был уже при полном параде — дорожная мантия тёмно-серого сукна, серебряная булавка с гербом семьи на лацкане, безупречно отглаженная рубашка. Волосы зачёсаны назад. Вид — холодный, деловой, аристократичный. При её появлении он поднял взгляд от бумаг, которые держал в руках, и кивнул коротко. — Ты в Министерство? — спросил он без приветствия. — Да. — Трансгрессируй из восточного холла. Там точка выхода за периметр антиаппарационных чар. — Он помедлил. — Возвращайся до семи. Отец будет… недоволен, если ты опоздаешь на ужин. — Твой отец всегда недоволен, — не удержалась она. Драко дёрнул уголком губ — не улыбка, но почти. — Это фамильная черта, — сказал он. — Привыкай. Работа в Отделе тайн в тот день не клеилась. Гермиона сидела над отчётами о темпоральных аномалиях, но строчки расплывались перед глазами. Коллеги косились с плохо скрываемым любопытством — новость о её браке уже разлетелась по Министерству со скоростью лесного пожара. Шепотки в коридорах, сочувственные взгляды, пара ехидных комментариев от старых недоброжелателей — всё как она и ожидала. Она игнорировала. В обеденный перерыв её нашёл Гарри. Они встретились в маленьком кафе на втором уровне, и он, едва увидев её лицо, сжал кулаки. — Ты в порядке? — спросил он, и по его тону было ясно: он уже знает ответ. — Я жива, — сказала она. — Это пока всё, что я могу сказать. — Гермиона… — Гарри, пожалуйста. — Она покачала головой, сжимая чашку с кофе. — Я не могу об этом говорить. Не сейчас. Просто… дай мне время. Он замолчал, но его глаза за стёклами очков были полны боли. Позже, перед уходом, он просто обнял её — крепко, по-братски, — и прошептал: — Если он хоть пальцем тебя тронет не по контракту — я убью его. Плевать на Министерство. Гермиона слабо улыбнулась в его плечо. — Спасибо, Гарри. Но я справлюсь. Я всегда справляюсь. Она вернулась в мэнор ровно в шесть сорок пять. Трансгрессировала в восточный холл, поднялась к себе, чтобы переодеться к ужину. Выбрала строгое тёмно-синее платье — не слишком нарядное, но достаточно приличное, чтобы Люциус не нашёл повода для насмешек. Волосы оставила распущенными — на магическую укладку не было сил. Ужин в малой столовой прошёл под аккомпанемент ледяного презрения. Люциус восседал во главе стола с видом короля, чьи владения захватили варвары. Нарцисса сидела рядом с ним — бледная, молчаливая, с безучастным лицом, но Гермиона пару раз ловила на себе её взгляд: не враждебный, скорее оценивающий. Будто женщина пыталась понять, с кем теперь делить кров. Драко сидел напротив Гермионы и почти не разговаривал. Люциус, напротив, был многословен. Его шпильки были отточены, как лезвия: — Надеюсь, восточное крыло соответствует вашим… стандартам, миссис Малфой? — «Миссис Малфой» он произнёс с такой издёвкой, что это прозвучало оскорблением. — Вполне, — сухо ответила Гермиона, не поднимая глаз от тарелки. — Вы работаете в Отделе тайн, насколько я осведомлён. Занятно. Всегда полагал, что магглорождённым… сложно постичь глубины магической теории. — Отец, — вставил Драко, и в его голосе звякнул металл, — миссис… Грейнджер была лучшей на курсе. Возможно, её квалификация превосходит даже твои ожидания. Люциус медленно перевёл взгляд на сына, и в столовой стало тихо. Очень тихо. Нарцисса замерла с поднятой вилкой. — Вот как, — произнёс Люциус, и в его голосе прорезалась опасная нота. — Ты защищаешь её, Драко? Это что-то новое. Драко не опустил взгляд. — Я констатирую факт. Не более. Пауза затянулась. Затем Люциус усмехнулся — холодно, ядовито — и вернулся к трапезе. Напряжение разрядилось, но не исчезло. После ужина Гермиона ушла к себе. Поднимаясь по лестнице, она думала о том, что Драко впервые вступился за неё — пусть формально, пусть под видом констатации факта, но вступился. Это было… неожиданно. И она не знала, что с этим делать. В спальне её ждал сюрприз. На прикроватном столике, рядом с вечерним чаем, лежала книга. «Продвинутая теория темпоральных петель» — фолиант, который она безуспешно искала по всем магическим лавкам Лондона последние полгода. Тираж был давно распродан, а копия из Хогвартской библиотеки находилась в Запретной секции и не выдавалась на руки. И вот она лежала здесь, на её столике, с закладкой на первой главе. Записки не было. Но Гермиона знала, чьих это рук дело. Она провела пальцами по корешку, чувствуя, как в горле встаёт ком. Драко Малфой, её муж по принуждению, её школьный враг, человек, чья семья пытала её в этом самом доме, — подарил ей книгу. Она лишь упомянула за ужином — про книги в библиотеке. Он запомнил. Гермиона села в кресло, открыла фолиант на первой странице и погрузилась в чтение. Древняя магия времени закружилась перед глазами сложными формулами и диаграммами, и на несколько часов она забыла, где находится. Забыла про Люциуса, про шёпот портретов, про холодные пальцы на коже. Осталась только она и знание. Знание всегда спасало её. Когда за окном совсем стемнело, она закрыла книгу и погасила свет. В темноте золотое кольцо на пальце слабо мерцало, пульсируя в такт сердцебиению. Где-то далеко, на другом конце особняка, такое же кольцо светилось на руке Драко. Она не знала, что в этот самый момент он стоял у окна в своём кабинете, держа в руках бокал огневиски, и думал о том, понравилась ли ей книга. И злился на себя за то, что ему не всё равно. Ночь опустилась на Малфой-мэнор.