Зенин, но Тоф Бейфонг

Ожившая сакура плакала вместе со всеми, Душой обнимая меня. И только кровавое бремя Упало на камни, звеня, С лепестками вчерашнего дня.

Мать Тоджи была единственным человеком в поместье Зенинов, кто не смотрел на него с презрением. Не цедил сквозь зубы «обезьяна». Не отворачивался, будто самого его существования было стыдно. Для всех остальных он был досадным недоразумением, которое непонятно зачем продолжает дышать и занимать место. Для неё он был просто сыном. Она была молодой и красивой, гораздо красивее, чем заслуживал его отец. Тонкие черты лица, длинные чёрные волосы, которые она по утрам расчёсывала деревянным гребнем, и мягкие, тёплые руки. Но красота её была хрупкой, словно фарфоровая чашка, которую уже однажды роняли и кое-как склеили, но трещины остались. С каждым годом жизни в клане Зенин эти трещины становились всё заметнее. Отец давил на неё тяжёлым, холодным пренебрежением. Слуги, чувствуя отношение господина, позволяли себе вольности. Старейшины и вовсе не замечали. Женщина в клане была функцией, а не человеком. С Тоджи она была другой. С ним она оживала. Он помнил её голос: негромкий, певучий. Она разговаривала с ним, когда больше никто не хотел. Рассказывала глупые старые сказки про лис-оборотней и духов гор, которые могли бы рассмешить любого деревенского ребёнка. Она пела колыбельные, тихо, почти шёпотом, чтобы никто не услышал и не упрекнул её в том, что она «балует дефективного отпрыска». Она прижимала его к себе, когда он, совсем ещё маленький, прибегал к ней в слезах после очередной стычки с кузенами, и не говорила «ты должен быть сильнее». Она говорила: «Ты мой сын. Я тебя люблю. Этого достаточно». Однажды, когда Тоджи было года четыре или три, он уже не помнил точно, он сильно разбил колено на тренировке. Кто-то из старших мальчишек толкнул его на каменную дорожку, и кожа на коленной чашечке лопнула, кровь текла ручьём, смешиваясь с пылью. Наставник только скривился и бросил что-то вроде «сам виноват». Тоджи дохромал до дальней части поместья, туда, где находились их с матерью комнаты, оставляя на полу кровавые следы. Она не закричала, не заплакала, не побежала жаловаться отцу, знала, что это бесполезно. Просто опустилась на колени прямо там, в коридоре, и притянула его к себе. Она промывала рану тёплой водой, дула на ссадину, чтобы не щипало, осторожно накладывала повязку, приговаривая что-то успокаивающее. Пальцы у неё были прохладные и ловкие. От них пахло какими-то сушёными цветами, ромашкой, кажется. — Больно? — спросила она, не поднимая головы. — Нет, — соврал он, сжимая зубы. Она подняла глаза и улыбнулась. Грустная, но тёплая. Понимающая. — Мой сильный мальчик, — сказала она и погладила его по голове. — Ты вырастешь и станешь сильнее их всех. Я знаю. Тоджи тогда не понял, почему её голос дрогнул на слове «сильнее». Понял позже. Гораздо позже. Она старалась компенсировать ему всё, чего его лишал клан. Ласку, которой ему не давал отец. Заботу, которой не давали слуги. Чувство, что он кому-то нужен, которое не давал никто. Она брала его за руку, когда они шли через сад, потому что ей этого хотелось. Она гладила его по голове перед сном, хотя он уже считал себя «слишком взрослым для таких нежностей» и ворчал для вида. Она смотрела на него так, как никто и никогда больше не смотрел, с гордостью, с надеждой, с щемящей, отчаянной любовью. Но с каждым месяцем она угасала. Тоджи видел это, хотя был ещё слишком мал, чтобы понимать причины. Она всё чаще сидела у окна, глядя в сад отсутствующим взглядом. Всё реже улыбалась. Всё медленнее двигалась. Иногда он просыпался ночью от того, что она плакала: беззвучно, уткнувшись лицом в подушку, думая, что он спит. Он не знал, что делать, и просто лежал, замерев, глядя в тёмный потолок, и слушал этот страшный, безнадёжный звук. А утром она улыбалась ему, как ни в чём не бывало, и он делал вид, что верит. Однажды ночью она пришла к его футону, когда думала, что он уже спит. Тоджи не спал, но не пошевелился. Она опустилась рядом на колени и долго сидела, просто глядя на него. Он чувствовал её взгляд: тяжёлый, полный боли и любви одновременно. Потом она наклонилась и поцеловала его в лоб. Губы у неё были сухими и холодными. — Прости меня, — прошептала она. — Прости, что я... не справляюсь. Тоджи не понял, что она имела в виду. Не понял, почему она просит прощения. Он хотел открыть глаза, спросить, но что-то его удержало. Какое-то глухое, инстинктивное предчувствие, от которого сжалось сердце. Он промолчал. Притворился спящим. Через несколько дней она повесилась на самой большой сакуре в саду. В шестую его весну И Тоджи остался один. В тот день сад клана Зенин утопал в цвету. Сакура распустилась пышно, расточительно, затянув всё пространство невесомой розовой пеной. Лепестки кружились в воздухе, гонимые тёплым ветром, ложились на каменные дорожки, на поверхность пруда, на плечи слуг. Поместье готовилось к традиционному ханами: празднику любования цветами, в воздухе плыл запах саке и сладких рисовых сладостей. Маленький Тоджи брёл по саду, запрокинув голову вверх. Самое большое дерево, возвышалось в самом центре, усыпанное цветами так густо, что ветвей почти не было видно. Среди этого нежного великолепия, перечёркивая его своей неправильностью, темнел силуэт. Тело матери висело на толстом суку. Верёвка была грубой, явно припасённой заранее. Кимоно, то самое, которое она надевала по особым случаям, бледно-сиреневое, с вышитыми по подолу ирисами. Ткань ещё колыхалась от ветра, и от этого казалось, что мать просто парит в воздухе, невесомая, почти призрачная. Тоджи смотрел вверх, и мир вокруг него сузился до этого единственного образа. Лепестки сакуры, розовые и белые, продолжали падать, оседая на её волосах, на плечах, на безжизненно повисших руках. Они были до отвращения красивы. Контраст между их нежной, хрупкой прелестью и мертвенной неподвижностью материнского лица врезался в память. Глубоко, навсегда, без права на забвение. Он не плакал. Стоял, задрав голову, и просто смотрел. В груди образовалась пустота, разраставшаяся с каждым ударом сердца. Она была единственной, кто смотрел на него без брезгливости. Единственной, кто не называл его «обезьяной» и «пустышкой». Единственной, кто попытался защитить его, и сломалась сама. — Эй, живо приберись здесь. Голос прозвучал откуда-то сбоку, резкий, деловитый. Один из старейшин, даже не потрудившийся подойти ближе, брезгливо морщился, глядя на дерево. Рядом с ним переминались с ноги на ногу слуги, напуганные, растерянные. — Это помешает любованию цветами, — добавил он тоном человека, которого отвлекли от важных дел досадным пустяком. Тоджи медленно перевёл взгляд на говорившего. Его глаза, сухие и неподвижные, встретились с холодными глазами мужчины. В глазах мальчишки не было ни гнева, ни мольбы, ни слёз. Ничего, что можно было бы ожидать от ребёнка, только что потерявшего мать. — И вправду, — произнёс Тоджи пустым, чужим голосом. Он сам удивился тому, как ровно это прозвучало. Как будто не он только что стоял и смотрел на тело единственного родного человека. Как будто внутри него что-то надломилось, хрустнуло и осыпалось мелкой крошкой, оставив только эту самую пустоту. Кроме этой мысли, ему в тот миг ничего больше не пришло в голову. Слуги засуетились. Кто-то побежал за лестницей, кто-то за тканью, чтобы прикрыть тело. Старейшина, удовлетворившись, развернулся и зашагал прочь, обсуждая с помощником, не перенести ли праздничные циновки в другую часть сада, подальше от этого места. Никто не подошёл к Тоджи. Никто не положил руку на плечо, не сказал ни слова утешения. Для них он был частью интерьера... такой же, как это дерево, как тело, которое сейчас снимут и увезут. Весна его шестилетия благоухала цветами и смертью. Лепестки сакуры всё падали и падали, укрывая дорожки розовым саваном, а маленький Тоджи стоял посреди этого великолепия и понимал: у него больше никого нет. И никогда не будет. Потому что он не умеет видеть проклятых духов, не умеет колдовать и вообще не достоин зваться Зенином. Что ж. Он запомнит этот день. Запомнит каждую деталь. И когда-нибудь предъявит этому клану счёт. За всё.

***

Когда Тоджи исполнилось десять, отец женился во второй раз, без шума, без праздника, без церемоний. Дедушка не разрешал, точнее нынешний глава. Просто однажды в доме стало на одну запуганную женщину больше. Тоджи не запомнил ни дня свадьбы, ни имени новой мачехи, оно стёрлось из памяти почти сразу, вытесненное более важными вещами. Тренировками. Драками. Выживанием. Женщина была тихой, бледной, с вечно опущенными плечами и взглядом, который никогда не поднимался выше уровня чужого подбородка. Она сжималась каждый раз, когда отец повышал голос. Она вздрагивала, когда он проходил мимо. Идеальная жена для его отца безвольная, послушная, не способная даже на попытку возразить. Тоджи она не интересовала. Он вообще перестал интересоваться людьми после смерти матери. Люди были расходным материалом. Люди предавали, ломались, умирали. Привязываться к ним было глупо и больно. Мачеха старалась с ним заговорить, пару раз, в первые недели. Робко, неуверенно, явно из чувства долга. Тоджи отвечал коротко, не грубо, но так, что желание продолжать разговор пропадало само собой. Вскоре она оставила эти попытки. Он был ей благодарен за это. Отец, разумеется, женился не по любви. Ему нужна была женщина, способная родить ещё детей, желательно перспективных, с хорошей техникой, которая укрепит клан. Дзиничи, его первый наследник, подавал надежды, но этого было мало. Клану требовались сильные бойцы. Требовались гении. Требовался кто-то, кто оправдает существование его самого. Новая жена должна была стать инкубатором. Не более. Тоджи наблюдал за этим со смесью брезгливости и скуки. Ему было плевать на пассию отца. Пусть плодит сколько угодно новых Зенинов, для него они все были одинаковы. Напыщенные, самодовольные, помешанные на своей проклятой энергии. Чужие.

***

Когда Тоджи было двенадцать, мачеха родила девочку. Роды были тяжёлыми, долгими. Тоджи в тот вечер находился на тренировочной площадке, вколачивая кулаки в деревянный столб. Родился ребенок. Девочка. Живая. Но что-то пошло не так. Он узнал об этом чуть позже, проходя мимо комнаты отца. Дверь была приоткрыта, и голоса звучали глухо, но разборчиво: — Слепая, — бросил его дед, и в его тоне не было ни грамма огорчения, только брезгливое раздражение. — Никакого толку. Проклятая энергия слабая. Бесполезный ребёнок. — Что будешь делать? — спросил отец. — Ничего. Пусть живёт. Если совсем уж никчёмной окажется, вышвырнем или продадим. Дочери Зенинов нужны только для политических браков, ты знаешь. Тоджи не стал дослушивать. Он прошёл мимо, сунув руки в карманы, и лицо его осталось непроницаемым. Но где-то глубоко внутри, что поселилась в нём после смерти матери, шевельнулось что-то смутное. Не жалость. Скорее, узнавание. Слепая девчонка. Бракованный ребёнок. Уже в первые часы жизни на неё поставили клеймо «бесполезной». Её не будут любить. Её не будут уважать. Её будут терпеть, до поры до времени. Он знал, каково это. Он сам был таким же только вместо «слепой» было «пустой». Мачеха назвала дочь сама. Отец даже не потрудился участвовать в выборе имени. Дзако. «Мелкая сошка». «Никчёмная». То ли насмешка судьбы, то ли женщина настолько смирилась с отношением мужа, что решила оправдать его ожидания заранее. Тоджи услышал это имя и посмеялся. Первые несколько месяцев ребёнок почти не издавал звуков. Няня, приставленная к колыбели, удивлялась: обычно младенцы орут без остановки, а эта молчала. Лежала, уставившись незрячими белыми глазами в потолок, и словно ждала чего-то. Тоджи не интересовался младенцами. Он вообще не понимал, зачем люди заводят детей, если у них такое отношение к окружающим. Но однажды, проходя мимо комнаты, где держали новорождённую, он остановился. Просто так. Из любопытства. Девочка не спала. Её белые, подёрнутые молочной плёнкой глаза были открыты. Тоджи подошёл ближе и заглянул в колыбель. Она повернула голову на звук его шагов. Не просто дёрнулась, реагируя на шум, а именно повернулась, осмысленно. Туда, где стоял он. Словно видела его. Словно чувствовала. Тоджи нахмурился. Это было странно. Очень странно. Он постоял ещё минуту, разглядывая крошечное лицо, слабые ручки, раскинутые звездой, и вдруг поймал себя на мысли, которая показалась ему самому неуместной и глупой. «Выживешь, мелкая?» Ребенок потянул к нему свои крошечные пальцы. Тоджи замер. Его собственная рука, грубая, в ссадинах после тренировок, с мозолями от хвата оружия, сама собой потянулась навстречу, медленно. Их пальцы встретились. Её ладошка была нелепо маленькой по сравнению с его, тёплой и влажной. Она сжала его указательный палец с неожиданной для младенца силой. Словно спрашивала: «Ты кто?» Тоджи не отдёрнул руку. Он стоял, нависая над колыбелью, и смотрел на это сморщенное, ещё не оформившееся лицо с белыми, ничего не видящими глазами. Где-то в глубине его ледяной пустоты что-то едва заметно треснуло. Две ошибки природы в одном проклятом клане. — Дзако, значит, — хмыкнул он одними губами, не издавая звука. — Мелкая сошка. Малышка дёрнула его палец сильнее и что-то промычала: требовательное, сердитое, как будто уже сейчас, в первые дни жизни, возражала против такого имени. Тоджи аккуратно, стараясь не причинить боли, высвободил палец. Выпрямился, сунул руки в карманы и, не оборачиваясь, вышел из комнаты. На лице его застыло привычное непроницаемое выражение.

***

Тоджи сидел на краю энгавы, выходящей в заброшенный внутренний дворик, и точил короткий танто размеренными, механическими движениями. Ширх-ширх-ширх. Он не думал ни о чём конкретном, просто ждал, пока заживут рёбра после очередной ночи в Яме, и наслаждался редким одиночеством. Одиночество закончилось, когда из-за угла бесшумно выскользнула тень: маленькая, тощая. Наоя. Тоджи не поднял головы. Он слышал, как мальчишка замер в трёх шагах, не решаясь подойти ближе. Слышал, как тот нервно сглотнул, как заскрипела ткань его кимоно пальцы сжимались и разжимались в кулаки. Наоя явно собирался с духом. — Тоджи-сан, — наконец выдавил он, и голос предательски дрогнул на последнем слоге. Тоджи продолжал точить танто. — Можно... можно я тут посижу? Повисла пауза. Тоджи наконец поднял на него взгляд. Мальчишка стоял, глядя в землю, но не уходил. — Садись, — бросил Тоджи, отводя глаза. Наоя опустился на край энгавы так осторожно, будто боялся, что доски провалятся под ним. Сел подальше от Тоджи, на расстоянии вытянутой руки, не ближе. Несколько минут они сидели молча. Цикады надрывались. Где-то в глубине поместья хлопнула сёдзи, раздался чей-то окрик и затих. Наоя смотрел прямо перед собой, в темнеющее небо. — Что у тебя случилось? — спросил Тоджи Наоя вздрогнул от вопроса. Пальцы сами собой вцепились в край энгавы, костяшки побелели. — Ничего, — сказал он слишком быстро. Слишком тонко. — Всё в порядке. Тоджи хмыкнул и продолжил водить точильным камнем по лезвию. Ширх-ширх-ширх. Он не настаивал. Если мальчишка хочет врать — его дело. Но и уходить Тоджи не собирался. Это не его дело. — Просто... — голос Наои сорвался, и он зажмурился, собирая себя в кулак, — Дзинта опять... — он осёкся, подбирая слова, и закончил глухо, в землю: — Сказал, что я позорю отца. Ширх. Тоджи остановил движение. Всего на секунду. Потом снова повёл точильным камнем по лезвию. — Позоришь отца, — повторил он ровно, без вопроса. — А с чего он это взял? Наоя молчал. Тоджи слышал, как мальчишка дышит — часто, поверхностно, словно загнанный зверёк. — Я... я не смог. На тренировке. Он сказал, что если я настоящий Зенин, то должен справиться с техникой без дурацких ошибок. А еще, что я ношусь с слепой Дзако... — голос мальчишки задрожал от унижения, — Он сказал это при всех. Что я позорю отца. Что Наобито-сама зря тратит на меня время. И все смотрели, Тоджи-сан. Все. Хотя меня всегда звали гением. Он замолчал. Его плечи мелко тряслись. Тоджи не поворачивал головы, но чувствовал, как мальчишка рядом с ним из последних сил держит лицо, не позволяя себе разреветься. Прямо как сам Тоджи когда-то. Прямо как любой ребёнок в этом проклятом клане, которого учили, что слёзы — это для слабаков, а слабаки — это мусор. Танто с тихим щелчком вошёл в ножны. — Иди сюда, — сказал он. Наоя вздрогнул, поднял голову и уставился на Тоджи с недоверием. — Что?.. — Сюда иди, говорю. Мальчишка колебался долю секунды, потом придвинулся ближе, неуверенно, одним коротким движением. Тоджи поднял руку и положил ладонь ему на макушку. Тяжёлую, грубую ладонь, которая лежала на голове шестилетнего пацана. — Твой брат, — произнёс он, — Дурак. Он старший сын, и всё, на что он способен, — это самоутверждаться за счёт мелюзги. Наоя не дышал. — А твой отец... — Тоджи осёкся, подбирая слова. — Твой отец — не мерило. Понял? Ты не обязан быть таким, как он хочет. Ты — это ты. И если ты два раза ошибся на тренировке, это значит только то, что ты учишься. Не больше. Он убрал ладонь и отвернулся, снова уставившись в темнеющее небо. Скулы горели, Тоджи сам не ожидал, что скажет так много. Это всё Тоф виновата, чтоб её. Наоя сидел неподвижно, переваривая услышанное. А потом вдруг всхлипнул, один-единственный раз, коротко и тихо, но тут же зажал рот ладонью, будто испугавшись собственной слабости. — Тоджи-сан, — прошептал он сквозь пальцы. — Чего? — Я... я хочу быть сильным. Как вы. Тоджи медленно перевёл на него взгляд. Долго смотрел — изучающе, оценивающе. Потом хмыкнул. — Сильным, значит.. Тогда слушай сюда, пацан. — Физически тренирует пусть тебя Тоф. У неё это лучше выходит. — Тоджи чуть прищурился. — Я научу тебя, как выжить, когда нет техники.

***

— Собственно, что ты не поделил с братом Наои, что угодил в Яму? — спросила Тоф, откусывая от своей дольки арбуза. Сок потёк по подбородку, и она вытерла его тыльной стороной ладони, ни капли не смущаясь. Тоджи хмыкнул. Он сидел, привалившись спиной к стволу сосны, и лениво смотрел на Наою, который устроился на траве напротив и с довольным видом уплетал уже третью дольку. Арбуз они стащили с кухни час назад: Тоф стояла на стрёме, Тоджи выносил добычу, а Наоя прикрывал. Операция вышла скомканной, но успешной. — Да были счёты, — бросил Тоджи небрежно, растягивая слова. — Старые. Наоя на мгновение замер, не донеся арбузную корку до рта. Потом опустил глаза, делая вид, что разглядывает что-то на траве. Тоф приподняла бровь. — Старые? Насколько старые? — Достаточно, — отрезал Тоджи тоном, не предполагавшим продолжения. — Он давно напрашивался. А тут подвернулся повод. Я и не отказывал. — И какой же повод? Тоджи переглянулся с Наоей, быстро, почти незаметно. Тот едва заметно качнул головой: не надо. Старший Зенин хмыкнул. — Да так, — сказал он, отводя взгляд. — Сказал кое-что. Мне не понравилось. Я ему врезал. Всё. Тоф нахмурилась. Она чувствовала, что он чего-то недоговаривает. Тоджи врал редко и скверно. Но сейчас было ясно, что он не скажет больше ни слова. — Ладно, — сказала она медленно, — не хочешь говорить — не говори. Наоя ничего не сказал. Он сидел, опустив голову, и ковырял пальцем зелёную корку. Ему было стыдно. Стыдно, что Тоджи-сан из-за него угодил в Яму, стыдно, что он не смог за себя постоять, стыдно, что промолчал и теперь Тоф не знает правды. Он не знал, что Тоф уже всё поняла. Она не знала деталей. Не знала, что именно сказал Дзинта и кому. Но она знала Тоджи. Этот угрюмый, вечно молчаливый парень никогда не лез в драку просто так. Если он нарушил правила, зная, что окажется в Яме, значит, причина была серьёзной. И то, как Наоя сейчас сидит, втянув голову в плечи, как тщательно избегает её незрячего взгляда, как сбивается его пульс каждый раз, когда Тоджи открывает рот... Этого было достаточно. Она не подала виду. Просто взяла новую дольку арбуза и широко улыбнулась, как ни в чём не бывало. — Ладно, хватит о грустном, — объявила она, поднимая дольку к небу.— Предлагаю тост. За краденые арбузы, тупых старших и за то, что мы всё ещё живы. Кто за? Тоджи фыркнул и молча поднял свою дольку. Наоя — после секундной заминки — тоже. Арбузный сок капал на траву, цикады надрывались, солнце клонилось к закату. И пусть Тоф не знала всего, она знала главное: этих двоих стоит беречь. Даже если они сами об этом не просят.