Зенин, но Тоф Бейфонг

Прошло пять лет с тех пор, как размеренный, душный быт поместья Зенинов остался лишь воспоминанием, таким же тусклым и неприятным. Тоф Бейфонг, которой едва исполнилось тринадцать, стояла босиком на влажной после ночного дождя земле и чувствовала, как жизнь пульсирует где-то глубоко под корнями деревьев. Она больше не была пленницей скрипучих деревянных полов. Она была свободна. Побег не был спонтанным. Назревал он долго. Тоджи не стал дожидаться рассвета. Им не нужны были сборы: у Тоф не было ничего, как и у Тоджи, кроме его чудовищной физической силы. Единственное, что разрывало сердце Тоф.. необходимость оставить Наою. Она помнила ту ночь в мельчайших деталях: как холодный ночной ветер пробирался под кимоно, когда они пробирались через сад, и как часто, испуганно билось сердце шестилетнего мальчика. Наоя, разбуженный от кошмара, выбежал на порог в одной ночной рубашке. Он не кричал и не плакал, но по тому, как его пальцы судорожно вцепились в рукав хаори Тоджи, Тоф понимала — он в ужасе. Не от того, что их могут поймать, а от того, что его бросают. Тоф чувствовала, как мелкая дрожь сотрясает его тело, когда он прижимался к ней, слушая её шёпот. Ей было физически больно от того, что она должна была сказать «мы скоро тебя заберем». В глубине души, несмотря на всю свою показную дерзость, она не знала, когда наступит это «скоро». Тоджи тогда хранил молчание, но прежде чем раствориться в тени сосен, он положил тяжелую ладонь Наое на макушку и обнял. Они ушли, оставив его одного в этом гадюшнике, и чувство вины, липкое и горькое, осталось занозой в груди Тоф на все последующие годы. Теперь время, проведенное вне клана, закалило их по-разному. Тоф изменилась. Подростковая угловатость, сменившая детскую припухлость, делала её черты более резкими, а тренировки вылепили из тела гибкое и смертоносное оружие. Она больше не носила нелепые серые кимоно, предпочитая практичную, свободную одежду, не стеснявшую движений и позволявшую ей в любой момент коснуться земли. Её босые ступни, никогда не знавшие обуви даже в холод, стали почти неслышимыми, скользя по поверхности. Она научилась использовать проклятую энергию этого мира еще изощреннее, сплавляя её с магией земли в гремучую смесь, и теперь чувствовала не только физические объекты, но и потоки энергии. Тоджи стал еще более молчалив, если это вообще было возможно. Их быт держался на странном, почти телепатическом взаимопонимании. Им не нужны были долгие разговоры. Тоф зарабатывала деньги, участвуя в подпольных боях, где слепой ребенок, играючи побеждала взрослых бойцов, быстро стала городской легендой, вновь заработав свой псевдоним «Слепой бандит». Тоджи брал заказы на отлов проклятых тварей или оказывал услуги, требующие грубой силы. Тодзи не интересовался мотивами своих клиентов, пока ему хорошо платят, и, как правило, не выполнял дополнительную работу бесплатно. Он смел и опасно расчетлив в своих стратегиях, используя знания о магии, чтобы перехитрить даже самых прославленных магов. Жили они просто, в их жизни не было места клановым интригам, и это было самым большим богатством. Тоф часто думала о Наое. Каждое письмо, которое они передавали через старого знакомого, было для неё глотком воздуха. Она не умела писать, слепота не позволяла ей освоить каллиграфию, поэтому за неё писал Тоджи под диктовку. Она старалась представить, каким он стал. Одиннадцать лет для Зенина — это возраст, когда ломаются даже самые стойкие. Давление отца, насмешки старшего брата, одиночество и та удушающая атмосфера, которую они с Тоджи покинули, должны были либо сломать его, либо переплавить в нечто новое. Ожидание скорой встречи наполняло её азартом, смешанным с глухой тревогой. Она сделала ставку на этого мальчишку еще тогда, на кухне, угощая его рисовыми шариками. Теперь предстояло узнать, оправдались ли вложения. Они снимали квартиру на окраине шумного, перенаселённого города, далеко от территорий крупных кланов. Это было странное, но уютное место: просторное, светлое и абсолютно лишённое той давящей, атмосферы, которая въелась в стены поместья Зенинов. Тоф нравилось здесь. В их новом жилище не было скрипучих половиц, предупреждающих о каждом шаге. Вместо этого: высокие потолки, до которых долетал её голос, отдаваясь лёгким эхом, и окна, за которыми постоянно шумела жизнь. У Тоджи была собственная комната, куда Тоф не заглядывала, уважая его право на одиночество, хотя прекрасно знала, что он держит в шкафу целый арсенал холодного оружия. Она слышала, как он волочиться по ночам, борясь с многолетними привычками спать настороже, и как замирает, прислушиваясь, прежде чем снова погрузиться в дрёму. Общая гостиная, где они ели, обсуждали заказы, иногда смотрели телевизор, и просто наслаждаясь тишиной. А ещё была кухня, место, за которое Тоф воевала с особым ожесточением. Ей не особо нравилось готовить. Но это давало чувство контроля, которого она была лишена большую часть своей жизни. Хотя иногда, а точнее часто им приходилось заказывать еду... Она знала, что Тоджи до сих пор не мог привыкнуть к тому, что его слепая сестра управляется с ножом быстрее и увереннее, ориентируясь исключительно на запах, звук шипящего масла и вибрации, передающиеся через столешницу. Хотя в прошлой жизни ей пришлось отточить чувство вибрации воздуха против магов воздуха, ведь до появления Аанга ей пришлось чувствовать только землю и не могла сражаться против тех кто нападает с воздуха. Но ей повезло, что эти умения передались ей в эту жизнь, пришлось только развить. С появлением в их жизни Миюки всё изменилось. Тоф почувствовала это задолго до того, как Тоджи соизволил произнести хоть слово. Его походка изменилась, когда он возвращался домой, заказы на устранение магов стали реже, он начал задерживаться в городе дольше обычного. Её старший брат, чьё сердце, казалось, было высечено из камня, вдруг начал оттаивать. И виной тому была женщина, которую он однажды привёл в их квартиру, держа за руку осторожно. Миюки оказалась полной противоположностью всему, что Тоф знала о людях. Эта женщина не обладала ни выдающейся проклятой энергией, ни боевыми навыками. Она была обычной. Гражданской. Но её обычность была обманчива, и Тоф, умевшая читать людей, поняла это в первые же минуты знакомства. У Миюки был тихий, мелодичный голос, который никогда не срывался на крик, и удивительная способность заполнять собой пространство, не подавляя его. От неё пахло чем-то тёплым и домашним. Поначалу Тоф настороженно отнеслась к незнакомке. Миюки не пыталась отвоевать территорию. Она не лезла с непрошеными советами, не пыталась заменить Тоф мать, не сюсюкалась с ней, как со слепой. Она просто была рядом. Готовила еду, которая была в десять раз вкуснее той, что получалась у Тоф, и всегда оставляла порцию на плите для «младшей сестры», когда та возвращалась с тренировок поздно ночью. Штопала одежду, которую Тоф вечно рвала о камни, и делала это так аккуратно, что швы почти не ощущались под пальцами. Научилась не вздрагивать, когда по полу вдруг начинали ползти мелкие камешки, повинуясь настроению хозяйки. Их дружба зародилась незаметно. Сначала Тоф просто терпела её присутствие. Потом начала отвечать на вопросы. А однажды поймала себя на том, что ждёт возвращения Миюки с рынка, чтобы рассказать ей о том, как прошёл день. Миюки умела слушать, по-настоящему, не перебивая, не осуждая, и это было в новинку для Тоф, привыкшей, что её слова либо игнорируют, либо воспринимают с опаской. Они могли сидеть вдвоём на кухне, когда Тоджи не было дома, и Миюки рассказывала ей о своей жизни до знакомства с ними, о простых вещах, которые казались Тоф пришедшими из какого-то другого, нереального мира. Она описывала ей цвета, и Тоф, никогда не видевшая ни неба, ни цветущей сакуры, слушала её, затаив дыхание. Миюки сделала то, что пыталась сделать Тоф: она утихомирила Тоджи. Не сломала, не приручила, а именно утихомирила. Его жажда мести клану Зенин, которая копилась годами и грозила выплеснуться кровавой резнёй, начала тускнеть. Тоф чувствовала это по тому, как реже он начал заговаривать о прошлом, как перестал хищно подбираться при упоминании имени Наобито, как его сны сделались спокойнее. Миюки не читала ему моралей, не призывала простить и забыть, она просто дала ему простую человеческую привязанность, уютный дом, куда хочется возвращаться, и веру в то, что он достоин чего-то больше. В тот вечер Тоф сидела на своём любимом месте: гранитной плите в углу гостиной, поджав под себя ноги. За окном моросил дождь, и капли ритмично барабанили по карнизу, создавая привычный, успокаивающий фон. Она лениво вращала в воздухе три небольших камешка, заставляя их описывать круги над ладонью, привычка, которую она приобрела ещё в прошлой жизни и от которой так и не смогла избавиться. Хлопнула входная дверь, и в квартиру вихрем ворвался Тоджи. По его шагам Тоф сразу поняла: что-то случилось. — Я женился, — сказал он с порога, даже не сняв обуви. Камешки замерли в воздухе и с тихим стуком упали на пол. Тоф медленно повернула голову в сторону брата. — Чего?! — Женился, — повторил он с той же невозмутимостью, словно сообщал прогноз погоды. — Миюки согласилась. Сегодня. В храме. В комнате повисла тишина. Дождь за окном, казалось, стал громче. Тоф открыла рот, закрыла его, потом снова открыла. — Ты... ты женился, — её голос звучал странно, будто она пробовала это слово на вкус, — и не сказал мне? Не позвал? — Я тебе сейчас говорю. — Это не считается! — Она вскочила на ноги, и камешки на полу подпрыгнули вместе с ней. — Тоджи, ты идиот! Ты хоть понимаешь, что такое свадьба? Там должны быть гости! И цветы! И этот... как его... Она замялась, пытаясь подобрать слово из воспоминаний о прошлой жизни. — Торт, — подсказала Миюки, появляясь из-за спины Тоджи. Её голос звучал мягко и чуть виновато. — Точно, торт! — Тоф ткнула пальцем в сторону невесты. — Ты заслужила торт! А не этого угрюмого болвана, который даже не способен организовать нормальное торжество! Тоджи хмыкнул. Он стянул мокрую от дождя куртку и повесил её на крючок. — Ты бы всё равно не увидела ни цветов, ни торта, — заметил он. — О, так ты ещё и шутить вздумал?! — Тоф упёрла руки в бока. — Миюки, зачем ты вообще согласилась? Ты хоть знаешь, что он храпит? И носки разбрасывает? — Я не храплю, — буркнул Тоджи. — Храпишь. Я слышу через стену. Миюки тихо рассмеялась. Она подошла к Тоф и взяла её за руку. — Я знаю, на что иду, — сказала она мягко. — И мне очень жаль, что тебя не было с нами. Тоджи сказал, что ты бы всё равно не захотела идти в храм. — Он сказал?! — Тоф резко повернулась к брату. — Ты сказал, что я не захочу?! — Ты не любишь многолюдные места. — Я не люблю, когда от меня что-то скрывают! — Она замолчала, тяжело дыша, и вдруг её лицо смягчилось. Она сжала ладонь Миюки в ответ. — Ладно. Проехали. — Проехали? — переспросил Тоджи с ноткой подозрения. — Проехали. Но с тебя, — она ткнула пальцем в его сторону, — Торт и праздничный стол. Я лично прослежу. — Ты же слепая, как ты проследишь? — А вот это, братец, не твоя забота. Тоджи покачал головой, но в его молчании Тоф уловила облегчение. Миюки высвободила руку и прошла на кухню, где уже что-то зашуршало: пакеты, посуда, знакомая суета. Тоф осталась стоять, скрестив руки на груди. — Она тебя любит, — сказала она тихо, когда убедилась, что Миюки не слышит. — Знаю. — Не испорти это. — Знаю. — И если ты её обидишь, я закатаю тебя в землю по самую макушку. — Знаю, — в его голосе мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Ты повторяешься. Тоф фыркнула и направилась к кухне, но на полпути остановилась и, не оборачиваясь, бросила: — Поздравляю, что ли. — Спасибо, мелкая. — Я не мелкая! Дождь за окном усилился, но в квартире было тепло и сухо. И где-то на плите уже закипал чайник, обещая вечерний уют. — Ты пригласишь Шиу Конг? — Кого? — Тот чувак который выступает в роли посредника для мастеров проклятий. Вы вроде неплохо ладите. — Шиу Конг? — Тоджи нахмурился, и в его голосе мелькнуло искреннее недоумение. — С чего ты вообще о нём вспомнила? Тоф неопределённо пожала плечами и вернулась на прежнее место, поджав под себя ноги. Камешки на полу снова ожили, поднялись в воздух и начали лениво кружить вокруг её ладони. — Я слышала, как ты с ним разговаривал в прошлый раз, — сказала она буднично. — Ты с ним нормально общаешься. Не как с остальными. — Это работа. — Нет. — Она покачала головой. — С заказчиками ты говоришь по-другому. Коротко, сухо, только по делу. А с ним... — она на секунду задумалась, вспоминая, — с ним ты споришь о какой-то ерунде. Вроде того, какой соус лучше подходит к лапше. Тоджи ничего не ответил, только переглянулся с Миюки, которая как раз выглянула из кухни, привлечённая разговором. — Она права, — мягко заметила Миюки. — Ты действительно говоришь о нём чаще, чем о других. — Я вообще ни о ком не говорю, — буркнул Тоджи. — Вот именно, — Тоф победно улыбнулась. — А о нём говоришь. Значит, он не просто посредник. Значит, он... — она выдержала театральную паузу, — твой друг. Тоджи скрестил руки на груди. На его лице застыло то самое непроницаемое выражение, которое он использовал, когда не хотел признавать очевидного. Но Тоф знала его достаточно давно, чтобы понимать: молчание — это согласие. — У меня нет друзей, — сказал он наконец. — Конечно, нет. — Позови его, — сказала Миюки просто. — Это же праздник. А на празднике должны быть те, кто тебе дорог. — Мне никто не... — Тоджи, — перебила его Тоф, и в её голосе не осталось ни капли насмешки, только спокойная, почти материнская настойчивость, — мы обе знаем, что ты будешь сидеть в углу с кислой миной, если здесь буду только я и Миюки. Пригласи его. Тоджи стоял неподвижно ещё несколько секунд. Потом его плечи едва заметно опустились в знак капитуляции, который могла распознать только Тоф. — Ладно, — сказал он. — Приглашу. Но если он начнёт рассказывать свои дурацкие истории про путешествия... — С удовольствием послушаю, — перебила Тоф. — В отличие от некоторых, мне интересно, что происходит в мире за пределами этой квартиры. — Не исправима. — скорчил рожицу Тоджи, как малое дитя. — А вы позовёте Наою? — спросила Миюки. — Тоджи, а Миюки права, может стоит, время уже. Тоджи замер на полушаге к двери. Его рука, уже протянутая к куртке за телефоном, безвольно опустилась вдоль тела. Он не оборачивался, но Тоф чувствовала, как напряглись мышцы его спины. — Время для чего? — спросил он глухо, всё ещё глядя в стену перед собой. Тоф не ответила сразу. Она поднялась и босыми ступнями неслышно ступила на деревянный пол. Три камешка, всё это время кружившие в воздухе, один за другим аккуратно легли ей в ладонь. — Ты знаешь для чего, — сказала она. — Мы обещали ему. Пять лет — это долгий срок. Особенно для ребёнка, который остался один в гадюшнике. — Ему уже одиннадцать, — заметил Тоджи, но в его голосе не было возражения, скорее усталое признание факта. — Тем более. — Тоф подошла ближе и встала рядом с ним. — Он уже не тот мелкий пацан, который ревел из-за двойки. Ему нужны мы. Сейчас, а не потом. Миюки, наблюдавшая за ними из дверного проёма кухни, вытерла руки о передник и тихо добавила: — Я никогда не видела его, но... вы оба говорите о нём так, словно он ваш младший брат. Может быть, он и есть ваш младший брат. А братьев не бросают. На несколько секунд воцарилось молчание. За окном вновь усилился дождь, и капли громко застучали по жестяному карнизу, заполняя паузу. Тоджи медленно повернулся. Его лицо было непроницаемым, как всегда, но Тоф не нуждалась в мимике, она слышала его сердце тяжёлое, сбивчивое, полное того самого упрямого нежелания признавать, что он способен на привязанность. — Это рискованно, — сказал он наконец. — Если мы появимся там, клан узнает. За ним наверняка следят. — Конечно, следят, — фыркнула Тоф. — Он сын главы, будущий наследник. За ним следят с тех пор, как он научился ходить. Но мы уже не те испуганные дети, которые сбегали через сад в одних ночных рубашках. У нас есть связи. Есть Шиу Конг. Есть план. — У нас нет плана. — Будет. — Она скрестила руки на груди и выпрямилась во весь свой небольшой рост. — Я, между прочим, пять лет думала. Ты что, правда считал, что я просто сижу и ничего не делаю? — Ты и сидишь и ничего не делаешь. — Это медитация! Для концентрации! Миюки негромко рассмеялась, и напряжение, висевшее в воздухе, немного рассеялось. Она подошла к мужу и положила ладонь ему на грудь, туда, где под тканью рубашки гулко билось сердце. — Я не знаю всех ваших клановых сложностей, — сказала она тихо, — но я знаю тебя. И я знаю, что ты не простишь себе, если с этим мальчиком что-то случится, а ты даже не попытался. Тоджи накрыл её ладонь своей рукой грубой, шершавой, с мозолями от рукояти оружия — и задержал так на несколько ударов сердца. — Это может быть опасно, — повторил он, но теперь это звучало скорее как предупреждение, а не как отказ. — Я величайший маг земли в истории, — напомнила Тоф будничным тоном. — А ты — ходячее недоразумение без капли проклятой энергии, которое голыми руками убивает тварей второго уровня. Мы и есть опасность. Для них, не для нас. — Звучит как план. — Это и есть план. Она развернулась на пятках и зашагала обратно к своей гранитной плите, но на полпути остановилась и, не оборачиваясь, добавила: — Ты же понимаешь, что он будет злиться? — Кто? Наоя? — Ага. — В её голосе мелькнула грустная усмешка. — П Он имеет право злиться. Я бы на его месте уже прокляла нас обоих. Тоджи хмыкнул. Скоро в их семье будет пополнение.

***

Воздух в помещении сгустился, пропитанный не просто запахом крови, а горьким смрадом разлагающегося при жизни гниения. Зенин Тоджи стоял прямо, окутанный тенями коридора. В руке он сжимал рукоять перевёрнутого копьё небес. Оружие в его ладони смотрела вниз лезвием, и с её острия на деревянный пол срывались тяжелые алые капли. У его ног, жалко скорчившись в луже растекающейся крови, умирал один из братьев главы клана Зенин — его отец. Мужчина, ещё мгновение назад не подозревавший ничего, теперь судорожно скрёб высохшими пальцами разорванную грудь. В широко раскрытых, остекленевших глазах, затянутых пеленой приближающейся бездны, застыла адская смесь животного ужаса, неверия и бессильной ярости. Даже заглянув в лицо собственной смерти, тот, кто дал ему жизнь, не видел перед собой сына. С его губ, смешиваясь с розовой пеной, вырвался хрип, наполненный всей той спесью, что пожирала клан изнутри. — Кх... Ты... мерзавец... — прохрипел он, захлебываясь жидкостью в лёгких. Тоджи молчал. Его лицо оставалось маской пустоты, но тени под глазами стали, казалось, ещё глубже. Отец, распростертый на полу и судорожно цепляющийся за ускользающее дыхание, попытался приподняться на локте. Тело не слушалось. Тогда он вложил в голос остатки величия, которое стремительно превращалось в прах: — Ты хоть понимаешь, что ты наделал?! — голос сорвался на визг, полный злобы пополам с отчаянием. — Ты поднял руку на своего отца! Тоджи не удостоил его ответом. Он смотрел, как человек, вынесший ему пожизненный приговор одним лишь фактом рождения, корчится на полу. Взгляд Тоджи скользнул по трясущейся руке отца, потом по клинку, который держал сам, и, наконец, остановился на багровой луже. Казалось, он разглядывал в ней отражение тех комнат, где мальчик без проклятой энергии познавал глубину человеческого презрения. Старик забился в конвульсиях. Боль была дьявольской, но ненависть оказалась сильнее агонии. В глазах умирающего, столкнувшегося с позором поражения от «никчёмного», вспыхнул последний, судорожный огонь. Он собрал весь оставшийся в изувеченном теле воздух и выплюнул Тоджи в лицо самое страшное, что только мог вспомнить, заклинание, превратившее его жизнь в ад: — Гх-х-х!! Этот... — горло сдавил спазм, не давая вытолкнуть ругательное имя. Тоджи чуть склонил голову вбок, наблюдая за борьбой титана с пустотой. Это было жалкое зрелище. Он знал это слово наизусть, оно въелось в кожу, как клеймо для скота. И старик, даже умирая, не разочаровал сына в своём упрямстве. Последним отчаянным усилием, от которого кровь хлынула из раны ручьём, он разодрал глотку в предсмертном вопле. Крик разорвал тишину, прокатившись эхом по коридорам: — ОБЕЗЪЯНА! В тишине, наступившей после крика, Тоджи медленно перевел взгляд на умирающее тело. Спокойствие на его лице не дрогнуло, когда он в последний раз вдохнул запах крови родителя. Теперь это слово было просто жалким эхом рухнувшей эпохи. Тоджи стряхнул кровь с лезвия скупым, даже ленивым движением, начисто стирая последнее оскорбление. Эта была месть. За маму. За него. За Дзако.

***