Зенин, но Тоф Бейфонг

Для обитателей поместья Зенинов этот месяц выдался на редкость беспокойным, хотя внешне всё выглядело так же, как и прежде. Месяц с тех пор, как Наобито Зенин в последний раз смотрел на неё в упор, предпочитая делать вид, что слепой племянницы не существует вовсе. В тот день, Наобито, протрезвев и пообщавшись со старейшинами, издал короткий указ: Яму восстановить, девчонку не трогать, инцидент считать исчерпанным. Но осадочек, как говорится, остался. Слуги теперь кланялись Тоф ниже, чем кому-либо из младших Зенинов, а охранники на воротах, завидев её, отводили глаза. Саму Тоф это забавляло до крайности. Она не стремилась к такому эффекту, честное слово, ну, почти честное, но раз уж так вышло, почему бы не воспользоваться? Теперь, когда она приходила на тренировочную площадку, ей больше не плевали под ноги. По крайней мере, открыто. Месяц с тех пор, как Тоф Бейфонг окончательно и бесповоротно утвердилась: если клан Зенинов не может вышвырнуть её, то ей придётся переделать клан под себя. Или, по крайней мере, хорошенько встряхнуть. Осень сменила лето, она была тёплая, сухая, пахнущая поздними цветами и нагретой за день землёй. По ночам ещё пели цикады, сбивая с толку своим летним стрекотом. Тренировочная площадка для младших Зенинов располагалась на восточной окраине поместья: прямоугольник утоптанной земли, окружённый старыми соснами. Именно здесь, после того как её официально перестали игнорировать, Тоф получила то, чего добивалась: доступ к общей территории. Обычно на этой площадке занимались те, кого в клане считали перспективными, хотя тут и приветствовались люди из отряда Акааши, но по определённым дням и Кукуру. Сегодня здесь собралось достаточно народу: трое её так называемых кузенов, пара дальних родственников, чьи имена она не собиралась запоминать, и несколько подростков из боковых ветвей. Тоф стояла босиком в центре площадки, чуть расставив ноги, и всем своим видом демонстрировала скуку. На самом деле ей было интересно. Очень интересно. Месяц наблюдений за соклановцами дал ей более чем достаточно для размышлений, но одно дело: чувствовать со стороны, и совсем другое — ощутить на себе. — Ну? — протянула она, задрав подбородок. — Кто первый? Ответом ей была тишина. Подростки переглядывались. Тоф чувствовала их неуверенность. С одной стороны, перед ними стояла слепая восьмилетняя девчонка, которую ещё месяц назад любой из них мог толкнуть в коридоре. С другой стороны, эта девчонка в одиночку уничтожила Яму наказания вместе со всеми проклятьем второго уровня. В клане до сих пор спорили, правда ли это или это случайность. — Что, смелость растеряли? — Тоф склонила голову набок. — А я-то думала, вы тут все будущие великие воины. Она специально растягивала слова, подражая интонациям Наои. Получалось до того похоже, что кто-то из кузенов сдавленно хрюкнул, не то от смеха, не то от возмущения. Да, Наою не все любили. Зазнавшийся ребенок — это ещё то несчастье. Тоф понимала, если он вырастет таким, то в клане будет к нему только ненависть и то, тихая, потому что показать — значит быть изгоем. Ну до восстания так точно. Вперёд шагнул парень лет пятнадцати. Тоф его не знала лично, но по тому, как почтительно расступались перед ним остальные, поняла: кто-то из старших. Он был высокий для своего возраста, с хорошей мышечной массой, и от него ощутимо фонило проклятой энергией. — Дзинта, — представился он, хотя Тоф об этом не просила. — Не хочу, чтобы потом говорили, что я напал на слепую, не предупредив. — О, какая забота, — улыбнулась Тоф. — Оценила. Можешь нападать. Дзинта нахмурился. Ему явно не нравился её тон: слишком уверенный, слишком насмешливый для той, кого он привык считать низшим звеном. Он принял стойку, и проклятая энергия вокруг него начала сгущаться, формируя какую-то технику. Тоф с интересом подалась вперёд, пытаясь уловить его технику. Это было странно. Её магия земли работала через физический контакт с камнем и почвой. Проклятая энергия была иной.. она не принадлежала земле, она была порождением людей, их эмоций, их страхов. Но Тоф училась её чувствовать. И сейчас, стоя босиком на утоптанной земле, она ощущала, как энергия Дзинты собирается в районе его правой руки, уплотняется, закручивается в спираль, готовая вырваться наружу. Тоф хотела было сказать что-то ехидное, но не успела — Дзинта выбросил руку вперёд, и поток энергии устремился к ней. Это было похоже на тугой жгут воздуха, который, наверное, способен пробить стену. Тоф не стала уклоняться. Вместо этого она топнула ногой. Земля перед ней вздыбилась, мгновенно, — и каменная плита выросла прямо на пути вихря. Разрывной поток ударил в камень. Мелкие осколки брызнули в стороны, пыль взметнулась облаком. Когда она осела, Тоф стояла всё там же, даже не сдвинувшись с места. Каменная плита перед ней была покрыта трещинами, но держалась. Едва. — Неплохо, — признала она. — Для начала. Дзинта ошарашенно смотрел на неё. Его техника не сработала. — Как ты... — начал он, но Тоф не дала ему договорить. — Моя очередь. Она не стала использовать ничего серьёзного — просто качнула землю у него под ногами. Дзинта, не ожидавший такого, потерял равновесие и рухнул на задницу, подняв новую порцию пыли. Кто-то из зрителей ахнул. Кто-то засмеялся, но тут же осёкся, поймав яростный взгляд Дзинты. Дзинта открыл рот, чтобы что-то сказать, Тоф готова поспорить, что что-то язвительное, но в этот момент с дальнего конца площадки раздался голос: — А ну прекратили! Тоф сразу узнала его. Это один из наставников, которые тренировали молодняк. Мужчина среднего возраста со скверным характером, он недолюбливал её не меньше, чем Тодзи. — Что здесь происходит? — рявкнул он, приближаясь. — Дзинта-сан, почему вы на земле? — Я... — начал Дзинта, но Тоф перебила. — Мы тренировались, — сказала она беззаботно. — Я попросила добровольца проверить мою технику. И этот любезно согласился помочь. Правда, Дзинта-кун? Она повернула голову к мальчишке, и тот, сглотнув, решил сразу согласиться. — Да, — выдавил он. — Тренировались. Наставник посмотрел на него, потом на Тоф, потом на остальных. Ему явно хотелось найти повод для наказания, но повода не было. Тоф стояла смирно, с невинным выражением лица (ну, насколько это возможно с улыбкой на лице), Дзинта не жаловался, остальные молчали. — Чтобы больше никаких поединков без моего разрешения, — буркнул он наконец. — Разойдитесь. Тоф пожала плечами и направилась прочь с площадки. За спиной она чувствовала взгляды — удивлённые, испуганные, заинтересованные. Кто-то из младших, кажется, восхищённый. Это было... приятно За все время тренировки к ней подходили многие, для того, чтобы поговорить с Дзако, ведь им очень интересно, но не ей. И только один человек на всей тренировочной площадке не подходил близко, но и не уходил далеко. Он стоял в тени, у стены, смотрел. Смотрел долго, не вмешиваясь, не комментируя, не дразнясь. Наоя Зенин. За весь месяц он не сказал ей ни слова. Даже случайно не столкнулся в коридорах — он явно избегал встреч. Но каждый раз, когда она тренировалась, он был где-то поблизости. Не язвил, не пытался унизить. Просто смотрел. Он был как натянутая струна, готовая лопнуть. Но он ничего не делал. Это настораживало.

***

Следующим вечером Тоджи нашёл её на кухне. Она сидела на энгаве, освещаемой лишь кухонным светом, болтала ногами и уплетала рисовые шарики, которые стащила у поварихи, пока та отвернулась. — Ты вчера тренировалась, — сказал он, прислоняясь к дверному косяку. — Ага, — она прожевала и облизнула пальцы. — Ты же в курсе, что Дзинта старший сын Наобито? — Да? — она удивлённо подняла брови. — То-то же умом не блещет. Тоджи хмыкнул. Потом подошёл, взял с подноса один шарик и сунул в рот. — Эй! Это мои! — Я твой старший брат, — сказал он с набитым ртом. — Мне можно. — Вот так всегда, — проворчала Тоф, прижимая к себе оставшиеся шарики. — В следующий раз я тебе покажу!.. Тоджи только пожал плечами, дожёвывая. Потом, не спрашивая разрешения, сел рядом с ней, доски жалобно скрипнули. Некоторое время они сидели молча, просто ели. Тоф болтала ногами, Тоджи лениво разглядывал потолочные балки. На кухне было тепло, пахло рисом и углями. И в этот момент Тоф замерла. Это было почти незаметно, он увидел лишь, как она вдруг перестала жевать и чуть повернула голову к дверному проёму. Её белые глаза, как всегда, смотрели в никуда, но лицо стало другим: сосредоточенным, оценивающим. Тоджи проследил за её взглядом. В дверях кухни, переминаясь с ноги на ногу, стоял Наоя. Выглядел он... странно. Не было привычной улыбочки, не было гордо вздёрнутого подбородка и расправленных плеч. Вместо этого: сжатые в кулаки ладони, опущенные уголки губ и какое-то странное выражение в глазах. Он смотрел не на своего кумира, а на Тоф. Тоджи ничего не сказал. Просто продолжал сидеть с непроницаемым лицом, но в его позе появилось что-то настороженное. — Ну? — Тоф нарушила тишину первой. Голос у неё был ровный, почти скучающий. — Долго будешь стоять? Садись, раз пришёл. Наоя вздрогнул. Потом, словно пересиливая себя, сделал шаг вперёд. Ещё один. Подошёл и сел, на самый край, подальше от Тоджи, но достаточно близко к Тоф, чтобы это было заметно. Сел и замер, уставившись в пол, сцепив пальцы в замок. Молчание затягивалось. Тоф не торопила. Она спокойно дожевала очередной шарик, ни слова не говоря, подвинула поднос с оставшимися шариками поближе к краю — так, чтобы Наоя мог дотянуться. — Ешь, — сказала она. — Я... — начал Наоя и осёкся. — Я пришёл извиниться за всё, — выпалил он, глядя ей в лицо. Тоф медленно дожевала и проглотила. Вытерла губы тыльной стороной ладони. — Проехали, — сказала она просто. Наоя моргнул. Открыл рот. Закрыл. Он явно готовился к чему угодно, что его прогонят или разозлиться, но не к этому. — Ч-что? — переспросил он. — Что слышал. — Тоф пожала плечами и взяла с подноса следующий шарик. — Ты пришёл. Тебе хватило духу признать, что был неправ. Этого достаточно. — Но... — начал Наоя, всё ещё не веря. — Я ведь... ты из-за меня... — Ага, — перебила она с набитым ртом. — Из-за тебя. И что? В итоге я отлично размялась, разрушила Яму и доказала этим индюкам, что я не бесполезная. Считай, ты оказал мне услугу. Наоя смотрел на неё, и в его глазах медленно проступало выражение потрясения и осознанной благодарности. — Ты... ты правда не держишь зла? — спросил он шёпотом. Девочка наконец повернула голову в его сторону. Белые, незрячие глаза уставились точно в переносицу. Она ткнула пальцем в его сторону. — Ты мелкий засранец, но ты пришёл. Ты извинился. А я... я не тащу за собой груз обид. Слишком тяжело. И скучно. Понял? Наоя часто закивал, всё ещё не в силах поверить. — Понял. — Вот и отлично. — она подвинула поднос ещё ближе к нему. — А теперь ешь. Ты тощий, как червяк. Наоя неуверенно взял рисовый шарик. Посмотрел на Тоджи, тот сидел всё с тем же непроницаемым лицом, но уголок его губ едва заметно дрогнул. Скорее... одобрительно. Или удивлённо. Или всё сразу. Он откусил кусочек. Рис был тёплым, чуть солоноватым, с начинкой из сливы. Наоя жевал медленно, глядя в пол, и не мог понять, почему у него так щиплет в носу. — Спасибо, — сказал он наконец, и слово вышло тихим, скомканным, почти неразборчивым. Тоф лишь хмыкнула, а затем бросила, явно обращаясь к Тоджи: — Слыхал? Я тут, оказывается, воспитанием занимаюсь. И тогда заговорил Тоджи, проигнорировав слова сестры. — Эй, пацан. Наоя вздрогнул и повернулся к нему. Тоджи смотрел на него в упор, и взгляд у него был спокойный и тяжёлый, от которого хотелось вжаться в пол. — Ты пришёл, — сказал старший Зенин ровно. — Это уже больше, чем сделал бы кто угодно в этом клане. Чтобы признать, что был неправ, нужна сила. Понял? Наоя застыл. Он смотрел на него широко раскрытыми глазами. — Да, Тоджи-сан, — выдохнул Наоя и склонил голову ниже, чем когда-либо кланялся кому-то. Тоджи хмыкнул и отвёл взгляд, словно ничего особенного не произошло. Но Тоф слепая, а не глупая, прекрасно уловила тон, которым он это сказал, и кажется, сам удивился собственным словам. — Ого, — протянула она, поворачивая голову к брату. — Братец Тожи, да у тебя талант к речам. Когда это ты успел стать мудрецом? — Заткнись, — бросил он беззлобно. — Нет, правда, — съязвила она. — Ещё немного, и ты начнёшь цитировать древних философов. Может, бороду отрастишь? Будешь сидеть на горе и вещать. — Я сказал — заткнись. Тоф фыркнула. А Наоя не знал куда себя деть, чувствуя, как в глазах становится все размытым. Он не хотел плакать. И честно держался.

***

Подружиться с Наоей. Тоф мысленно попробовала эту фразу на язык и хмыкнула. Звучало дико. Особенно если вспомнить, с чего они начинали: с презрения, тычков и той проклятой Ямы. Но факт оставался фактом. За последние недели из «надоедливого кузена, он превратился в младшего брата. Между ними было: живое, тёплое, немного неуклюжее отношение, хотя и получалось, что они могли и сязвить друг другу, сказать что-то колкое, но всё же старались быть добрее. Она, сама того не ожидая, втянулась. Теперь, когда Наоя не пытался выглядеть перед ней коронованной особой, а просто был мальчишкой, шестилетним, заносчивым, но всё-таки мальчишкой, с ним было... нормально. Любопытно. Иногда даже занятно. После уроков, когда длинные тени от сосен протянулись через весь двор, а воздух стал по-вечернему прохладным, на пороге её комнаты возник Наоя. Быстрый, почти летящий шаг, сбитое дыхание, и даже сердце колотилось чаще обычного. Он был по-щенячьи взбудоражен. — Дзако-чан! — выпалил он с порога, даже забыв для приличия постучать или хотя бы кашлянуть. Голос его звенел от возбуждения, того самого, какое бывает у детей, когда они получили долгожданную игрушку. — Смотри! Она повернула голову на звук, приподняв бровь. Перед её лицом что-то зашуршало. — Это тест! — пояснил он, явно для того, чтобы она не подумала, будто тычет в неё чем-то непонятным. — Смотри, девяносто баллов! По истории клана! — Он едва не захлёбывался словами, и Тоф живо представила, как он сейчас стоит перед ней: покраснев от гордости. — Я написал на девяносто баллов! Сам! Тоф не видела ни теста, ни баллов. Но ощущала его в учащённом пульсе и в том, как подрагивал лист бумаги в его держащей руке, читалось столько неподдельного, детского восторга, что она не смогла сдержаться. Её губы дрогнули и она улыбнулась. — Это самый высокий балл, который я получал по этому предмету! — Ого, — Тоф улыбнулась и положила подбородок на сцепленные в замок пальцы, качнув головой. — Ну, тогда ты молодец, — она чуть наклонила голову набок, и её улыбка стала шире, мягче. — Честное слово, Наоя. Молодец. Мальчишка просиял. Тоф буквально кожей ощутила жар от его заполыхавших щёк и то, как часто-часто забилось сердце в его груди. Он, похоже, сам не ожидал, что её похвала будет значить для него так много. — Спасибо! — выпалил он и, кажется, готов был пуститься в подробный рассказ о каждом вопросе, который ему попался. Он сел рядом. — Покажешь старшему брату? Наоя замер. — Тоджи-сану?.. — Да, именно ему. — она кивает. — Или ты хочешь пойти... Как его там? Дзина? Джин? — Дзинта, — буркнул он. — Я не пойду к нему, он... — от скривил лицо, хмурясь. — Не важно. Девочка заметила, как при упоминании родного брата Наоя поник. — Так пойдешь? — переспросила девочка, закидывая руки на затылок и падая на татами спиной. — Я не думаю, что ему сегодня до меня, как и в ближайшую неделю. — А что? — Ты разве не знаешь? — спросил мальчишка, смотря на двоюродную кузину, которая как в ничем не бывало лежала рядом, и уставилась на потолок. — Его... В Яму бросили. — Чего? Наоя замялся, смотря на листок в своих руках. Его пальцы, всё ещё сжимавшие тест, побелели от напряжения. Он явно не планировал этого говорить — новость вырвалась сама, и теперь он, кажется, жалел, что вообще открыл рот. — Ну... — протянул он. — Ты правда не знаешь? — Очевидно, нет, — она села прямее, и беззаботность из её позы улетучилась. — Я сам не знаю происходящего, но вроде он подрался с моим братом. — Как долго? — спросила она. — Что? — Как долго его там будут держать? — А... я не знаю, — тихо ответил Наоя. — Прости. — Проехали. Тоджи сильный, он справится. — Верно. Наоя кивает. Да, Тоджи-сан сильный и, к тому же не первый раз находится в той яме.

***

Тоджи сидел в темноте и старался не думать. Это было трудно. Мысли лезли в голову сами и каждая была хуже предыдущей. Он пробовал отгонять их, переключаться на ощущения, ведь в этой темноте таилось проклятие второго уровня. Которое, как ему казалось: выжидало. После отстройки ямы, пришлось, конечно, приложить не мало усилий, нужно было отлавливать заново все проклятья. И у них это получилось. Проклятые Зенины. Чертовы ублюдки. Он ненавидел их. Ненавидел с холодной яростью и желанием убить. Он ненавидел их высокомерие. Их бесконечные разговоры о крови и традициях. Их убеждённость в том, что сила проклятой энергии делает человека кем-то особенным, а её отсутствие превращает в мусор. В обезьян. Он ненавидел их взгляды: косые, презрительные, а иногда и откровенно брезгливые, которыми его одаривали с самого детства. Слуги, наставники, старейшины, даже собственные родители — все они смотрели на него одинаково. Как на пустое место. Тоджи скривился в темноте, хотя этого всё равно никто не мог увидеть. Сборище старых маразматиков, прикрывающих садизм красивыми словами о закалке духа. Смешно. Тварь в углу зашевелилась активнее, и Тоджи рефлекторно напрягся, чуть смещая центр тяжести тела — готовый в любой момент вскочить, ударить, убить. Реакция, вбитая годами тренировок в этого бесполезного, лишённого проклятой энергии, но чертовски сильного и живучего «пустышку». Сколько раз он уже здесь был? Пять? Шесть? После десятого сбиваешься со счёта. Его бросали сюда за неподчинение, за дерзость, за то, что смотрел не так, говорил не так, дышал не так. И каждый раз он выходил. Побитый, израненный, но живой. Потому что у него не было выбора. Потому что где-то там, наверху, оставалась мелкая слепая заноза, которой взбрело в голову, что может переделать этот клан под себя. Мало того — она каким-то немыслимым образом умудрилась перекроить реальность под себя. Разнесла Яму. Заставила прислугу кланяться. Довела Наобито до белого каления. И всё это с улыбкой на лице и шуточками, от которых у Тодзи иногда дёргался глаз... Он уважал её. Это было первое чувство, которое он к ней испытал — искренне уважение. Тоджи не помнил точного момента, когда перестал думать о ней как о «девчонке» и начал думать как о «сестре». Она — его семья. Единственная, кого он согласился считать родной в этом проклятом поместье. Тоджи никогда не говорил ей об этом, да и не умел говорить по душам. И поэтому, когда в их... в их жизнь втёрся этот мальчишка, Тоджи понадобилось время, чтобы понять, что с этим делать. Мальчишка. Тоджи нахмурился в темноте, силясь вспомнить имя. Оно вертелось где-то на краю сознания, ускользало, не давалось в руки. Он приходил к ней после тренировок, таскался следом. Дурацкие имена.. Нао?.. Нет, не так. На-о-я. Точно, Наоя. Наоя Зенин. Один из младших сыновей Наобито, кажется. Он помнил, как тот стоял на пороге кухни: жалкий, сжавшийся, с опущенным взглядом. Помнил, как он пришёл извиняться. Теперь этот Наоя ошивался рядом с Дзако, нет.. Тоф. Постоянно. Тоджи не знал, как к этому относиться. С одной стороны, Тоф заслуживала нормального общения со сверстниками, а не только компании вечно угрюмого старшего брата. С другой стороны, Наоя был Зенином. А Зенинам, как показал многолетний опыт, доверять не стоило ни на грамм. Мальчишка казался искренним, но кто из Зенинов не умел притворяться? Он пришёл извиняться, но не было ли это просто страхом перед Тоф? Он таскался за ней хвостом, но не выжидал ли удобного момента, чтобы ударить в спину? Тоджи отогнал эти мысли усилием воли. Девчонка была не глупая. Если она решила, что этому мальчишке можно дать шанс, — значит, так тому и быть. Его дело — не мешать и, если что, быть рядом, чтобы вправить пацану мозги. Тоджи усмехнулся. К черту это все. Его мысли были совсем не о том. Он напрягся. Это произошло мгновенно — тело среагировало раньше, чем мозг успел обработать сигнал. Он ударил по воздуху с правой стороны. Все же эта тварь выползла.

***

Воспоминание. Они спускались всё глубже в чрево родового поместья, туда. Тусклый свет фонарей, развешанных вдоль грубых, неровных стен, едва разгонял тьму, отбрасывая длинные, ломаные тени. Шаги едва слышные, глухо отдавались в тишине подземного коридора. Отец шел впереди: высокая, статная фигура в традиционных одеждах, источающая власть. Его голос, обманчиво мягкий, разрезал тишину. — Когда Дзиничи был в твоем возрасте... — начал он, не оборачиваясь. На его губах играла едва заметная, снисходительная полуулыбка, — Как думаешь, чем он занимался? Тоджи замкнутый в себе, шел следом, глядя лишь себе под ноги. На вопрос отца он ответил молчанием. — Он уже сопровождал других магов на заданиях, — продолжал мужчина, и в его тоне проскользнула гордость. — А теперь он и вовсе справляется с поручениями в одиночку. Каждое слово камнем ложилось на плечи мальчика. Темнота впереди не обещала спасения. Тоджи не поднимал глаз. Он уже знал: здесь, среди Зенинов, его единственным достоянием была рождающаяся пока еще бессильная ненависть. Отец резко остановился, и Тоджи едва не врезался в него. Мужчина обернулся, и в скупом свете фонаря его лицо казалось высеченна из камня. — На прошлой неделе, — произнес он, и голос его стал тише, но острее, — Я столкнулся с проклятьем второго уровня. Тоджи замер, смотря куда-то в сторону. Его взгляд был задумчив, но отстранен. «Проклятье второго уровня», — эхом повторил Тоджи. — Ты понимаешь, насколько оно сильное? — спросил отец, и в его снисходительной улыбке мелькнуло что-то иное.. Отвращение? На плечо легла тяжелая, отцовская рука. Тоджи ощутил подлый толчок в спину, и мир опрокинулся, теряя очертания. Падение с лестницы было неестественным, тело выгнулось, не в силах сгруппироваться, руки и ноги беспомощно разметались в стороны. Резкий, скрежещущий звук раздираемой ткани и кожи прорезал воздух. Каменные ступени без счета впивались в ребра и позвоночник, прежде чем он рухнул на ледяной пол, проехавшись по нему лицом. Волосы закрывали глаза, но даже сквозь них он чувствовал, как тьма внизу становится еще гуще. Тяжелое, надсадное дыхание вырывалось из груди вместе со стиснутыми зубами. А затем он поднял голову и увидел их. Перед ним, из черноты, вырастали гигантские, уходящие в абсолютное ничто вертикальные щели. Они были разделены массивными, клепаными, каменными и металлическими конструкциями, похожими на врата. Воздух в подземелье стал настолько тяжелым, что каждый вдох давался с трудом, царапая горло изнутри. Тоджи замер. Его широко открытые глаза, в которых застыл первобытный, животный ужас, были прикованы к тому, что скрывалось за этими колоннами. Крупные капли пота градом катились по его лицу, смешиваясь с грязью и пылью. Он стоял, тяжело дыша, его плечи поникли от невыносимой усталости. Тоджи выглядел так, беззащитным. А затем тишину разорвал резкий, сокрушительный удар. Откуда он пришелся, мальчик не понял. Мир вокруг взорвался хаосом. Его тело отбросило назад, голова резко дернулась, а сознание на мгновение погрузилось в багровую пелену всепоглощающей боли. А отец смотрел не говоря ни слова. Смотрел как его сына избивает проклятье, которое не видит мальчишка. Смотрел и кривил лицо от отвращения. Тоджи лежит на каменном полу, полностью разбитый. Его лицо в крови и синяках, глаза полузакрыты. — Всё ещё не сдох? Тоджи приподнимает голову. Один его глаз широко открыт и устремлен на отца. В этом взгляде нет мольбы о пощаде — только чистая, ненависть. — Чем раньше ты перестанешь бороться с неизбежным, тем легче тебе будет. Отец Тоджи стоит вполоборота, собираясь уходить. Его лицо выражает полное безразличие. — Если и собрался проклинать что-то, проклинай своё до глупости крепкое тело. Чертова обезьяна. Но вскоре ушел, закрытая двери. «Я ни черта не могу проклясть» «У меня всё равно нет ни капли проклятой энергии» «Ублюдок» Яма превратилась в бойню. То, что старшие цинично называли «наказанием», в ту ночь стало актом безумного, кровавого милосердия. Тоджи не просто выжил. Он превратил эту темницу в братскую могилу для монстров, которых на него натравили. Повсюду, громоздились изувеченные, разорванные на части тела проклятий — нелепые, вывернутые формы, которые больше никогда не пошевелятся, не издадут ни звука. Кровь, густая и черная, залила холодный пол, превращая его в зловещее, идеально ровное зеркало. В самом центре этого кошмара, на вершине горы из мертвой плоти, замер Тоджи. Его одежда состоящая из сихакушо была безнадежно испорчена, насквозь пропитана кровью. Он стоял на коленях, тяжело, хрипло дыша, а его рука, ставшая орудием убийства, всё еще была по инерции занесена над последней жертвой, обращенной в кровавое месиво. В его движениях не осталось детской нерешительности — только пугающая, отточенная, почти животная точность хищника, загнанного в угол. Брызги черной крови застыли на его лице и волосах. Его избитый, сбитый в сплошную рану кулак, покрытый коркой из черной слизи и собственной крови, медленно, с хрустом сжался. Он устал. И до безумия злится. Он станет сильным. И покажет этим зазевавшимся идиотам. Он убьет их.