Зенин, но Тоф Бейфонг

Три дня спустя Наоя Зенин проснулся с ощущением, будто внутри него что-то щелкнуло. Три дня. Когда они тащили её к Яме, отец ударил её по лицу, и она полетела в темноту от пинка в спину — тогда всё было просто. Она заслужила. Она унизила его. Она, слепая бесполезная девчонка, посмела его учить, говорить, что он не достоин быть главой. Конечно, она заслужила. Но где-то к исходу первого дня он поймал себя на мысли: «Интересно, она ещё жива?» И эта мысль была... странной. Он хотел, чтобы она была жива? Или хотел, чтобы всё уже закончилось и не надо было об этом думать? Он сам не знал. Он вдруг понял, что не хочет, чтобы она умерла. Ведь он видел, как Тоджи-сан относится к девочке, значит, слухи о том, что ему нет дела до младшей никчёмной сестры, были ложью. Он завидовал. Тоджи-сан, которого он сам тайно уважал до дрожи в коленях, которому отчаянно хотел подражать, с которым мечтал хоть раз заговорить, — Тоджи-сан ходил с ней в сад. Сидел рядом. Ей досталось то, чего Наоя не мог добиться: признание того, кого он считал недосягаемым. И от этого понимания становилось только хуже, потому что он сам, своими руками, помог затащить её в Яму. Сам стоял и улыбался, когда отец бил её. Сам наслаждался её унижением. «Так ей и надо», — сказал он себе тогда. Сказал и поверил. А теперь лежал и чувствовал, как камень в груди становится тяжелее с каждым часом. — Молодой господин, — раздался голос за дверью. — Глава клана приказал проверить Яму. Наоя сел на футоне быстрее, чем сам ожидал. Он остался в комнате. Стоял босиком на деревянном полу, сжимая и разжимая кулаки, и слушал, как шаги слуги удаляются по коридору. «Отец приказал проверить». Значит, проверят. Откроют решётку. Посмотрят. Может, вытащат тело. А может, нечего будет вытаскивать. Он старался не думать о ней. Днём получалось — тренировки, занятия, отец, который хвалил его за «правильное решение» и трепал по голове. Он расправил плечи тогда, вскинул подбородок и сказал: «Она сама нарвалась». Отец кивнул, от него пахло сакэ, и он ответил: «Ты правильно сделал, что пришёл ко мне. Будущий глава не должен терпеть оскорблений от всякого мусора». «Мусора». Это слово тогда не резануло слух. Наоборот, заставило приободриться. Мусор. Сорняк. Ошибка природы. То, что нужно вырывать с корнем. Но ночью, когда особняк затихал, он вспоминал её слова. Не то чтобы на самом деле. Просто слова, которые она сказала тогда, на заднем дворе, засели в голове, как заноза. «Ты просто мальчик, который зазнался». Он ворочался, накрывался одеялом с головой. «Посмотри на себя и спроси: а за мной кто-нибудь пойдёт?» Он не хотел задавать этот вопрос. Он вообще не хотел ни о чём таком думать. Ему шесть. Ему всего шесть, и он будущий глава клана, и у него есть крутая техника, и отец им гордится, и все вокруг твердят, что он гений. Но слепая девчонка сказала другое. И голос её звучал так, словно она знала что-то, чего не знал никто. «Не становись как твой папаша». А что с ним не так? Наоя замер. Он никогда не задавал себе этого вопроса. Отец был главой клана. Отца боялись. Отцу подчинялись. Отец решал, кто достоин, а кто мусор. Отец всегда был прав. Так говорили слуги, так говорила мать, так говорил сам отец, и Наоя привык верить. Это было удобно — верить. Удобно знать, что есть чёткая линия: сильные наверху, слабые внизу, Зенины правят, остальные подчиняются, а женщины — просто женщины, с ними всё и так ясно. Они существуют, чтобы продолжить род. Но отец всегда говорил... Наоя не знал, что правда, а что ложь. Ведь отец всегда прав. Наоя закрыл глаза и впервые за долгое время не стал прогонять неприятные мысли. Теперь он ждал. Ждал, когда вернётся слуга. Ждал новостей. И с каждой минутой ожидания камень в груди становился всё тяжелее, всё холоднее. Додумать он не успел, потому что в коридоре раздались шаги. Не одни. Много. Тяжёлые, быстрые. Он вскочил и бросился к двери. В коридоре творилось что-то невообразимое. Слуги бежали, переглядываясь с перекошенными от ужаса лицами. Кто-то из старших Зенинов — кажется, дядя Оги, — прошагал мимо Наои, даже не взглянув на него, и от него разило таким страхом, что у мальчика перехватило дыхание. Он поймал за рукав пробегавшего мимо слугу, того самого, которого посылали проверить Яму. — Что? Что там? Слуга посмотрел на него дикими глазами. Его трясло. — Молодой господин... Яма... Ямы больше нет. — Что значит «нет»? — не понял Наоя. — Разрушена. Полностью. Проклятий... — слуга сглотнул, по его лицу градом катился пот, — проклятий второго уровня больше не существует, они вплавлены в стены. Мы нашли её... её там, на камнях, посреди всего этого. Она жива, молодой господин. Она жива, и она... Он не договорил. Из дальнего конца коридора раздался звук, от которого у Наои волосы встали дыбом на затылке. Из бокового прохода вышла Тоф. Она была босиком. Её серое кимоно превратилось в лохмотья, перепачканные чем-то тёмным, влажным, источающим резкий запах — кровь проклятий. Один рукав был оторван полностью, открывая худое детское плечо, на котором багровели свежие царапины. Её волосы, когда-то собранные в небрежный пучок, рассыпались по плечам спутанными прядями. На левой скуле, там, куда пришёлся удар Наобито, расплылся тёмный синяк, а нижняя губа всё ещё была рассечена, но уже покрылась тонкой корочкой запёкшейся крови. Но дело было не в этом. Дело было в том, КАК она шла. Её белые, незрячие глаза смотрели прямо перед собой, ничего не видя и видя всё одновременно. Кончики пальцев, покрытые ссадинами, мелко подрагивали. На губах играла та самая широкая, нахальная улыбка. — Дзако... — позвал он, и голос дрогнул. Она повернула голову в его сторону. Белые глаза смотрели сквозь него, но Наое вдруг показалось, что она видит его насквозь. — А, Наоя, — она улыбнулась той самой широкой, нахальной улыбкой. — Пришёл проверить, не сдохла ли я? Извини, разочарую. Я живучая. Очень. Он проглотил ком в горле. — Я... — начал он и осёкся. Что сказать? «Прости»? Слишком мелко и позорно для него. — Ничего не говори, — она, не останавливаясь, прошла мимо. — Единственное, что я сейчас хочу: принять душ, переодеться в новую одежду и поесть. Она удалялась по коридору, и слуги шарахались от неё, как от призрака. «Она крута». Он не сказал этого вслух. Не смог бы — горло перехватило. Но мысль вспыхнула сама, яркая, неоспоримая.

***

Тоф было смешно. Нет, правда. Она шла по коридору, чувствуя, как дрожат перепуганные слуги, как где-то в другом крыле особняка Наобито мечется по кабинету, не в силах осознать, что Яма превратилась в груду каменной крошки и вплавленных в стены останков проклятий. Она не видела его лица, но готова была поспорить, что оно побагровело до оттенка переспелой сливы. Хотя как выглядит слива?.. Катара однажды упоминала, что «сливовый» — это такой тёмно-фиолетовый, благородный. Но Тоф сильно сомневалась, что лицо Наобито можно назвать благородным. Скорее уж, оно было цвета раздавленной сливы, которую уронили в пыль, а потом наступили сверху. Тусклое, грязное месиво. Да, так точнее. Тренировка вышла действительно отличная. Она давно не чувствовала такого, не считая, пожалуй, того раза, когда они с Аангом устроили земляную битву на ринге. Проклятья оказались вполне себе достойными противниками: быстрые, злые, голодные. Первые пару часов ей пришлось попотеть, уклоняясь от их атак и параллельно прощупывая структуру стен, чтобы понять, как далеко простирается её власть над камнем. Но потом она разозлилась. По-настоящему. Стены Ямы буквально взорвались изнутри. Проклятья пытались убежать. Это было даже забавно. Проклятья второго уровня улепётывали от восьмилетней слепой девчонки, пока она загоняла их в камень, как гвозди в доску. — Хорошая была разминка, — пробормотала она, сворачивая в коридор, ведущий к бане. — Надо будет как-нибудь повторить. На самом деле ей было трудно. Очень трудно. Магия земли в этом мире работала иначе — здешняя «грязь», которую они называли проклятой энергией, была плотной, вязкой, неподатливой. Она давила. И каждый раз, когда Тоф приказывала камню двигаться, ей приходилось буквально продавливать эту энергию своей волей. Это было похоже на попытку сдвинуть гору, упираясь в неё ладонями. Но она справлялась. Потому что она была Тоф Бейфонг. И всё же тело ныло. Рёбра, спина, плечи — каждое движение отдавалось глухой болью. Она не показывала этого там, в коридоре, перед слугами и Наоей. Но сейчас, оставшись одна, позволила себе поморщиться. — Теряю хватку, — проворчала она, хотя в этом теле ей было всего восемь. Восемь... Восемь лет. Маленькие пальцы, тонкие запястья, детские плечи — она чувствовала их своими прикосновениями каждую секунду. Она постоянно забывает, что ей стоит снова побыть ребёнком, ей незачем стараться быть сильнейшей, можно просто жить... Зачем? Зачем она снова лезет на рожон? Зачем доказывает этим напыщенным индюкам, что она чего-то стоит? Зачем? Она ведь уже всё доказала. Там, в прошлой жизни. Она прожила долгую, полную, великую жизнь. У неё были друзья, враги, битвы, победы. У неё были дети. У неё была внучка. Она оставила после себя наследие, которое пережило её на века. И теперь судьба — или духи, или кто там всем этим заправляет — дала ей второй шанс. Не для того ведь, чтобы она снова ввязывалась в бесконечную гонку за титулом сильнейшей, правда? — А для чего тогда? — спросила она вслух. Тоф тряхнула головой, прогоняя мысли. Ей не хотелось об этом думать. В бане было пусто. Тоф скинула лохмотья, которые когда-то были кимоно, и забралась в горячую воду. Та мгновенно стала мутной от грязи и засохшей крови проклятий. Пришлось сменить воду дважды, прежде чем она смогла нормально вымыться. Она сидела в деревянной фуро, подтянув колени к подбородку, и слушала, как капли воды срываются с потолка и разбиваются о каменный пол. — Я скучаю по вам, ребята, — тихо сказала она в пустоту. — По всем вам. Даже по Сокке и его дурацким шуткам. Она вздохнула. Воспоминания о друзьях были тёплыми, но сейчас к ним примешивалась горечь. Она скучала. Скучала больше, чем готова была признать даже себе. — Ладно, хватит раскисать, — сказала она громко и хлопнула ладонями по воде. — Я Тоф Бейфонг. Я выбиралась из передряг и похуже. Выбравшись из воды, она на ощупь нашла чистое кимоно, приготовленное предусмотрительными слугами (интересно, они оставили его здесь до того, как она пришла, или после), и оделась. Расчёсывать волосы она не стала, капли стекали прямо на пол. Когда она вышла из купален, в коридоре её ждали. Тодзи стоял, привалившись плечом к стене, и лениво вертел в пальцах лезвие ножа. Увидев сестру, он спрятал его в карман и выпрямился. — А ты сомневался? — она вскинула бровь. — Нет. Коротко. Ровно. Без пояснений. Тоф хмыкнула. Она и не ждала другого. — Яма того... как и проклятья. Извини, не оставила тебе ни одного. — Видел уже. — И как впечатление? Он пожал плечами. — Сойдёт, — признал он. — И что ты собираешься делать? — Собиралась пойти на кухню, — призналась Тоф. — Наобито рвёт и мечет. Слышно в другом крыле. — Пусть бесится, — отмахнулась Тоф. — Мне-то что. — И то верно. Он отлип от стены, и они пошли по коридору рядом. Босые ноги Тоф бесшумно ступали по деревянному полу, а шаги Тодзи, наоборот, были тяжёлыми, быстрыми. — Знаешь, о чём я подумала? — сказала Тоф, когда они отошли подальше. — М? — Может, уйдём из клана? Тодзи не сбился с шага. — Уйдём, — сказал он. Тоф даже растерялась. — Погоди. Ты даже не спросишь «зачем»? Или «когда»? Или «куда»? — А надо? — Люди обычно задают вопросы, когда им предлагают бросить клан и пуститься в бега. — Я уже думал об этом. Давно. Собирался уйти один, когда придёт время. Тоф почувствовала странный укол. Она не знала, радоваться или злиться. С одной стороны, он согласился сразу, без колебаний. — Значит ли это, что ты заботишься обо мне, старший брат? — Заткнись. — Ладно-ладно, — она зашагала дальше, фыркая. — Пошли есть. Я голодная, как стадо бизонов. — Ты всегда голодная. — Я - растущий организм! Тодзи ничего не ответил, но пошёл рядом.