Мне больше не больно

Кадди ждала всю ночь. Она не спала, сидя в кресле у окна. Ключ, который она оставила Хаусу, лежал на столе — она взяла запасной. Тишина в доме была плотной, как вата. Каждый шум с улицы заставлял её сердце пропускать удар. В семь утра она поняла: он не придёт. И приняла это. Собралась, оделась, нанесла боевой макияж. Решила, что сегодня же напишет заявление на отпуск — уедет к сестре в Чикаго, подальше от него, от больницы, от этого постоянного чувства, что её любовь — это болезнь, которую он пытается лечить чужими руками. Она вышла из дома в 8:15. За деревом у дома стояла его машина. Хаус сидел за рулём. Спал, откинув сиденье. Пустая бутылка из-под воды валялась на полу, но не было запаха алкоголя — только усталость и кофе. Кадди постучала в стекло. Он вздрогнул, открыл мутные глаза, несколько раз моргнул. — Ты здесь всю ночь? — спросила она, когда он опустил стекло. — Не всю. Приехал в три. Думал, зайду. Не смог. — Честно, хоть что-то. Он выбрался из машины, держась за дверцу. Трость валялась на заднем сиденье — он не хотел её брать, но через два шага понял, что не устоит. Кадди молча подала ему трость. — Не надо меня жалеть, — сказал он. — Я и не жалею. Я зла. — Знаю. — Тогда зачем ты здесь? Чтобы сказать, что выбрал Кэмерон? Чтобы попрощаться? Хаус провёл ладонью по лицу. Он выглядел так, будто его переехал поезд, а потом ещё и сдал назад. — Я не выбрал Кэмерон, — сказал он тихо. — Я не выбрал тебя. Я… не могу выбрать. Вообще ничего. — Это называется депрессия. У тебя есть рецепт на антидепрессанты, который ты не выкупаешь уже полгода. — Это не депрессия. Это… я не знаю, как это назвать. Я смотрю на тебя и вижу всё, что я должен, но не могу дать. Я смотрю на Кэмерон и вижу всё, что я не должен хотеть, но хочу, потому что это легко. И я ненавижу себя за оба варианта. Кадди скрестила руки. Утренний ветер трепал её волосы. — Ты приехал в три ночи и проспал в машине, потому что не мог сказать мне это? Ты мог написать. Позвонить. — Не мог. Потому что боялся, что ты откроешь дверь и я… я не захочу уходить. Но и оставаться — тоже не смогу. Потому что я — это ад для тебя. Я доказываю это снова и снова. — Перестань решать за меня, что для меня ад! — Голос Кадди сорвался на крик. — Я сама решу, что мне выносить, а что нет. Ты не имеешь права отнимать у меня выбор своей трусостью. Хаус замолчал. Долго смотрел на неё своими воспалёнными глазами. Потом сказал то, что она не ожидала: — Ты права. — Что? — Ты права. — Он опёрся на трость, сделал шаг вперёд. — Я трус. Я бегал от тебя, потому что боялся, что ты меня бросишь. Но я же тебя и провоцировал. Хотел, чтобы ты бросила первой. Чтобы не мне было больно, а тебе. — Ты психопат. — Я знаю. Но знаешь, что я понял сегодня в три часа ночи, глядя на твоё окно? Я понял, что не хочу, чтобы ты уходила. Даже если я заслуживаю этого. Даже если мне страшно. Я хочу, чтобы ты осталась. Но не ради меня. А ради… нас. Ради того, кем мы можем стать, если я перестану быть идиотом. — И как ты собираешься перестать быть идиотом? Волшебной таблеткой? Хаус сделал глубокий вдох. Его руки дрожали — то ли от холода, то ли от чего-то ещё. — Я записался к психиатру. Не к терапевту, которого ты мне рекомендовала, а к другому. Который специализируется на тревожных расстройствах. Первый сеанс сегодня в четыре. Кадди замерла. — Ты… что? — Ты слышала. — Он криво усмехнулся, но в глазах не было насмешки — только боль и какая-то странная, незнакомая решимость. — Я не могу выбрать между тобой и Кэмерон, потому что это ложный выбор. Дело не в вас. Дело во мне. Я сломан. И если я не починю себя, я буду причинять боль всем, кто ко мне приблизится. Включая тебя. — И поэтому ты решил пойти к психиатру? — Кадди не верила своим ушам. — Грегори Хаус, который считает психологию лженаукой? — Я считал. А потом понял, что моя «лженаука» — это единственное, что может спасти меня от потери единственного человека, ради которого я готов признать, что я не всё знаю. Она стояла, не зная, что сказать. В голове смешались гнев, недоверие и что-то ещё — хрупкое, похожее на надежду. — Ты не врёшь? — спросила она тихо. — Я никогда не врал тебе о главном. Я врал о мелочах. О том, где был, с кем пил, почему опоздал. Но о том, что ты для меня важнее, важнее удобства, важнее моего комфорта — я не врал. — Тогда почему ты убегал? — Потому что я боялся, что не справлюсь. Что ты увидишь меня настоящего — не гения, не циника, а просто запуганного мужика, который всю жизнь притворялся, что ему всё равно — и разочаруешься. Кадди шагнула к нему. Взяла за подбородок и заставила смотреть в глаза. — Слушай меня, Грегори Хаус. Я не разочаруюсь в тебе, потому что я никогда не питала иллюзий. Ты — кусок дерьма. Ты — эгоист, манипулятор и социально неадаптированный аутист с гениальным мозгом. И я люблю тебя именно таким. Но я не буду любить тебя мёртвым. Или настолько сломанным, что ты уже не встаёшь. Поэтому ты пойдёшь к этому психиатру. И будешь ходить. И если через три месяца я не увижу хотя бы минимальных изменений — я уйду. Не потому что разлюблю. А потому что не смогу смотреть, как ты убиваешь себя медленно и с удовольствием. Хаус кивнул. Один раз. Молча. — Я согласен, — сказал он. — На все твои условия. Но есть одно моё условие. — Какое? — Ты не будешь моей сиделкой. Ты будешь моей женщиной. Ты не должна проверять, принял ли я таблетки, был ли у врача. Это моя ответственность. Твоя — просто… быть рядом. Иногда. Когда я не буду вести себя как последний козёл. Кадди фыркнула, почти засмеялась. — Ты всегда ведёшь себя как последний козёл. — Тогда иногда — чуть реже. Идёт? Она посмотрела на него — на этого небритого, опухшего после бессонной ночи мужчину, который только что сделал самое взрослое заявление в своей жизни. И поняла, что это и есть «нечто третье». Не разрыв. Не слащавое примирение. А честный, страшный, неуклюжий шаг двух сломанных людей навстречу друг другу — без гарантий, без розовых очков, но с одним обещанием: пробовать. — Идёт, — сказала она. — Но если ты снова начнёшь флиртовать с Кэмерон, я лично запишу тебя на групповую терапию для сексоголиков. — Договорились. — Он протянул руку. — По рукам? Она пожала его ладонь. Тёплую, живую, всё ещё слегка дрожащую. — По рукам, Хаус. Он не стал её целовать. Не стал обнимать. Просто стоял и смотрел, как восходит солнце над парковкой, и впервые за много дней не хотел ни выпить, ни сбежать, ни притвориться кем-то другим. — Кофе? — спросила Кадди. — Кофе, — кивнул он. — И, еще.. — М? — Спасибо, что не ушла. — Я ещё могу уйти. У тебя есть три месяца. Хаус криво улыбнулся и пошёл за ней в дом, припадая на больную ногу, но не жалуясь. Он знал, что это не конец. Это всего лишь начало. Но начало, которое стоит того, чтобы попробовать.