Мне больше не больно

Первая неделя терапии прошла… странно. Хаус стал тише. Он всё ещё язвил, всё ещё издевался над Форманом и Чейзом, но в его глазах появилось что-то новое — не спокойствие, нет, скорее напряжённое ожидание. Как у зверя, который заслышал шаги охотника и замер, но не убежал. Кадди не давила. Она не спрашивала о сеансах, не проверяла рецепты. Держала дистанцию, которую он сам попросил. Но по ночам, когда он засыпал на её диване, она смотрела на его лицо и видела, как дёргаются веки. Ему снились кошмары. На восьмой день случился первый неожиданный поворот. Хаус пришёл домой раньше обычного — в семь вечера, трезвый, без трости, с расширенными зрачками. — Ты под чем-то? — спросила Кадди, глядя на него через порог. — Под сеансом, — ответил он. — Доктор Моррисон — садист. Он заставил меня… говорить. — О чём? Хаус прошёл в гостиную, рухнул в кресло и уставился в потолок. — О тебе. О Кэмерон. О моём отце. О том, что всё это — один и тот же сценарий. Я ищу женщину, которая будет меня терпеть, но не любить по-настоящему. Потому что настоящая любовь… она требует отдачи. А я не умею отдавать. — И что? Ты нашёл ответ, почему тебя тянуло к Кэмерон? — Нашёл. — Он повернул голову, и его взгляд был таким открытым, что Кадди стало не по себе. — Потому что она — безопасная версия тебя. Она бы никогда не потребовала от меня идти к психиатру. Она бы просто терпела, пока я не сдох. И я бы сдох. Счастливый. Потому что не пришлось бы меняться. — А со мной приходится. — Со тобой — да, — он усмехнулся, беззлобно. — И я… начинаю понимать, что это не наказание. Это, чёрт возьми, подарок. Но привыкнуть к подаркам я не умею. Я привык к пинкам. Кадди села на подлокотник его кресла, провела рукой по его волосам. — Ты делаешь успехи. — Это не успехи. Это больно. — Значит, работает. Он закрыл глаза и что-то прошептал — она не расслышала. Но когда наклонилась, чтобы спросить, он притянул её к себе и поцеловал. Не жадно, не отчаянно — впервые за долгое время спокойно, с каким-то тихим принятием. — Я не обещаю, что не сорвусь, — сказал он. — Но я обещаю, что после каждого срыва я буду возвращаться. Если ты позволишь. — Позволю, — ответила она. — Но каждый раз будет всё труднее. — Знаю. На следующий день Хаус пришёл на работу и узнал, что Кэмерон написала заявление об уходе. Не от Кадди — он сам прочитал в кадровом отделе случайно. Она увольнялась. Через две недели. Причина: «личные обстоятельства». Хаус замер. Внутри что-то дёрнулось — не желание, не ревность, а странное, непривычное чувство потери. Не её. Возможности. Он нашёл Кэмерон в пустом кабинете. Она перебирала бумаги, собирала личные вещи. — Уилсон сказал, что я должен с тобой попрощаться, — начал он без предисловий. — Я сказал ему, что не умею прощаться. — Тогда не прощайтесь, — Кэмерон не обернулась. — Просто уйдите. — Не могу. Мне нужно спросить. Она повернулась. Глаза у неё были красными — она плакала недавно, но сейчас держалась. — Спроси. — Ты уходишь из-за меня? Из-за того, что Кадди попросила тебя держаться подальше? — Кадди ничего не просила. — Кэмерон усмехнулась. — Это вы. Вы использовали меня как оправдание своей трусости. И я позволила. Потому что… — она запнулась. — Потому что мне нравилось чувствовать себя нужной. Даже если это была ложь. — Кэмерон… — Не надо. — Она подняла руку. — Я ухожу не потому, что мне больно. Я ухожу, потому что поняла: я трачу свою жизнь на мужчин, которые не могут меня полюбить. Вы — просто повторение сценария. Мой отец, мой бывший муж… все они были сломанными, и я думала, что если я их починю, то наконец заслужу любовь. Но так не работает. Хаус молчал. Его лицо было непроницаемо, но внутри что-то щёлкало — диагноз, который он поставил не пациенту, а себе. — Ты права, — сказал он наконец. — Я не мог тебя полюбить. Потому что ты… ты была как зеркало. Я видел в тебе свою сломанность и хотел от неё избавиться. Но избавляться надо было не от тебя. — А от чего? — От страха, что я не заслуживаю любви, которая ничего не требует взамен. Кэмерон взяла коробку с вещами и направилась к двери. На пороге обернулась. — Кадди — хорошая. Не смейте её терять. — Не собирался, — сказал Хаус. — Но, Кэмерон… ты тоже хорошая. Просто… не для меня. Она кивнула и вышла. Хаус остался один в пустом кабинете. Сел на кресло и долго смотрел в стену. Потом достал телефон и написал Кадди: «Кэмерон уходит. Я не просил её остаться. Не потому, что не жалко. А потому, что это правильно. Хочу домой. К тебе. Скоро буду» Кадди прочитала сообщение и выдохнула. Спокойно, впервые за много дней. Она ждала его с ужином, без претензий, без проверок. Хаус пришёл в девять. С красными глазами — не от алкоголя, от сдерживаемых слёз. — Я никогда не умел терять людей, — сказал он, садясь за стол. — Даже если они мне не нужны. Потеря — это провал. А я не умею проигрывать. — Это не проигрыш, Хаус. Это взросление. — Больно взрослеть в сорок с лишним. — Лучше поздно, чем никогда. Они поужинали в почти полном молчании. Он съел всё, что она положила — неслыханная щедрость для человека, который обычно ковырялся в тарелке. Потом помог убрать со стола. Мыть посуду не стал — на это его терапия пока не распространялась. — Ложись со мной сегодня, — сказала Кадди, когда он снова направился к дивану. — Я не уверен, что… — Не надо думать. Просто ложись. Он лёг. Впервые за две недели — в её кровать, в её постель, под одно одеяло. Не прикасаясь. Лежал на спине, глядя в потолок. — Знаешь, что сказал мне Моррисон сегодня? — спросил он вдруг. — Что? — Что я не должен выбирать между тобой и Кэмерон. Потому что на самом деле я выбираю между иллюзией лёгкости и реальностью, которая требует работы. И что если я выберу иллюзию, то умру в иллюзии. А если выберу реальность — может, научусь жить. — Мудрый человек. — Он психотерапевт. Они за это деньги получают. — И всё же. Хаус повернулся на бок и посмотрел на неё. — Я выбираю реальность. Даже если она колючая, сложная и иногда мне хочется сбежать в ближайший бар. Я выбираю тебя. Не потому, что ты лучшая. А потому что с тобой я… расту. Как цветок в дерьме. — Поэтично. — Учусь. Она поцеловала его в лоб, как ребёнка, и выключила свет. Утром она проснулась от того, что его нет рядом. Сердце ухнуло в пятку — неужели снова? Но потом услышала шум воды в ванной и лязг посуды на кухне. Хаус стоял у плиты и пытался жарить яичницу. На нём был только её фартук и растерянный вид. — Я хотел сделать тебе завтрак, — сказал он, когда Кадди вошла на кухню. — Но, кажется, я только что изобрёл новый вид химического оружия. Она посмотрела на чёрную массу на сковороде, перевела взгляд на его лицо — такое виноватое, такое… человеческое — и рассмеялась. Впервые за три недели. Громко, искренне, до слёз. — О боже, Хаус. Ты просто умора. — Я старался, — обиженно сказал он. — Моррисон сказал, что проявление заботы через бытовые действия укрепляет привязанность. — Моррисон явно не видел твою стряпню. Она выключила плиту, выбросила горелые остатки и взялась за дело сама. Хаус стоял рядом, опираясь на кухонную стойку, и смотрел на неё. В его взгляде не было ни цинизма, ни насмешки. Только тихая, почти робкая благодарность. — Кадди. — М-м-м? — Я, наверное, никогда не стану нормальным. — Я знаю. — И я всё ещё могу сорваться. Могу начать пить, забыть про терапию.. — Знаю. — И ты всё равно здесь? Она повернулась к нему с лопаткой в руке. — Я здесь, пока ты двигаешься вперёд. Даже если шаг за шагом, даже если с падениями. Но если ты остановишься и решишь, что так и надо — я уйду. Не потому что не люблю. А потому что люблю слишком сильно, чтобы смотреть на твою медленную смерть. Хаус кивнул. Потом подошёл и обнял её со спины, уткнувшись носом в макушку. — Договорились, — сказал он. — А теперь дай мне нормальный завтрак. И больше никаких обезьянок на фартуке. — А тебе идёт. — Тебе идёт больше. Она засмеялась снова, и на кухне запахло нормальной едой, а не горелым прошлым. Через три месяца Хаус всё ещё ходил к Моррисону. И всё ещё ленился принимать таблетки. И всё ещё мог быть невыносимым. Но Кадди заметила одну вещь: когда она возвращалась домой после тяжёлого дня, он не включал телевизор на полную громкость и не кричал «Привет, дорогая, как твои пациенты, надеюсь, умерли не все». Вместо этого он иногда — редко, очень редко — молча наливал ей чай и ставил на стол. Она не говорила «спасибо». Он не говорил «пожалуйста». Это было их новое «люблю тебя». А Кэмерон уехала в другой город и прислала открытку через Уилсона: «Лечу себя от себя». Хаус хотел написать что-то едкое, но передумал. Просто положил открытку в ящик стола. На память о времени, когда он чуть не выбрал лёгкость вместо любви. И проиграл выбор. Но выиграл жизнь.