Без права на монтаж

Максим закрыл дверь своей квартиры и сбросил кроссовки, даже не включая свет в прихожей, потому что сейчас ему меньше всего хотелось видеть собственное отражение или натыкаться взглядом на знакомые вещи, которые за последние дни превратились в немых свидетелей его безумия. В ушах всё ещё стоял шум питерского ветра, перемешанный с тем самым растерянным, сбивчивым дыханием Насти у дверей её отеля. Этот звук въелся под кожу так глубоко, что избавиться от него уже не получится. Можно только научиться жить — подпитываясь им как запретным топливом. Он чувствовал себя охотником, который точно знает: зверь уже в капкане, просто еще не до конца осознал, что лапа сломана, и продолжает дергаться, тратя последние силы на иллюзию свободы. Самое сладкое в этом было то, что Настя сама, шаг за шагом, шла в эту ловушку. Каждое её «отойди», каждый испуганный взгляд из-под ресниц, каждая отчаянная попытка спрятаться за работой или громким смехом, подпитывали его азарт сильнее, любого прямого «да» — потому что сопротивление делало охоту реальной, а победу — по-настоящему острой. Максим прошел в гостиную, ориентируясь в темноте по памяти. Единственным источником света здесь были индикаторы системного блока — три маленьких красных огонька, которые в этом полумраке казались чьим-то пристальным, немигающим взглядом, следящим за каждым его движением. Комната утонула в тяжелой, давящей тишине, которую не могли нарушить даже редкие порывы ветра за окном. Шторы едва колыхались от сквозняка, пропуская внутрь холодный уличный воздух, смешанный с запахом мокрого асфальта и приближающейся весны. Он упал в кресло перед монитором, и это движение вышло слишком резким — кресло жалобно скрипнуло, но он не обратил внимания. Привычным, почти машинальным жестом рука потянулась к папке, спрятанной в дебрях диска. Той самой, которую он переименовал в набор случайных символов и зашифровал, вбив пароль вслепую, словно пытаясь похоронить эту часть себя вместе с архивом. Тогда ему казалось, что это сработает, что время и расстояние сделают своё дело, но теперь он понимал, что просто обманывал себя, откладывая неизбежное. Сегодня он был готов воскресить её. Слабость жгла изнутри, требуя визуального подтверждения его триумфа. Пальцы замерли над клавиатурой. Максим закрыл глаза, пытаясь вспомнить ту случайную комбинацию, которую набирал в ярости несколько месяцев назад. Он вводил символы не думая, просто бил по клавишам в припадке злости на самого себя — ему нужно было заглушить шум, который появился тогда, в ночь после йоги, когда он сидел здесь точно так же — мокрый от холодного пота, с разбитыми костяшками, которые саднили при каждом движении, и жгучей пустотой в груди, заполнить которую не получалось. И теперь этот шум вернулся, но стал громче, настойчивее, нетерпеливее, и он вгрызался в сознание, не оставляя пространства для спокойных мыслей. Максим начал перебирать варианты, и в приступе отчаяния, когда пальцы уже начинали дрожать от напряжения, попробовал даже «123456». Но система раз за разом выдавала холодное, безликое «Неверный пароль», и каждый новый отказ врезался в сознание как пощёчина, напоминая о том, что он сам лишил себя доступа к собственному безумию, запер его на ключ, который теперь не мог подобрать. — Чёрт, — прошипел он сквозь зубы. Чувствуя, как к лицу приливает кровь, а в висках начинает пульсировать тяжелая, злая боль, он с силой ударил ладонью по столу. Мониторы качнулись, чашка с остывшим кофе подпрыгнула, роняя на тёмное дерево коричневые капли, которые растеклись некрасивыми разводами, похожими на грязные кляксы. Чёртов самоконтроль сработал слишком хорошо, и теперь он пожинал плоды собственной предусмотрительности, которая тогда казалась ему единственно верным решением. А сейчас выглядела как издевательство. Ему отчаянно хотелось увидеть её лицо там, в той дубайской тишине. Убедиться, что не выдумал тот влажный блеск в её глазах. Не выдумал то, как она совсем недавно выгибалась навстречу его рукам, забыв обо всех своих «мы просто друзья» и безопасных местах. Но архив оставался за семью печатями, немым свидетелем его собственной трусости. И это осознание жгло изнутри сильнее, чем любое физическое наказание. Максим откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, чувствуя, как под веками всё ещё стоит тот самый кадр — её лицо, её губы, её прерывистое дыхание, которое он мог бы узнать из тысячи других. Пальцы сжали подлокотники так сильно, что костяшки побелели в полумраке комнаты, и это напряжение не находило выхода, только копилось где-то в груди, превращаясь в тяжелый, давящий ком. — Ладно, — выдохнул он в пустоту, и его голос прозвучал хрипло, будто он не разговаривал несколько дней, хотя всего пару часов назад стоял у её двери и смотрел, как она дрожит под его взглядом. — Ладно. Ему нужно было остыть. Потому что иначе он просто разобьёт что-нибудь или сорвётся – сядет в машину и поедет к ней прямо сейчас, в час ночи, чтобы ворваться в её номер без стука и закончить то, что начал на коврике для йоги. Максим заставил себя подняться, даже не взглянув на монитор, и пошёл в ванную, на ходу стягивая футболку через голову. Ткань на секунду застряла на плечах — он дёрнул резче, и что-то затрещало. Плевать. Плевать на эту футболку, как и на всё остальное, что не имело отношения к ней. В ванной он долго стоял перед зеркалом, прежде чем рискнуть включить воду. Смотреть на собственное отражение в полумраке было почти невыносимо. Из темноты на него снова смотрел совершенно чужой человек — с лихорадочным блеском в глазах и кривой, застывшей усмешкой, которая не исчезала, даже когда он не улыбался. Она превратилась в маску, которую он сам же на себя надел и теперь не мог снять. Он ненавидел это отражение за то, что оно видело его слабость, фиксировало каждый момент падения и не имело права отвести взгляд. В этой ненависти было что-то почти интимное, болезненное, выворачивающее наизнанку. Когда терпеть стало невозможно, он включил душ на полную мощность. Даже не проверил температуру. Вода хлынула ледяная — обжигая кожу тысячей мелких игл, но он не отступил — наоборот, подставил лицо под жёсткие струи, позволяя этому холоду проникнуть под кожу, добраться до самого нутра и хотя бы на секунду притупить тот жар, который пожирал его изнутри последние часы. Ледяные удары заставили мышцы судорожно сократиться, дыхание перехватило. Это было почти приятно — чувствовать хоть что-то, кроме той липкой, тягучей пустоты, которую оставляла после себя Настя каждый раз, когда сбегала. Постепенно вода нагревалась. Пар начал клубиться, затягивая зеркало мутной белой пеленой, стирая с его поверхности отражение и превращая его в размытое пятно без чётких контуров. Именно таким Максим себя сейчас и чувствовал, потерявшим границы, распавшимся на куски, которые никак не желали собираться обратно. Кафель покрылся мелкими каплями конденсата, и в этом влажном, душном пространстве, где воздух стал тяжелым и почти осязаемым, его дыхание превратилось в глубокие, рваные глотки, будто он пытался захлебнуться собственным бессилием. Максим прижал ладонь к холодной плитке, чувствуя под пальцами её гладкую, скользкую поверхность, покрытую тонкой плёнкой воды, и закрыл глаза, потому что смотреть на пустую стену перед собой не имело смысла. Всё, что ему было нужно, находилось за закрытыми веками, в той запретной зоне, куда он сам себя запер несколько месяцев назад. Она пришла сразу, без стука, без разрешения, как приходила каждую ночь последние несколько дней. Настя. Не та, которая кричала на него в гостиной, кидаясь словами о дружбе и доверии. И не та, которая пряталась за ноутбуком в номере отеля. А та, что была на коврике для йоги — растерянная, мокрая от пота, с расширенными до черноты зрачками и приоткрытыми губами, которые она кусала, стараясь не издать ни звука. Та, которая вжималась в его руку, когда он сжал её бедро, забыв о любых границах. Та, чей взгляд кричал «да» так громко, что ничто не было в силах этого заглушить, пока её язык продолжал выплёвывать «нет». Пар сгущался, заволакивая всё пространство белой, непроглядной пеленой. В мутном зеркале напротив душевой кабины его собственное отражение окончательно растворилось, уступив место другому лицу. Её лицу. С закрытыми глазами и растрепавшимися чёрными волосами, прилипшими к вискам. Максим смотрел на это видение, понимая, что оно нереально, что это просто игра света, пара и его больного воображения, но оторвать взгляд не мог, потому что она была прекрасна в этом вымышленном полумраке — податливая, влажная, готовая. Он представил, что она здесь, с ним, под этой водой, прижатая спиной к мокрому кафелю, её кожа покрывается мурашками не только от холода плитки, но и от его близости — от того, как его тело нависает над ней, не оставляя пространства для отступления. Как она вздрагивает, когда он касается её щеки мокрыми пальцами, и не отстраняется, хотя могла бы. Могла бы оттолкнуть, ударить, закричать, но вместо этого замирает, глядя на него снизу вверх с тем самым выражением, которое он видел в книжном магазине: смесь страха и такого откровенного, неприкрытого желания, что у него перехватывает дыхание. — Ты чувствуешь это? — шепчет он ей в губы, почти касаясь, но не решаясь сделать последний шаг, наслаждаясь этой секундой ожидания. — Ты чувствуешь, как твоё тело предаёт тебя каждую секунду? Она молчит. Потому что не может говорить — дыхание сбилось, слова застряли где-то в горле, и остались только звуки, низкие, горловые, которые она не в силах контролировать. Её пальцы впиваются ему в плечи — не отталкивая, а притягивая ближе, вопреки всем её «мы просто друзья» и «ты моё безопасное место». И когда он вжимается в неё бёдрами, чувствуя, как её тело выгибается навстречу, подчиняясь ритму, который он задаёт, Максим понимает: он уже не сможет остановиться. Даже если она попросит. Даже если заплачет. Даже если скажет то самое слово, которое должно всё прекратить. Правая рука скользнула вниз по животу, и пальцы сжались вокруг горячей, твёрдой плоти, пульсирующей в такт сердцу. Это прикосновение вырвало его из фантазии достаточно резко, чтобы он успел сделать вдох, но недостаточно сильно, чтобы прогнать образы, терзавшие его последние несколько минут. Ему это было нужно. Отчаянно, до ломоты в костях, до дрожи в коленях, потому что если он не кончит прямо сейчас, если не даст своему телу хотя бы это жалкое, суррогатное облегчение, он сорвётся и поедет к ней, в этот чёртов отель. Вышибет дверь ногой и уже не сможет притворяться, что у него есть хоть капля самообладания. Максим прислонился лбом к прохладной плитке, чувствуя, как её гладкая поверхность приятно холодит горящую кожу. Дыхание стало тяжёлым, рваным — воздуха катастрофически не хватало, и он приоткрыл рот, силясь вдохнуть глубже. Рука сама начала двигаться — не спеша, почти с жестокой неторопливостью, словно наказывая себя за слабость, за то, что не может взять её прямо сейчас, здесь, не дожидаясь её согласия или хотя бы намёка на него. Он закрыл глаза и позволил фантазии развернуться на полную, потому что это было единственное место, где он мог получить её без боя. Он видел, как стягивает с неё это чёртово худи, которое она надела сегодня утром, думая, что бесформенная ткань сможет защитить её от его взгляда. Видел, как оголяются её плечи, как узкие, хрупкие ключицы выступают из-под кожи, когда она запрокидывает голову, открывая ему шею — беззащитную, с бьющейся под тонкой кожей жилкой, которую так хочется прикусить. Оставить след, чтобы все видели, кому она принадлежит. Как она прикусывает губу, когда он проводит языком по её шее, пробуя на вкус солёную кожу, смешанную с терпким ароматом её духов, и её дыхание сбивается, становится прерывистым, почти болезненным. — Скажи, что ты хочешь меня, — голос в его голове звучал низко, почти угрожающе. Он видел, как она вздрагивает от этих слов, как её зрачки расширяются, делая глаза почти чёрными. — Хотя бы раз. Не камере. Не подписчикам. Скажи мне, Настя. Один раз — и я поверю. Она молчит, хотя её губы дрожат, и он знает — слова уже готовы сорваться, уже крутятся на языке. Но страх, этот проклятый страх перед правдой, не даёт ей сделать последний шаг. Она не может признаться, стыдится собственного желания, считает его предательством всех тех лет, когда они притворялись, что между ними ничего нет. Но её тело говорит громче, чем когда-либо говорил её рот: бёдра сами толкаются ему навстречу, пальцы впиваются в его спину, оставляя красные полосы, а дыхание становится таким частым и глубоким, что кажется — вот-вот захлебнётся. Максим застонал, ускоряя темп. Этот звук — низкий, рваный, почти животный — смешался с шумом воды, обжигающей спину, и паром, заполняющим лёгкие. А в голове пульсировало только одно имя. Одно лицо. Один голос, который он готов был слушать вечно. — Настя… Он выгнулся, с силой сжимая член, чувствуя, как напряжение достигает пика. Тело каменеет, а сознание выключается, оставляя только чистое, нестерпимое удовольствие. Рывок, ещё один, и горячая волна выплёскивается на кафель, смешиваясь с водой, которая тут же уходит в слив, не оставляя следов. Максим замер. Тяжело дыша, прижался лбом к плитке, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, не желая возвращаться на положенное место. В груди всё ещё горело. Внизу живота осталась тянущая, ноющая пустота, которая никак не хотела проходить, и это было хуже, чем если бы он просто не кончил. Оргазм не принёс облегчения — только на секунду притупил голод, выиграл ему несколько минут передышки, а потом разжёг пламя с новой, удвоенной силой. Потому что его фантазии, какими бы яркими они ни были, оставались всего лишь фантазиями. Реальные воспоминания были лучше. Реальная Настя пахла иначе — не придуманно-сладко, а остро, терпко, с горьковатыми нотками страха и азарта, которые невозможно воспроизвести в воображении. Реальная Настя дрожала под его руками иначе — не предсказуемо-послушно, а с сопротивлением, с борьбой, с каждым разом всё более слабой, но всё ещё заметной. И он не успокоится, пока не получит её целиком. Не раз, не два, а столько, сколько сможет выдержать его тело. Максим открыл глаза и посмотрел на запотевшее зеркало — его отражение было размытым, расплывчатым. Только тёмный силуэт, тяжелое дыхание и влажные волосы, прилипшие ко лбу мокрыми прядями. Он повернул кран, и вода стихла, оставляя после себя только капли, мерно срывающиеся с душевой лейки. В этой тишине стало слышно, как тяжело и прерывисто он дышит. Как громко стучит сердце. Слишком громко для пустой квартиры, где никто не мог его услышать. Максим вышел из ванной, даже не вытираясь. Капли воды стекали по его спине, оставляя на полу мокрые следы, которые вели к кровати. Он натянул сухие домашние штаны, даже не взглянув на них, и рухнул лицом в подушку, чувствуя, как влажные волосы холодят шею, а мокрое тело липнет к простыням. Мокрый, злой, голодный — и при этом абсолютно бессильный что-либо с этим сделать. Потому что она была не здесь, а в чёртовом отеле, в нескольких километрах от него, и думала, что стены и дверной замок смогут её защитить. Ему казалось, что он до сих пор чувствует слабый аромат её духов на своей коже. Он знал, что это наваждение, что запах смылся водой и гелем для душа, но его воображение, разогнанное до предела, продолжало рисовать картины одну за другой, не давая ни минуты покоя. — Ты уже моя, — прошептал он в темноту спальни. Голос прозвучал хрипло, сорвано, будто он прокричал эти слова сотни раз, но никто не услышал. — Ты просто ещё боишься это признать.

***

Питерский рассвет вползал в комнату неохотно — серый, мокрый, без единого намёка на тепло. Максим так и не сомкнул глаз: всю ночь он пролежал на спине, глядя в побеленный потолок, пока первые робкие лучи, пробившись сквозь тяжёлые шторы, не растеклись по полу бледными, почти жидкими пятнами. Они не согревали — только подчёркивали пустоту квартиры и тупую, ноющую тяжесть в груди, которая не отпускала даже после часов неподвижности. Он знал: эта ночь повторится. Завтра. Послезавтра. Снова он будет лежать в этой постели, сжимая простыни вместо её бёдер, снова её лицо будет стоять перед глазами — не глянцевый кадр, не пиксель на мониторе, а живое, с припухшими от недосыпа веками и той мягкой, почти детской беззащитностью, которая проступала, когда она переставала контролировать каждую эмоцию. Снова и снова. Пока она не перестанет убегать. Пока не сдастся. Он умел ждать. Он ждал годами — терпеливо, почти не замечая, как тянется время. Но сейчас, когда до финала оставалось всего ничего, каждая минута царапала горло, и он впервые боялся, что его терпение треснет раньше, чем она сделает шаг навстречу. Максим сел на кровати, свесив ноги на холодный пол, и несколько минут просто сидел так — сгорбленный, с влажными после душа волосами, которые уже успели высохнуть и торчали в разные стороны. Тело ныло после бессонной ночи: мышцы просили движения, голова — тишины. Ни того, ни другого он дать себе не мог. Он заставил себя подняться, дошёл до кухни, нажал кнопку кофемашины — механически, почти не глядя. Пока чёрная струйка наполняла чашку, он смотрел в окно на серую пелену дождя и думал о том, что единственное, что сейчас способно его вырубить — это железо. Боль. Усталость до дрожи в коленях. Взял телефон, пролистал контакты, нашёл Яна и написал коротко, без приветствий: Максим (06:45): «В зал через час. Будешь?» Ответ пришёл почти сразу — видимо, тот тоже не спал. Ян (06:48): «Ты чего не спишь? Ладно, буду. Только не вздумай грушу срывать с петель, она мне ещё нужна». Максим криво усмехнулся, допил кофе одним глотком — обжигаясь, не чувствуя вкуса — и пошёл одеваться. Спортзал находился в полуподвале старого питерского дома с облупившимся фасадом и вечно мокрыми ступеньками. Максим любил это место за его неустроенность: здесь никто не фоткал себя в зеркало и не болтал по телефону между подходами. Только запах резины, железа и чужого пота, только глухие удары по грушам и гул штанги, падающей на резиновые блины. Когда он спустился вниз, Ян уже вовсю избивал боксёрскую грушу у дальней стены. На нём были только шорты и замотанные красными бинтами кисти — волосы прилипли ко лбу, грудь ходила ходуном от глубокого дыхания. Увидев Максима, он не остановился — только кивнул в сторону свободной груши напротив: — Догоняй. Максим молча намотал бинты — туго, до онемения пальцев — подошёл к снаряду и начал бить. Без разминки, без раскачки, вкладывая в каждый удар всё, что накопилось за ночь. Ярость на себя — за то, что не может взять её сейчас, прямо здесь и прямо так, а вынужден играть эти бесконечные кошки-мышки и терпеть. Злость на неё — за то, что она заставляет его сомневаться, что она вообще его хочет, хотя её собственное тело кричит об этом громче любых слов. И глухое, животное желание, которое он даже не пытался больше заглушать. Груша ходила ходуном, цепь звенела, но он не чувствовал ни боли в костяшках, ни усталости. Только глухую, тянущую пустоту, которую не могли заполнить ни удары, ни бессонница. Ян сбавил темп первым. Он остановился, вытирая лицо полотенцем, и пристально посмотрел на друга — тем особенным взглядом, который умел резать правду-матку, даже когда молчал. — Так, — сказал он, переводя дыхание. — Остановись. Я серьёзно. Максим нехотя опустил руки, груша ещё раскачивалась перед ним. Он повернулся к Яну — лицо спокойное, почти пустое, но глаза… В них больше не было привычного холодного расчёта или усталой иронии. Там плескалось что-то тёмное, первобытное, едва сдерживаемое. Яну на мгновение показалось, что он смотрит в глаза хищника, который загнал добычу в угол и замер перед решающим прыжком — не потому, что сомневается, а потому, что наслаждается предвкушением. По спине пробежал холодок. Он знал Максима больше десяти лет — видел его злым, уставшим, циничным до зубовного скрежета, но никогда — таким. Словно внутри друга проснулось что-то, что он сам до недавнего времени держал на цепях, а теперь сорвал замок окончательно и бесповоротно. — Я вчера всё хотел спросить, — Ян подошёл ближе, понижая голос, стараясь не выдать тревогу, которая комком застряла в горле. — Что это было в ресторане? Ты раздевал её взглядом прямо при мне. И это не было «ой, мы просто шутим». Я таких глаз у тебя не видел даже в самых жёстких разборках за контракты. Максим промолчал. Стянул бинты с левой руки, начал наматывать заново — слишком туго, слишком сосредоточенно. — Это стратегия для охватов? — Ян нахмурился, в его голосе проскользнуло искреннее, почти отцовское беспокойство. — Или ты правда поплыл, Макс? Потому что, если это просто контент — ты гений. Но если нет... бля, ты меня пугаешь. Я тебя таким не видел никогда. — Контент тут ни при чём, — голос Максима прозвучал ровно, без тени сомнения. — Просто время френдзоны истекло. Я слишком долго позволял ей прятаться за этим «мы просто друзья». — И ты решил пойти ва-банк? — Ян вздохнул, садясь на скамью. — Макс, она же сейчас сбежит в Москву и заблокирует тебя везде. Ты её знаешь: чуть что — в домик. Спрячется за работой, за монтажом, за новыми проектами. Она так всегда делает, когда не знает, как справиться с тем, что чувствует. — Не сбежит, — отрезал Максим, и в его голосе прозвучала та пугающая уверенность, которая не требовала доказательств. Он подошёл к турнику, повис на перекладине и начал подтягиваться — чётко, мощно, каждое движение выверено до миллиметра. — Вчера в книжном она поняла: её тело реагирует на меня честнее, чем её язык. Я просто заставил её вспомнить, что она женщина. Не «бро», не «партнёр по контенту». А женщина, у которой дрожат колени от одного моего взгляда. Он подтянулся ещё раз, задержался в верхней точке, чувствуя, как мышцы спины горят. — Теперь её домик рухнул, Ян. Она может строить новые стены, улететь куда угодно — неважно. Фундамент уже треснул. Это лишь вопрос времени, когда она сама из него выйдет. Ян молчал несколько секунд, глядя на друга — на его напряжённые плечи, на забинтованные костяшки, на побелевшие пальцы, вцепившиеся в перекладину. В какой-то момент он хотел сказать что-то ещё — наверное, про то, что Настя не игрушка, что если перегнуть, то обратно не склеить. Но увидел выражение лица Максима — закрытое, почти отстранённое — и только покачал головой. — Ты играешь с огнём, — тихо сказал Ян, наматывая бинты обратно на кулак. — И, если обожжёшь её — она тебе этого никогда не простит. Даже если сама захочет. — Не обожгу, — Максим спрыгнул с турника, приземлившись почти бесшумно. — Я просто дам ей то, чего она боится попросить. Он подошёл к стойке с гантелями, взял самую тяжёлую и лёг на скамью для жима. С каждым выдохом железо поднималось над грудью — тяжело, натужно, почти с глухим металлическим стоном. Ян ещё несколько секунд смотрел на него, потом вздохнул, развернулся и снова начал бить грушу. Зал наполнился привычными звуками: звон цепей, удары резины, глухое лязганье штанг. Максим чувствовал, как мышцы горят, как пот заливает глаза, как тело наконец-то начинает уставать — и это было почти облегчением. Хотя бы физическим. Мысли о Насте никуда не делись. Они просто ушли в подкорку, пульсируя в такт каждому подъёму железа. Он видел её лицо перед собой — не на мониторе, не в воображении. Настоящее: растерянное, с прикушенной губой, с тем самым взглядом из книжного, когда она смотрела на него снизу вверх и, казалось, забывала дышать. Скоро, — пообещал он себе, чувствуя, как последние силы тают вместе с весом штанги. Скоро ты перестанешь убегать.

***

После обеда Максим понял, что сидеть на месте больше не может. Мысли о Насте въелись в кожу — они пульсировали где-то под рёбрами, не давая ни минуты покоя. Нужно было действовать. Не напором — нет, он уже понял, что грубость только заставляет её сжиматься в комок и прятаться ещё глубже. Сейчас требовалась другая тактика — мягкая, вкрадчивая, почти заботливая. Чтобы она сама забыла, что боится. Он заказал в «Географии» её любимый сет — тот самый, с утиной грудкой и десертом из белого шоколада, который она всегда брала, когда хотела себя побаловать. Потом долго стоял у витрины цветочного магазина, разглядывая букеты, и в итоге выбрал не розы — слишком банально, прямо как признание в любви — а скромный букет полевых астр. Ей когда-то нравились такие. Она говорила, что они пахнут детством. Около трёх часов дня Максим уже стоял у двери её номера, он знал номер комнаты — она сама скидывала его, когда просила забрать какие-то вещи. Пакет с едой висел на локте, а букет астр он предусмотрительно держал за спиной. Максим не позвонил заранее — хотел застать её врасплох, снять ту броню, которую она надевала при нём в последние дни. Настя открыла не сразу. Сначала он услышал за дверью торопливые шаги, потом её голос — хриплый, с ноткой тревоги: — Кто там? — Я, — сказал Максим негромко. — Открывай. Тишина. Он почти слышал, как она колеблется, прижавшись лбом к двери с той стороны. Потом замок щёлкнул, дверь приоткрылась, и в щели показалось её лицо — заспанное, без грамма косметики, с растрёпанными волосами и очками в толстой оправе, которые она носила только когда работала за ноутбуком одна. — Макс? — она выглядела растерянной, почти испуганной. — Ты чего? Я же сказала, у меня монтаж, завтра вылет... — Ты забыла поесть, — он перебил её мягко, почти невесомо, и протянул вперёд пакет с едой. — И вот. Он достал букет из-за спины и протянул ей. Настя посмотрела на астры, потом на него, потом снова на цветы. Её губы дрогнули. — Астры? — голос сел до шёпота. — Откуда ты... Я тебе про них... — Ты говорила года три назад. На нашем первом совместном стриме, когда пили чай и отвечали на вопросы. Ты тогда сказала, что розы — слишком пафосно, а астры пахнут деревней и бабушкиным садом. — Максим пожал плечами, стараясь выглядеть непринуждённо, хотя внутри всё напряглось до предела. — Я запомнил. Конечно, запомнил. Я запоминаю всё, что ты говоришь. Каждое слово — улика. Настя молчала несколько секунд. Её пальцы дрожали, когда она принимала букет, и она нарочно отвернулась, чтобы он не видел её лица. Но он видел. Видел, как покраснели кончики ушей, как шевельнулись ресницы — она сдерживала слёзы. И это знание ударило под дых: она была настоящей сейчас. Уязвимой. А он пришёл не утешать — он пришёл побеждать. — Заходи уже, — пробормотала она, отступая в глубь номера. — Только у меня бардак. Максим шагнул внутрь и сразу почувствовал этот воздух — тяжёлый, спрессованный, пропитанный её запахом. На столе у окна стоял ноутбук с открытым проектом, валялись наушники, стояла пустая чашка из-под кофе. На кровати — смятое одеяло и подушка, на которой она, кажется, обнимала край, сворачиваясь калачиком. Он заставил себя не смотреть туда. — Садись, — Настя опустилась в кресло у окна, поставив букет на подоконник. — Я сейчас, только очки сниму, а то выгляжу как сова... — Не надо, — перебил он. Очень тихо. — Оставь. В очках она была ещё беззащитнее. И это разжигало в нём что-то тёмное, почти жестокое. Она замерла, руки зависли на полпути к лицу. И тогда он позволил себе то, ради чего пришёл — посмотрел на неё. По-настоящему, тяжело, не отводя взгляда. На её растрёпанные волосы, на бледное лицо с тонкими синими прожилками под глазами, на очки, которые сползли на кончик носа, делая её почти неузнаваемо трогательной. Не блогера «Anastasiz», не миллионницу, не «королеву контента». Просто девушку, которая не спала ночь и, кажется, боялась даже дышать в его присутствии. Он хотел её. Так, что сводило челюсть. И это желание пульсировало где-то внизу живота, когда он смотрел на её губы — сухие, искусанные, без помады. — Ты красивая, — сказал он, и эти слова прозвучали не как комплимент, а как констатация факта, от которой у неё перехватило дыхание. — Даже когда не выспишься. — Макс... — начала Настя, но он не дал ей закончить. — Давай есть, еда остынет, — Максим резко переключился на деловой тон, доставая контейнеры из пакета и расставляя их на журнальном столике. — Я без тебя не начну. Так надо. Не спугнуть. Тихо, спокойно. Сначала накормить — потом... Настя не двинулась с места. Смотрела на него — на его широкую спину, на то, как механически, почти нервно он раскладывает палочки, салфетки, соусы. И в какой-то момент её плечи дрогнули. — Ты поэтому приехал? — спросила она тихо. — Покормить меня? — А ты думала, зачем? — он обернулся и улыбнулся — той самой улыбкой, прежней, без тени хищника. — Устроить скандал? Закатить истерику? Нет, Насть. Сегодня я просто хочу, чтобы ты поела. Сегодня. Она села напротив, поджав под себя ноги. Взяла палочки, но к еде не притронулась — смотрела на него поверх столика, изучала, искала подвох. Он выдержал взгляд, хотя внутри всё скручивалось от напряжения. — Ты странный сегодня, — сказала она наконец. — Другой. — Такой, каким ты меня хотела бы видеть, — ответил Максим, и это прозвучало честнее, чем он сам ожидал. Потому что он и сам уже не понимал, где кончается стратегия и начинается правда. Настя опустила глаза, уставилась в тарелку, но всё же начала есть — маленькими кусочками, почти не жуя. Он не торопил, молчал, только иногда подливал ей чай из термоса, который предусмотрительно захватил. В номере постепенно налаживалась странная, хрупкая тишина — не враждебная, а почти домашняя. И это было опасно. Потому что в этой тишине он вдруг почувствовал, как что-то внутри него — то самое тёмное, жёсткое — начинает отступать, сменяясь другим. Желанием просто сидеть здесь, смотреть, как она жуёт, и знать, что она никуда не уйдёт. Нет. Не раскисай. — Макс, — позвала она, когда с едой было покончено. — Зачем ты это делаешь? — Что именно? — Всё, — она обвела рукой пространство — цветы, еду, его самого. — Ты не должен был. После того, что произошло... После того, как я на тебя кричала... Ты мог бы просто забыть. — Я ничего не забываю, Насть, — он откинулся на спинку стула, глядя на неё в упор. — И не хочу забывать. И ты не хочешь. Просто боишься себе в этом признаться. Настя вздрогнула, но не отвела взгляд. В её глазах впервые за долгое время не было ни злости, ни страха — только растерянность и почти детская беспомощность. И это снова ударило по нему, разбередило что-то глубокое, что он считал давно выжженным. — А если я не готова? — спросила она едва слышно. — Что тогда? Максим медленно поднялся, обошёл столик и опустился на корточки перед её креслом, оказываясь ниже неё, прямо у её ног. Взял её руки в свои. Ладони были холодными, пальцы дрожали. Он сжал их осторожно, давая ей возможность отстраниться. Она не отстранилась. И в этот момент у него внутри что-то щёлкнуло. Он смотрел на её руки в своих — узкие запястья, тонкие пальцы, синие прожилки под бледной кожей. И вдруг почувствовал не желание сжать их до хруста, не жажду обладания, а что-то другое, почти забытое: желание защищать. Сделать так, чтобы она больше никогда не дрожала. Ни от страха, ни от холода. Это было неправильно. Это ломало его стратегию. Но он не мог остановиться. — Тогда я буду ждать, — сказал он, и голос прозвучал хрипло, но не от возбуждения — от внезапной, острой нежности, которую он не планировал. — Не набрасываться, не давить. Просто быть рядом. Ты заслуживаешь, чтобы кто-то тебя ждал. Настя смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в какой-то момент её губы дрогнули — слёзы подступили к горлу, но она сдержалась. — Ты же врешь, — прошептала она. — Ты не умеешь ждать. — Умею, — сказал он тихо, и голос вдруг сел до хрипоты, впуская в слова что-то тёплое, почти интимное. — Я уже столько лет жду, Насть. Просто ты не замечала. Она вспыхнула мгновенно — краска залила щёки, шею, даже ключицы, и она опустила глаза, не в силах выдержать его взгляд. А Максим замер, он действительно хотел это сказать. И это было страшнее любого признания в желании, потому что это было правдой. Долгое время они сидели так — он на корточках, она в кресле, держась за руки. Максим чувствовал, как бьётся её пульс на запястье — часто, неровно. И знал, что выиграл этот раунд. Но победа отдавала горечью, потому что он больше не был уверен: это стратегия или он сам поверил в то, что говорит? Когда он поднялся, чтобы поправить выбившуюся прядь, Настя вдруг отдёрнулась — резко, испуганно, как от удара. Вскочила, отошла к окну, вжалась спиной в подоконник. — Не надо, — выдохнула она. — Пожалуйста. Я не могу... Не сейчас. Максим замер. Внутри всё заныло — от злости, от разочарования, от желания просто сгрести её в охапку и не отпускать. Но он сдержался. Кивнул, отошёл на шаг, давая ей воздух. — Ладно, — сказал он ровно. — Как скажешь. Он начал собирать пустые контейнеры, складывать их в пакет, чтобы уйти. И когда уже направился к двери, вдруг услышал её голос — тихий, почти незнакомый: — Макс. Он обернулся. Она стояла всё там же, у окна, обхватив себя руками за плечи, и смотрела на него так, будто он был её последним шансом спастись от чего-то страшного. — Спасибо, — голос предательски дрогнул. — За цветы. И за ужин. Я... Я правда рада, что ты пришёл. Максим кивнул, вышел в коридор и закрыл за собой дверь, прислонившись к стене спиной, сжимая в побелевших пальцах пакет с пустыми контейнерами. Сердце колотилось где-то в горле. Она не прогнала его. И это было частью плана. Но почему тогда в груди так саднило?

***

Он вернулся домой, когда Питер уже окончательно утонул в липкой апрельской темноте. В квартире пахло пустотой и остывшим кофе. Максим сбросил куртку на диван, прошёл на кухню, но пить не хотелось. Он стоял посреди комнаты, не зная, куда себя деть, и вдруг с отвращением понял, что всё ещё чувствует на кожей её испуганное тепло, а в пальцах — дрожь её рук. «Зачем я сказал, что ждал её? — пронеслось в голове. — Она же теперь подумает... Что подумает? Что я ненормальный? Что всё это время притворялся?» Чёрт. Он злился на себя — глухо, тяжело, с той особой злостью, которая не находила выхода. Сегодняшняя сцена в отеле вышла из-под контроля. Он пришёл с холодной стратегией, а закончил на коленях, сжимая её руки и выкладывая правду, которую не собирался открывать. Эта треклятая мягкость, этот момент, когда он посмотрел на её лицо — беззащитное, без косметики, с этими дурацкими очками — и что-то в нём переключилось. Он не должен был этого говорить. Не должен был смотреть так, словно она была не целью, а... кем-то большим. Максим заходил по комнате, как зверь в клетке, и вдруг поймал себя на мысли, что ему нужно занять руки. Прибраться. Навести порядок в комнате — может, тогда и в голове перестанет гудеть. Он начал механически собирать разбросанную одежду, протирать пыль с мониторов, двигать стулья, которые и так стояли ровно. Но мысли не уходили — только пульсировали где-то под рёбрами, напоминая о её запахе, о том, как она смотрела на него, когда он сказал: «Я уже столько лет жду. Просто ты не замечала». Глупо. Слабо. Непрофессионально. Руководствуясь скорее одержимостью, чем надеждой навести порядок, он зачем-то заглянул под диван — туда, куда она бросила своё чёртово худи, когда пришла. И нащупал пальцами что-то чужое — маленькое, кожаное, с холодной гладкой поверхностью. Он вытащил паспорт. Максим замер, разглядывая тёмно-бордовую корочку. Её имя, аккуратно выбитое золотом. Открыл на первой странице — и увидел Настю. Не ту, которая кричала на него в гостиной, и не ту, которая дрожала в номере, а ту, какой она была несколько лет назад: серьёзную, с широко раскрытыми глазами, ещё не наученную прятать эмоции за блогерской улыбкой. Максим провёл большим пальцем по её фото, и губы сами собой растянулись в усмешке — кривой, почти болезненной. — Завтра вылет, говоришь? — тихо произнёс он, и в пустой комнате его голос прозвучал как приговор. Сама судьба играет на его стороне. Но внутри не было торжества — только глухая, тянущая тяжесть. Он не должен радоваться этой находке. Он должен взять телефон, написать ей, отдать паспорт — и пусть летит. Если он такой «хороший», если он правда хочет просто быть рядом без давления — это единственно правильный шаг. Вместо этого он подошёл к рабочему столу, открыл верхний ящик и убрал паспорт внутрь, щёлкнув замком. Он не понимал, что с ним происходит. Сегодня в номере он был почти самим собой — тем Максом, который когда-то хотел её беречь, а не ломать. А теперь снова превращался в того, кто готов удерживать её любой ценой, даже грязной. — Чёрт, — прошептал он, закрывая глаза и упираясь ладонями в столешницу. Завтра она обнаружит пропажу. Завтра выселится из отеля и в панике поймёт, что не может улететь. И тогда она придёт к нему — к единственному, кому привыкла доверять, даже после всего, что он сделал. Он знал, что это неправильно. Что она придёт не по своей воле, а от отчаяния. Что он снова загоняет её в ловушку, притворяясь спасательным кругом. Но другой дороги он не видел. Или не хотел видеть. — Прости, — сказал он в пустоту, не зная, кому адресовано это слово — ей или себе. — Но в этот раз я тебя уже не отпущу.